— Почему вы избрали себе такую опасную профессию, Пётр? — тихо спросила Татьяна Сергеевна, медленно помешивая крохотной ложкой свой кофе.

Я задумчиво хмыкнул и обвёл взглядом кафешку, в уголке которой мы с матерью Пашки скромно примостились. Вряд ли женщина знает, что здесь я лишь простой рядовой специалист финансового отдела фармакологической компании. Наверняка она думает, что я, как и Кочетков, состою в службе личной безопасности. Потому и ответа ждёт соответствующего.

— Скорее это она меня выбрала, — произнёс я, погружаясь воспоминаниями в те далёкие дни из прошлой жизни, когда я, будучи молодым и дерзким дембелем, пришёл на пункт первичной аттестации Комитета.

По сути, мне после армии и возвращаться некуда было. Известие о том, что съехавший с катушек пиромант сжёг дотла целый гектар в частном пригородном секторе, где проживала моя семья, догнало меня за три месяца до окончания срочной службы. Тогда даже на похороны родителей не удалось попасть, поскольку наша рота пропадала на боевом слаживании в полях да лесах. А чёрная весть терпеливо дожидалась моего возвращения в канцелярии воинской части.

Для молодого меня, ещё не знакомого настолько близко со смертью, это стало тяжёлым потрясением. Однако вопрос выживания вынудил собрать волю в кулак и озадачиться поиском своего места на гражданке.

По сути, у меня не было тогда выбора. Вернее был, но пролегал по одним и тем же колеям. Либо остаться в войсках, либо примерять серый мундир. Ну или попытать счастья в рядах бойцов Комитета ликвидации аномальных инцидентов. Исходя из того, что в душе у меня тогда полыхала жажда мщения, то неудивительно, что я избрал именно последнюю стезю.

С годами я, конечно, перегорел, и угли моей жгучей ненависти рассыпались в серый прах. Но на её месте осталась выжженная просека, с которой я не мог уже свернуть. Истребление демонов превратилось для меня из акта возмездия в безусловный рефлекс. Я просто не умел жить иначе. И обучаться чему-то новому у меня не было ни сил, ни желания.

Но, естественно, поведать обо всём этом собеседнице я не мог. Да и не хотел, раз уж на то пошло.

— У вас сейчас такой взгляд, будто вы не здесь, а где-то очень далеко, — как-то умудрилась Татьяна Сергеевна рассмотреть в моей вечно хмурой физиономии отголоски чего-то ещё. — Простите, я не хотела бередить ваши раны.

— Да не обращайте внимания, просто задумался, — натянуто улыбнулся я, заставляя себя встряхнуться.

— Можно задать вопрос?

— Конечно, — кивнул я, хотя внутренне несколько насторожился.

— Вы для Паши большой авторитет, и ваше слово для него значит очень много. Как он справляется со своей службой по вашему мнению? Ответьте честно, как его старший соратник. Вы довольны им?

— Хорошо справляется. И я об этом ему прямо говорил.

Татьяна Сергеевна грустно улыбнулась:

— Меня сейчас разрывает от двойственности. С одной стороны, я горжусь сыном. А с другой, надеялась, что он всё же найдёт себе более мирную и спокойную профессию. Хотя, где ещё ему такую хорошую зарплату назначат…

— Не уверен, огорчу вас или обрадую, но Павел не из тех, кто просто работает за зарплату, — посмотрел я женщине в глаза. — Он руководствуется не положениями своего контракта, а личными убеждениями. И поверьте, они у него очень правильные.

Собеседница взглянула на меня с выражением искреннего удивления. Словно никак не ожидала услышать подобные суждения.

— Надо же… — поражённо выдохнула она. — Ни в жизнь бы не подумала, что вы Пашу так хорошо понимаете. Теперь мне ясно, почему он…

Татьяна вдруг сжала губы в тонкую линию, будто поймала себя на том, что сболтнула лишнего. Но я всё равно на всякий случай уточнил:

— Почему он… что?

— Нет-нет, забудьте, это я так… просто мысли вслух, — неестественно рассмеялась мать Кочеткова. — Давайте сменим тему.

Следующие полчаса мы с женщиной болтали обо всяких незначительных мелочах. Я нарочно избегал упоминаний о Пашкином ранении, но если разговор всё же сворачивал в эту сторону, то старался внушить собеседнице мысль, что всё будет хорошо.

Чтобы отвлечь Татьяну Сергеевну от переживаний о сыне, поведал несколько курьёзных историй со службы. Как один боец у нас полюбил прятаться в архиве, чтоб вздремнуть, и его там заперли почти на сутки. Или как мы с Захаром чуть служебную тачку в болоте не утопили.

Как-то нежданно всплыло воспоминание, как штурмовики «серых» не распознали в моём напарнике комитетского в самом начале службы. Тогда его отметелили и запихали в кутузку. Ох, до чего же Николай их невзлюбил после этого…

Ну или как Рушко, исполняя очередную блажь кого-то из комиссариата, приказал всем оперативникам и ликвидаторам ездить на вызовы строго по форме. А мы с парнями назло ему норовили каждый новенький комплект замордовать так, чтоб восстановлению не подлежал. Начальник, когда в отчёте за месяц увидел, сколько казённого шмотья один только мой отдел перевёл, чуть дуба не дал.

А самое смешное, что придраться не к чему было. Ну да, а что поделать? Опасная служба у ликвидаторов. Всякое случается. Короче, так и не прижилось это новшество.

Татьяна Сергеевна сначала просто слушала. Изредка похихикивала. Потом уже и сама включилась в разговор, не стесняясь задавать вопросы или рассказывая что-то своё.

— Ой, Пётр, интересные у вас истории, спасибо вам, хоть помогли немного развеяться, — тепло поблагодарила меня мама Павла. — Даже и не знаю, в каком настроении я бы домой возвращалась. А тут на сердце как-то полегчало. И уже не так сильно переживаю.

— Ерунда, мне не трудно, — сдержанно улыбнулся я.

— Я сначала не хотела говорить, но сейчас, пожалуй, скажу, — решительно тряхнула головой Татьяна. — Считаю, что вы хороший человек, и вам можно доверить секрет.

— Вы так думаете? — без особого энтузиазма воспринял я эту инициативу.

— Несомненно! Я просто вижу, почему мой сын так к вам привязался. Понимаете, мы очень рано потеряли папу. Паше тогда было всего одиннадцать. И бо́льшую часть жизни он рос без отца, отчаянно в нём нуждаясь. Я, к сожалению, ни с кем так и не сошлась. Поэтому главенствующая роль в семье пустовала. Но в последние недели мне показалось, что Павел изменился. Я сперва тревожилась, боялась, как бы не случилось чего. Но потом догадалась — он просто нашёл для себя человека, который стал ему опорой. Той самой, что ему так не хватало в детстве и юности.

Мне было трудно понять, как реагировать на такое откровение. Но одно я мог сказать совершенно точно — оно меня совсем не радовало. Татьяна Сергеевна не ведала, что её сын однажды едва не увяз в Бездне. И уж тем более она не имела понятия, что мой палец в тот момент уже лежал на спусковом крючке «Самума».

Интересно, как бы она охарактеризовала меня, узнав об этом эпизоде? Не уверен, что остался бы для неё «хорошим человеком…»

— Я понимаю, что моё отношение к собственному ребёнку слишком предвзято, но всё же прошу вас, Пётр, присмотрите за ним, ладно?

Татьяна Сергеевна накрыла мою ладонь своей и крепко сжала. В её немного печальных глазах плескалась такая искренняя надежда пополам с доверием, что я не смог отказать. Однако на сердце поселилась свинцовая тяжесть, от которой становилось трудно дышать.

Да, раньше мне часто доводилось сообщать матерям о гибели их детей. Но всё же дистанция так или иначе сохранялась, и я оставался простым вестником. А тут меня будто бы затянуло в водоворот чужой судьбы. Не желая того, я стал для Пашки тем, кем не имел права называться.

И что ещё хуже — позволил Татьяне поверить, будто я действительно могу защитить её сына…

* * *

— Как нога, Толян?

— Херово… тюкает постоянно, сплю хреново.

— Ну тебе хоть повезло, что кости не задело. Пашке в этом плане гораздо хуже.

— Ой, Андюха, вот помолчал бы уж, да? Кому повезло, так это тебе! — огрызнулся Анатолий. — Ты сам-то маслину хоть раз ловил?

— Не-а, — помотал головой кривоносый.

— Ну вот. А я уже не первый раз стреляный. В курсе, что такое вторичный некроз?

— А то! На основах тактической медицины рассказывали.

— Значит, ни хрена ты не знаешь! Рассказывали ему, блин… пока на собственной заднице не прочувствуешь, не поймёшь! — проворчал Анатолий. — Когда раневой канал чистят от омертвевших тканей, это незабываемые ощущения.

— Поверю на слово, — криво ухмыльнулся Цепков и приложился к бутылке с пивом.

В несколько крупных глотков он её ополовинил и с сожалением отметил, что на сегодняшний вечер ему этого количества пенного явно не хватит. Но больше пить, увы, нельзя. Завтра на дежурство.

— Тебя менты расспрашивали про фарш, в который Мороз трупаков покрошил? — резко сменил тему Андрей.

— Угу…

— И что ты им сказал?

— Что ничего не успел понять, всё произошло слишком быстро, ни хрена не видел, да и вообще ни в чём нельзя быть уверенным, когда речь идёт об одержимых. А ты?

— Ну и я что-то вроде того проблеял, — признался Андрей. — Но вообще-то меня это сильно напрягло…

— Что именно? — не понял Толик.

— То, что Мороз меня заставил отпиленный мертвячий мосол с собой таскать, хотя сам мог проблему решить за один взмах руки. Тьфу, сука, ты не представляешь, какой этот обрубок мерзкий был… ещё и шевелился…

— Да правда, что ли⁈ — излишне эмоционально отреагировал товарищ. — Ты, Цепков, кажется, забыл, что это я вас водил по тому сраному моргу, да⁈ Я всю ту дичь через себя пропустил, как будто лично в каждом вспоротом брюхе покопошился! Врубаешься, Андрей⁈ Это хуже, чем с башкой нырнуть в гнилую трупную юшку!

— Да всё-всё, не заводись! Ты чё так газанул? — примирительно выставил ладонь собеседник. — Понял я! Просто… кхм… я ж ещё не смог туда дорогу найти. Поэтому не знаю, как оно там, в Бездне этой…

— Ой, лучше и не знать, нахер…

Коллеги немного помолчали, варясь в собственных переживаниях. А потом Андрей снова спросил:

— Как думаешь, что это за сила у Мороза?

— В душе не гребу, — грубовато отозвался Толик.

— И узнать не хочешь?

— Не особо.

Цепков сосредоточено почесал кончик своего скособоченного носа и нахмурился:

— Чё-то я не понимаю тебя, Толян. Когда Бездна впервые коснулась нас, ты моросил без умолку. Всех задолбать со своим трындежом успел. А сейчас, увидев такое, вдруг стал гаситься.

— Потому что очкую я, Андрей, — предельно серьёзно проговорил собеседник. — Прям до тошноты, вот как страшно. Сначала бесился, думал, что у Мороза есть простое и логичное объяснение, которое расставит всё по своим местам. Но потом вдруг понял, что его нет даже у него. Он просто привык и воспринимает эту чертовщину как данное. Теперь я тоже так хочу. Потому что устал уже ворочаться ночами и думать о демонах, Преисподней и о том… о том, что ждёт нас в конце жизненного пути.

— Ты веришь Морозу? — отставил недопитую бутылку Цепков.

— Да, — без колебаний кивнул Толик.

— Почему?

— Потому что когда я смотрел на мир через Бездну, то не мог проникнуть в ваши мысли. Но всё же какие-то вибрации чувствовал. Блин, это сложно словами описывать, Андрюха, но я будто бы улавливал то, что вы сами от себя прятали. Вот ты, к примеру, чуть прям там не обоссался…

— Да пошёл ты, Садчин! Не было такого! — полыхнул возмущением Цепков.

Анатолий лишь грустно усмехнулся и посмотрел на собеседника таким пронзительным взглядом, что тот не выдержал и отвёл глаза.

— Я же говорю, даже сами себе вы не хотите до конца признаваться в том, что испытывали при виде напирающей нежити, — заметно понизил голос Толик. — Боятся — это нормально. Все мы там фонили таким, о чём никому не хотелось бы рассказывать.

— Ой, ладно, забей, — отмахнулся Андрей, предпочитая не ввязываться в спор. — Ну а что Мороз тогда? Его ты как видел?

— Ровно таким же, каким он кажется в жизни, — туманно изрёк Анатолий. — Монолитная глыба. Если Бездна ищет щель, чтобы залезть тебе под кожу, то за Мороза она попросту не может зацепиться. Бугров как сплошной задубелый шрам, к которому и комар носа не подточит. Если честно, то я предпочитаю не задумываться над тем, что ему пришлось пережить, чтобы стать таким.

— Но почему он тогда заставил нас проходить через всю эту мерзость, если мог покрошить ходячую мертвечину в винегрет за секунду? — мрачно спросил Цепков. — Из-за этого Пашку чуть не завалили.

— Потому что он нам не нянька, а вожак, — твёрдо произнёс Толик. — Морозу не нужны такие, кому надо подтирать сопли и за кого придётся делать всю работу. Он разыскивает тех, кто самостоятельно сможет сопротивляться аду. Но даже так он старается находиться рядом и поддерживать нас. Как старый волк, который обучает молодняк брать след. Пока мы бегаем и тычемся носами в это дерьмо, он контролирует каждый наш шаг. Даёт привыкнуть к запаху смерти. Врубаешься?

Вместо ответа Андрей снова схватил бутылку с пивом и в один присест влил в себя.

— Что-то подобное говорили про Мороза и Паша, и Матвей, — отстранённо подметил Цепков.

— Жалеешь? — вдруг спросил Толик.

— О чём?

— О том, что не ушёл из спортзала, когда нас там построили. Что не соскочил до того, как мы пересекли Рубикон.

— Не знаю… а ты? — посмотрел на собеседника Андрей.

— Вот и я теперь не знаю… Сначала думал, благое дело буду делать. А сейчас у меня складывается ощущение, что наша помощь обществу и в хер не гудела. Вспомни, как пацанов с Морозом на Новый год в обезьянник закрыли. Это ли благодарность?

Парни прервали беседу, поскольку на кухню вышла жена Анатолия и окинула взглядом пустующий стол.

— А вы чего на голодную сидите, ребята? Хоть бы перекусили чего-нибудь. Может вам салатик сделать? Или хлебушка с чесночком поджарить? — предложила она.

— Да что-то кусок в горло не лезет, зай, — отказался Толик.

— Угу, зато пивище лезет, — насмешливо фыркнула супруга.

— Кать, это ж всего одна бутылочка! Она мне как слону дробина! — начал оправдываться Андрей. — Всё равно что воды попил.

— Вот так и становятся алкоголиками, — назидательно подняла палец хозяйка. — Но ладно, люди все взрослые, сами разберётесь. Я вообще зашла сказать, чтобы ты, Толясик, таблетки свои выпить не забыл.

— Да я помню, зайка, что ты! У меня даже будильник заведён, — усмехнулся Анатолий. — Уже жду не дождусь, чтоб обезболивающим закинуться.

Удовлетворившись таким ответом, женщина ушла, снова оставив коллег наедине.

— Ладно, Толясик, мне тоже чалить пора, — издевательски хохотнул Андрей.

— Назовёшь меня так при пацанах, нос в другую сторону сворочу, — пригрозил собеседник.

— Ага, догони сначала, — выразительно глянул Цепков на вытянутую ногу товарища, покоящуюся на табурете.

— Ха-ха, ну ты и сучара, — рассмеялся Толик.

— Да я ж шуткую, — тоже улыбнулся гость.

— А то я не знаю. Ладно, пошли, провожу тебя.

— Куда намылился⁈ Сиди, ка́лич! С твоим костылём только подрываться! — попытался остановить соратника Андрей.

Но Анатолий его не послушал. Упрямо проворчав себе под нос: «Не хрустальный, не разобьюсь», он с кряхтением встал и захромал в прихожую.

— Береги себя, Андрюха, — тихо проговорил он, выпуская гостя за порог.

— И ты себя, Толян…