Мне требуется два дня, чтобы изучить список.

Я бы рада сказать, что это потому, что некоторые пункты мне не знакомы и требуют серьезных изысканий, но на самом деле в списке лишь горстка вещей, о которых я раньше не слышала. Пришлось потратить время на Гугл, чтобы выяснить, что такое «шримпинг» — и в итоге ясности не прибавилось, — но что такое «сибийское седло», я знаю с тех самых пор, как научилась открывать инкогнито-вкладку в браузере.

Сексуальная извращенка, что тут скажешь.

Я так долго зависаю над каждым пунктом, потому что они требуют почти абсурдного уровня самоанализа. Я никогда не была в положении, когда могла бы честно признаться в своих фантазиях, и в результате я сама толком не знаю, в чем они заключаются. Моя сексуальная жизнь с Джошем была отличной: он заботился о том, чтобы у меня были все оргазмы, о которых можно мечтать, помогал мне чувствовать себя красивой и сексуальной, и мы много смеялись.

Тот раз, когда я слишком стеснялась сказать ему прямо, что у меня месячные, и использовала столько эвфемизмов, что он решил, будто у меня рак в терминальной стадии.

Когда он случайно купил презервативы с миньонами.

Его душераздирающий вопль боли после того, как я попыталась удовлетворить его руками через секунду после использования санитайзера... Всё в таком духе.

Но когда я попросила его быть со мной пожестче, он предложил обсудить это с моим психологом и узнать мнение специалиста:

— Хорошая ли это идея или, эм, что-то эдипово, что сломает тебе психику на ближайшее десятилетие?

После этого я пыталась притворяться, что у меня нет определенных желаний, а он пару раз без особого энтузиазма шлепнул меня по заднице.

Так что на это уходит сорок восемь часов, но в среду вечером я пишу Лукасу: «Готово».

И, наконец-то, сохраняю его номер в телефоне.

Мы решаем встретиться в тот же вечер. Потом — на следующее утро. Потом — на следующую ночь. И каждый раз он отменяет всё в последний момент. Единственное объяснение: «Кое-что срочное».

Я вижу его на тренировках, а значит, он не болен, не травмирован и не отчислен из Стэнфорда за преступления против общественной морали. Я начинаю подозревать, что он передумал — а потом он пропускает нашу встречу с Заком и доктором Смит.

— Он не присоединится к нам, — говорит она мне. — Упомянул что-то о… капитанских делах? К сожалению, не о хлопьях «Cap'n Crunch». Боже, сто лет их не ела.

Она на мгновение закусывает губу, пишет «Купить Cap'n Crunch» на одном из своих стикеров, а затем в течение сорока пяти минут без остановки громит биологию рака.

Я не получаю вестей от Лукаса до вечера пятницы, после тяжелой тренировки, которая оставляет меня в скверном настроении. Мы с Пен одни в раздевалке, и я так долго пытаюсь распутать волосы, что у меня ноет всё тело.

— Есть планы на вечер? — спрашивает она.

Я качаю головой. Потом добавляю:

— У меня есть эти… упражнения, которые велел делать психолог.

— О? — Её взгляд ловит мой в зеркале. Она наносит тональный крем, что для ухода после тренировки — уровень необычайный. — Для чего?

— Для моих самых неблагодарных детей, — вздыхаю я, видя её недоумение. — Для моих прыжков внутрь.

Её глаза расширяются от понимания. Я не обсуждала свои проблемы ни с кем из команды, но Пен — мой партнер по синхрону, и она не могла не заметить, что мы не отработали ни одного прыжка внутрь.

Я не против. Я знаю, она понимает — то, как наш мозг иногда дает сбой.

— Что за упражнения?

— В основном визуализация. Цель — «перепрошить» мозг. Заменить негативные чувства, которые у меня автоматически возникают при определенных прыжках, на нейтральные.

Всё, что мне нужно, — это самый базовый, самый паршивый прыжок внутрь. Планка так низка, что она уже под землей, вместе с репой.

Пен откладывает кисть. Она тянется и сжимает мою руку, и я обожаю, просто обожаю её за то, что она не говорит чушь вроде: «Ты справишься. Верь в себя. Это проще простого. Мысли позитивно». Она просто молча рядом, её зеленые глаза полны понимания и сострадания, в котором нет ни капли жалости. Это всё, что мне нужно.

Я сжимаю её ладонь в ответ. В горле встает ком, и мне приходится сглотнуть, прежде чем спросить:

— А ты? Какие планы?

— Вообще-то… — Её губы дергаются. — Я встречаюсь с Красавчиком-Учителем. Он… готовит мне ужин. Ванди, пожалуйста, верни челюсть на место.

Я пытаюсь. Это нелегко.

— Как прошли прошлые выходные?

— Хорошо. Отлично. Мы болтали. Говорили о жизни. Целовались. Ну, всякое такое.

Я то ли ахаю, то ли смеюсь, в полном восторге:

— Вы целовались.

— Надо же было тебе зацепиться за единственный пункт «не для детей» в моем списке.

Но она хихикает, явно окрыленная. Мы обе прислоняемся плечами к зеркалу, глядя друг на друга.

— Мне правда, правда нравится быть с ним, — говорит она тихо и серьезно. Её улыбка немного гаснет, но она не грустит. — Думаю, это было правильное решение — расстаться с Лукасом.

Теперь моя очередь сжать её руку:

— Я так рада, что ты счастлива.

Когда у неё звонит телефон, она лихорадочно собирает вещи, быстро обнимает меня на прощание и исчезает в вихре энергии, которая так ей идет. Я не могу перестать улыбаться даже после того, как она уходит.

И я снова не рассказала ей о нас с Лукасом.

Я пыталась в понедельник, когда список жег мне карман шорт. В среду, когда мы застряли перед «Эйвери», обмениваясь историями о школьных прыжках. Сегодня за завтраком, когда я помогала ей с органической химией, пока она вычитывала моё эссе по английскому.

«Расскажи ей», — приказывала я себе.

Но рассказать что? Что мы с Лукасом, возможно, обмениваемся анкетами формата А4? Чтобы, может быть, вступить в сексуальные отношения, если мы совместимы, если это впишется в наше расписание, если он не передумал, если не нашел кого-то другого? Всё это настолько гипотетично, что говорить об этом сейчас — значит навлекать беду.

Я иду домой, гадая, не выкинет ли Марьям свой обычный номер, если застукает меня посреди упражнения на визуализацию: отрежет два ломтика огурца и шлепнет мне на закрытые глаза. Сообщение, которое я получаю, заставляет меня замереть посреди тротуара на Стэнфорд-Уэй.

«Свободна?» — это Лукас. Пульс частит, но быстро выравнивается. Я склоняю голову и печатаю:

СКАРЛЕТТ: В Швеции взимают плату за каждое слово в смс?

ЛУКАС: Там наценка за эмодзи, но для тебя я сделаю исключение:

ЛУКАС: 🫡

Я смеюсь в голос — резкий звук, заставляющий меня оглянуться по сторонам, чтобы убедиться, что никто не заметил.

ЛУКАС: Ты свободна сегодня, Скарлетт Вандермеер?

СКАРЛЕТТ: Для человека с правильной грамматикой? Всегда.

ЛУКАС: Жду в Грине через десять минут.

Почему он хочет встретиться в библиотеке? Это по проекту доктора Смит? Я… неправильно всё поняла?

Когда я прихожу, он уже стоит у стены рядом с лифтом — глаза закрыты, мощная шея, эти неуместные веснушки. На нем черные джоггеры и красная футболка, снова почти точная копия моего наряда, и он выглядит… усталым. Что-то среднее между любопытством и восхищением заставляет меня остановиться и понаблюдать за ним — за ним и за той энергией, что вибрирует вокруг него.

— Это тот парень, который выиграл Олимпиаду… пловец? — шепчет какой-то парень своему другу.

Три девушки проходят мимо него в противоположном направлении, бросая взгляды, которые становятся всё менее скрытными.

Я бы не отказалась от пары титулов NCAA, не говоря уже об Олимпиаде, но не думаю, что завидую этой стороне успеха Лукаса. Постоянное внимание. Поверхностное восхищение от людей, которые вспоминают о существовании плавания раз в четыре года.

— Привет, — говорю я.

Его глаза открываются медленно, словно возвращаясь к жизни. На мгновение он выглядит настолько изможденным, что мой первый инстинкт — закричать: «Иди домой, в постель, немедленно!» Но затем его губы изгибаются в улыбке просто потому, что я здесь, и сердце падает куда-то в живот.

— Пойдем.

Я молча следую за ним в комнату для занятий. Стеклянные стены не дают особой приватности. Они все так построены — полагаю, потому что у библиотекарей есть ученые степени и дела поважнее, чем разнимать лапающих друг друга подростков. Или убирать использованные презервативы.

Я замираю у стула, не спеша садиться. Смотрю, как Лукас достает из рюкзака сложенный листок бумаги, бросает его через стол в мою сторону и встает напротив.

Мне мгновенно становится то жарко, то холодно.

— Почему библиотека? — спрашиваю я, не сводя глаз с бумаги.

— Мы могли бы пойти ко мне, но я решил, что ты не захочешь, чтобы Кайл и Хасан нас подслушивали.

Я киваю, пытаясь осознать тот факт, что его список — прямо здесь. Я могу протянуть руку, взять его и узнать.

— Скарлетт. — Лукас наклоняется вперед, явно забавленный. — Мы же говорили об этом.

— О чем?

— Тебе нужно дышать.

Я резко вдыхаю. Наполняю легкие.

— Точно, да, я в порядке. Я… что мне нужно делать?

— Прежде чем мы начнем, я хотел бы кое-что узнать.

Я снова кошусь на сложенный листок.

— Да?

— Что случилось с твоим отцом?

Мои глаза вскидываются к его. Такое чувство, будто он схватил меня за горло без предупреждения.

— С моим отцом? Какое это имеет отношение к делу? — В голову приходит ужасная мысль. — Пожалуйста, только не говори мне, что ты ищешь какую-то глубокую травму прошлого, чтобы объяснить мои вкусы.

Он выгибает бровь:

— Думаю, ты могла бы проявить ко мне чуть больше уважения.

— Тогда почему?

— Ты не обязана рассказывать. Это не принципиально. Но у тебя явно есть триггеры, и понимание того, что произошло, поможет мне их избегать.

Лукасу не нужна вся история для этого. Но мы уже были так открыты друг с другом, что я не против, чтобы он знал. И мне нечего стыдиться. Поэтому я расправляю плечи, встречаю его взгляд и стараюсь говорить максимально сухо.

— С годами мой отец становился всё более жестоким по отношению и ко мне, и к мачехе. К концу он отслеживал все наши перемещения, контролировал общение, изолировал нас от остального мира и друг от друга. Он унижал нас. Критиковал. Орал без причины. Контролировал финансы. Я не знаю, как всё стало настолько плохо, помню только, что это происходило постепенно. Барб и я мастерски притворялись, что всё нормально, что у папы просто полоса неудач. А потом, когда мне было тринадцать, Барб забрала меня из школы. Я начала плакать и умолять её не везти меня домой, и она решила положить этому конец. Ушла от отца, добилась опеки, отправила нас обеих к психологу.

Годы ужаса, сжатые в несколько десятков слов. Годы, в которые моим единственным убежищем были прыжки в воду.

— Обычно я справляюсь со своими триггерами. Мне не нравится повышенный тон, но это не жесткий запрет. И на самом деле мне нравится, когда со мной обращаются грубо. Контроль. Дисциплина. До тех пор, пока это происходит в определенных рамках.

По его глазам я вижу, что он понимает. Это отзывается в нем так же сильно, как и во мне.

— Но одна вещь, которую делал отец… — Я отвожу взгляд. — Унижение как фетиш существует, и я никого не осуждаю… но если ты захочешь назвать меня уродливой, или мерзкой, или никчемной…

— Господи, Скарлетт.

— …тогда у нас, вероятно, ничего не выйдет.

— Эй. — Он приподнимает мой подбородок. — Посмотри на меня.

Я и так смотрю, хочется сказать мне. Но я и не заметила, как опустила взгляд в пол.

— Мне неинтересно унижать тебя. Ни в каком виде. Поняла?

В его глазах нет разочарования — только обещание. Он не отпускает меня, пока я не киваю, а когда пальцы исчезают, я сглатываю. Достаю телефон из кармана. Осторожно, надеясь, что он не заметит дрожь в моих руках, снимаю чехол.

Увидев спрятанный там листок бумаги, он слабо улыбается:

— Охраняешь под боком, да?

Я кладу его на стол рядом с его листком. Я не знаю, как объяснить это вязкое, щекочущее, рождающее счастье тепло, которое разливается по моим венам каждый раз, когда я думаю, что список там. Все мои секреты. Все его вопросы. Потенциал этой невероятной, головокружительной, острой штуки между нами — всегда рядом с моим телом.

— Как мы это сделаем? — спрашиваю я. Голос слишком срывается, чтобы звучать по-деловому. — Положим их рядом и сравним или…?

Он протягивает руку и берет мой листок, разворачивая его прежде, чем я успеваю закончить мысль. Его глаза быстро сканируют страницу. В его движениях нет суеты или спешки, но наблюдение за ним ощущается как стихийное бедствие — что-то неумолимое, свидетелем чего мне позволено быть, но во что я не могу вмешаться.

Я переминаюсь с пятки на носок, пока он читает. Маленькая комната сжимается вокруг нас. Воздух становится тяжелым и жарким, как мои щеки.

«Возьми его список», — приказываю я себе. — «И прочитай. Сравняй счет».

Но я не могу. Это тот же вид леденящего кровь, парализующего мышцы ступора, который охватывает меня при попытке прыгнуть внутрь.

А вдруг — ничего не выйдет. А вдруг — я снова всё испорчу. А вдруг — мне дают шанс, а я его разбазариваю. Вдруг я недостаточно хороша.

— Я еще не… — Я тереблю волосы. — Я немного экспериментировала с бывшим, но многого из этого никогда не делала.

Он знает. В анкете есть отдельная колонка для опыта, которую я заполнила. Я выполнила задание. И всё же я продолжаю лепетать:

— Там есть пара вещей, которые… Они зависят от того, как ты захочешь к ним подойти. Я поставила рядом с ними звездочки.

Он опускает бумагу и смотрит на меня поверх нее — пугающе нечитаемо. Я переступаю с ноги на ногу.

— И я не совсем поняла, что…

Договорить мне не дают. Потому что Лукас Блумквист делает широкий шаг, вжимает меня в стену и целует.