У нас улица Славы – место известное.

Раньше звалась она Третьей улицей и была самой бедной в городе. Летом 1983 года залетный воришка стащил с балкона Ван Айго кроссовки «Ураганы», что сушились на солнце. Сам Ван Айго в этот момент мылся в душе. Сквозь запотевшее стекло увидел, как его белоснежные (мелом натертые!) «Ураганы» вдруг – раз! – и исчезли. С намыленной головой, натянув на мокрое тело трусы, он бросился вдогонку.

Вечером зной ослабел, и все жители вышли на улицу. Соседи с изумлением наблюдали, как мальчишка с кроссовками в обнимку несется по переулку, а за ним – полуголый Ван Айго.

– Ловите вора… кроссовки! – захлебывался он, спотыкаясь о разбитые плиты.

На Третьей улице народ встрепенулся – летним вечером, когда делать нечего, поимка вора оказалась отличной забавой. Вся улица разом поднялась, вливаясь в грандиозную погоню. Только что закончившие смену рабочие, хозяйки с авоськами, родители с детьми из садика – хоть все и не понимали, в чем суть, но не устояли перед эпическим размахом происходящего.

В мгновение ока Третья улица превратилась в сумасшедший водоворот: визг детей, лай собак, перья из разорванных подушек, которые старуха Ли почему-то выбросила на улицу именно в этот момент. Ван Айго не вернул свои «Ураганы» – все закончилось тем, что на асфальте осталась дюжина потерянных тапок, а несколько детей потеряли родителей в толчее и горько рыдали.

Но главной неожиданностью стали две банды спекулянтов, как раз менявшие ковры на углу. Увидев сотню орущих «Держи вора!» граждан, перекупщики в панике бросились наутек вместе с воришкой – и были задержаны как сообщники.

Это стало самым масштабным в истории города С. случаем задержания преступников с поличным.

Начальник районного управления общественной безопасности, впечатленный активностью жителей Третьей улицы в поддержании правопорядка, предложил муниципалитету переименовать ее в улицу Славы – и в память о событии, и в награду.

Как раз в это время в городе С. проводилась масштабная реконструкция, так что переименование прошло без затруднений. Менее чем через две недели на перекрестке уже стояла табличка «улица Славы», а на каждом доме появились золотистые номерные знаки «улица Славы, дом XX».

В те времена честь ценилась выше жизни, не говоря уже о чести целой улицы. И с того дня «прославили» не только саму улицу, но и всех ее жителей. Пусть здесь по-прежнему питались скромно, жили от зарплаты до зарплаты, парни не могли найти жен, а девушки – мужей, но духовный облик людей на улице Славы стал иным. Казалось, что табличка у ворот висит на шее у каждого жителя, придавая лицам золотистый отблеск. Слава, о слава!

Воришку, укравшего те кроссовки, приговорили к смертной казни с немедленным исполнением во время кампании «жестких ударов» 1983 года[18].

* * *

Времена изменились. Не успели оглянуться, как наступил XXI век. Город С. преобразился до неузнаваемости: повсюду выросли небоскребы, улицы стали широкими и просторными. Теперь не нужны стали талоны на рис и мясо, а лечение и медикаменты больше не оплачивались предприятиями в полном объеме. Рабочие перестали быть объектом всеобщей зависти, а тех, кого раньше называли «спекулянтами», теперь величали «боссами». Для большинства честь и слава превратились во что-то абстрактное и необязательное. Настоящее – это хрустящие купюры в кармане. Честь? Разве она накормит? Оплатит обучение ребенка? Обеспечит двухкомнатной квартирой? Только не для жителей улицы Славы.

Пока город менялся с головокружительной скоростью, улица чудесным образом сохранила свой прежний облик. А вместе с ним уцелела и старая традиция – ставить честь выше жизни.

Большинство здешних жителей честно трудятся на заводах – без халтуры и прогулов. Есть школьные учителя – такие же ответственные и преданные своему делу. Конечно, появились и мелкие предприниматели: одна семья держит лапшичную, другая торгует фруктами. Цены умеренные, обмана нет. Все-таки это улица Славы – как тут можно заниматься мошенничеством и потом смотреть людям в глаза?

Но и на улице Славы есть своя головная боль – местный дурачок.

Никто не мог сказать точно, когда он появился. Словно в одночасье, среди добродушных лиц жителей улицы возникло новое – перекошенное, покрытое грязью. Сначала все решили, что это просто бродяга, проходящий мимо. Добрая старушка Чэнь даже дала ему пару пампушек и соленых овощей. Наевшись, дурачок завалился спать в зеленой зоне, а проснувшись, исчез. Но на следующий день он снова объявился – сидел у обочины, с аппетитом жуя кусок сахарного тростника. Жители улицы Славы заметили его, но никто не придал этому значения. Некоторые даже порадовались про себя: «Видите, даже дурачок потянулся к нашей славе!»

Прошел месяц. И постепенно люди заподозрили неладное.

Дурачок явно не собирался уходить. Он обосновался здесь всерьез и надолго. В какое бы время ни вышли жители на улицу – он тут как тут. Стоит у дороги, задирает рваную майку, чешет грязный живот и ухмыляется каждому прохожему.

Весь его день состоял из двух занятий: спать и сидеть на корточках, бормоча что-то муравьям. Если кто-то начинал беседовать на улице – он тут же подходил поближе. С улыбкой переводил взгляд с одного на другого, словно понимая суть разговора. Но хуже всего было то, что тетушка Лю застала его сидящим на клумбе со спущенными штанами. Он ловил вшей и с каждым раздавленным насекомым радостно орал:

– А-а-а!

Но ведь это же улица Славы! Как здесь мог появиться дурачок? Это же полный диссонанс!

При виде него жители улицы Славы начали хмуриться. Никто больше не подавал ему еды, не заговаривал с ним. Каждый надеялся, что он проявит понимание и уйдет, чтобы улица наконец вернулась к своему прежнему благопристойному облику.

Но дурачок продолжал бродить по улице Славы день за днем. И что удивительно – даже растолстел. Беззаботный, бесхитростный, но живущий, казалось, вполне счастливо.

Люди начали втайне ждать зимы. В лютые морозы, без теплой одежды и крыши над головой – может, он уберется наконец?

Холода действительно пришли. Но дурачок по-прежнему появлялся на улице каждый день. С одной лишь разницей: теперь на нем была новенькая солдатская шинель. Ее карманы всегда были туго набиты: то половинка печеного батата, то вареный початок кукурузы. А с появлением шинели у дурачка появилось и новое развлечение – отдавать честь каждому прохожему. С торжественным выражением лица, с безупречной выправкой. А потом он плюхался на обочину и начинал с аппетитом поглощать свой батат или кукурузу.

Наступил конец года. Жители, закупая продукты к празднику, ворчали:

– Новый год на носу, а этот дурак даже не собирается к родителям! Готовы уже скинуться ему на билет…

Хозяин лапшичной, старик Сунь, не выдержал – подал дурачку полмиски пельменей. Пока тот чавкал, Сунь спросил:

– Эй, дурак, домой на праздники поедешь?

Дурачок увлеченно жевал. Сунь повторил вопрос трижды – ноль реакции.

Закончив, дурачок осклабился и сунул пустую миску обратно:

– Давай еще.

– Да иди ты к черту! – рявкнул Сунь, выхватывая посуду.

В новогоднюю ночь вся улица лепила пельмени и смотрела праздничный концерт. После скетча Чжао Бэньшаня[19] жители высыпали на улицу – запускать хлопушки, встречать Бога богатства[20], обмениваться поздравлениями. Дурачок тоже был тут – уплетал полмиски пельменей непонятного происхождения. Молодежь специально взрывала петарды у него под носом – пытались спугнуть. Не сработало. Напротив – при каждом хлопке дурачок оживлялся, махал грязными жирными руками, подпрыгивал. А когда в небо взмывали фейерверки, он вообще терял голову – орал «а-а-а!», следя за рассыпающимися огнями.

Видя его восторг, люди быстро разозлились.

– Петарды нынче дорогие! Тратить свои деньги, чтобы дурак порадовался? Мы что, тоже дураки?

В ту новогоднюю ночь самым счастливым человеком на всей улице Славы оказался именно он.

С наступлением Нового года жители мечтали не о богатстве и не о семейном благополучии. Они хотели лишь одного – избавиться от дурака. И кажется, небеса услышали их молитвы. Случай представился.

* * *

В первый день праздника сын старика Дэна пришел с девушкой поздравить родителей. После ужина молодые люди спускались по темной лестнице – он провожал ее домой. На площадке второго этажа девушка наступила на что-то мягкое…

Раздался душераздирающий вопль. Девушка тут же упала в обморок. Сяо Дэн тоже перепугался не на шутку. Когда он дрожащими руками достал телефон и включил фонарик, обнаружилось, что «мягкое» было не чем иным, как свернувшимся калачиком дураком, спавшим в подъезде.

Девушку увезли в больницу. Сяо Дэн кипел от ярости, но годы жизни на улице Славы не позволили ему поднять руку на дурака. Однако оставить происшествие без последствий было нельзя. Жители собрали экстренное собрание. Местом выбрали дом Ван Айго. После истории с кроссовками он стал неформальным лидером улицы. К тому же его сын ушел в армию, и в доме остались только старики – места было больше.

Председателем, естественно, стал сам Ван Айго.

Но даже его дом не вместил всех желающих. Пришлось брать стулья из лапшичной старого Суня. Собрание, назначенное на семь тридцать, началось только в девятом часу.

Ван Айго сразу обозначил тему:

– Что делать с дураком?

Первым взял слово старик Дэн:

– Выгнать! Немедленно! Вы представляете, как сложно было моему сыну-охраннику найти девушку? Если она теперь сбежит, кто ему невесту найдет?

Кто-то усмехнулся:

– Да какая там невеста – всего лишь официантка из отеля…

Дэн вспыхнул:

– Из гостиницы провинциального уровня!

– Легко сказать «выгнать», – вступил другой. – А как?

– Давайте найдем машину и вывезем его на окраину! – сразу предложил кто-то.

Ван Айго покачал головой:

– Нет, так нельзя. Мы же с улицы Славы, нам негоже так поступать.

– А как иначе? – парировал тот. – Сегодня он в подъезде спит, а завтра в чью-то кровать залезет…

Раздался смех.

В этот момент отец Вана вдруг крикнул:

– Да это же божество!

Все остолбенели. Ван Айго, раздраженно вытирая слюни с груди старика, буркнул:

– Батя, не лезь не в свое дело.

Собрание продолжилось.

Тетушка Лю предложила:

– Связывать людей – не в духе нашей улицы. Но дурак ведь тоже человек, ему нужно есть и одеваться. Давайте просто игнорировать его – не кормить, не одевать. Рано или поздно он уйдет сам.

Все поддержали:

– Верно, логично и законно! Нам бы самим выжить – кто ему что-то должен?

Но нашлись и сомневающиеся:

– Но ведь он не голодает – шинель, печеный батат, живет припеваючи…

Тут же раздалось разоблачение:

– Это все девчонка из семьи Чжэн, что фруктами торгует! Она ему и шинель отдала, и пельменями кормила!

Чжэн Сяоянь сразу съежилась, опустив голову.

– Сяоянь, о чем ты думала? – возмутился старик Дэн. – Все головы ломают, как от него избавиться, а ты его прикармливаешь?

Лицо Чжэн Сяоянь покраснело, как яблоко. Она нервно поправила косу и пробормотала:

– Ну он же несчастный… В такую стужу – в рваной майке…

Старик Дэн вспыхнул еще сильнее:

– Он несчастный? А мой сын-холостяк – нет?!

Кто-то поддел его:

– Да пусть Сяоянь твоей невесткой станет!

Снова раздался смех. Дэн даже присмотрелся к девушке внимательнее – вдруг и правда вариант? Ведь Чжэн Сяоянь была самой красивой на улице Славы.

Отец Вана снова завопил:

– Да это же божество!

Ван Айго махнул рукой, веля жене увести старика в другую комнату.

В этот момент в дверях появился Бянь Тецзюнь, сын учителя Бяня. Он сообщил, что пришли ученики с новогодними поздравлениями.

Бянь Тецзюнь, ученик выпускного класса и будущая гордость улицы (он мог стать их первым студентом), сразу оказался в центре внимания.

– Ну-ка, скажи нам, – засуетились собравшиеся, – ты же образованный!

Юноша не стал отнекиваться. Поправив очки, он сначала взглянул на Чжэн Сяоянь:

– Сестрица Сяоянь поступила правильно. Дурак – тоже человек и имеет права. Но нам самим эту проблему не решить – нужны власти.

Уровень, конечно, другой.

Ван Айго, и без того раздраженный выходками отца, задумался. Слова Бянь Тецзюня звучали разумно: слава дана властью, значит, и проблемы надо решать через нее.

– Завтра идем в квартальный комитет! – постановил он.

Дело казалось решенным. Собравшиеся стали расходиться, когда из спальни снова раздался хриплый крик старика:

– Это же божество!

* * *

Оказалось, что и у властей нет готового решения. Дежурный секретарь квартального комитета Ян заявил с отеческой убежденностью:

– Традиция улицы Славы – помогать слабым и бороться за справедливость. Да, он дурак, но тоже человек, часть народа. Я знаю, всем вам живется несладко, но социализм строится не только на материальном, но и на духовном прогрессе. Сколько он может съесть, этот дурак? Он же не бьет людей, не ломает вещи… Если каждый отложит по горсти, он уже заживет в довольстве! Улица Славы годами была образцом духовности. Этот пример нельзя потерять!

– А приюты? – не сдавался старик Дэн. – Разве они не для этого существуют?

Секретарь Ян развел руками:

– Приюты давно переполнены. Государственного финансирования хватает разве что на поддержание видимости работы. Без пожертвований они уже закрылись бы. Разве улица Славы должна создавать дополнительные трудности?

Эти слова заставили жителей замолчать, в груди у них даже защемило от стыда. Действительно, властям тоже нелегко – улица Славы должна поддерживать свою репутацию.

К счастью, секретарь Ян оставил лазейку: пообещал вмешаться, если дурак начнет буянить.

* * *

Так дурак официально поселился на улице Славы. Он бесцеремонно слонялся по округе, ухмыляясь каждому – знакомому и незнакомому. Стужа северной зимы не смогла сломить его – казалось, он вообще не тратит накопленное тепло. Жители регулярно видели, как Чжэн Сяоянь подкармливает его яблоком или миской лапши, а иногда даже помогает ему смыть грязь с его лица.

К приходу весны дурак располнел еще больше. И стал еще невыносимее.

Каждый житель улицы Славы тяжко трудился и жил с оглядкой. Но сколько бы они ни дрожали за каждую копейку, цифры в их сберегательных книжках не росли, зато морщины на лицах множились. Единственное, что еще заставляло их лица светиться улыбкой, – это золотистые таблички у входа. Но по какому праву дурак разделял их славу? Да еще и растолстел, тварь такая!..

Бянь Тецзюнь как-то сказал, что мир в глазах дурака куда проще: еда, сон, испражнения – вот и всё. Он делает лишь то, что хочет, следуя лишь своим желаниям. Так что на этой улице самый счастливый – как ни парадоксально – именно дурак.

Эта мысль приводила всех в ярость.

* * *

После весны пришло лето, и улица Славы тоже переменилась. Сяо Дэн расстался с девушкой, даже золотая вывеска их улицы не смогла удержать официантку из провинциальной гостиницы. Теперь парень коротал вечера, качаясь на турнике, время от времени бросая мрачные взгляды на дурака, который неизменно стоял рядом и глупо подбадривал его.

Бянь Тецзюня видели все реже – говорили, что он засел за учебники, готовясь к вступительным экзаменам. Чжэн Сяоянь впервые надела короткую юбку. А дурак наконец снял свою грязную, выцветшую армейскую шинель. Сяоянь постирала ее и убрала на чердак фруктовой лавки. Температура поднималась, и улица Славы погрузилась в самое блаженное, ленивое время года. Простая одежда, дешевые фрукты, повсюду развевающиеся юбки и длинные ноги. А после захода солнца – жители, собирающиеся небольшими группами поболтать и насладиться прохладой. Особенно последнее – как же это напоминало тот славный вечер десятилетия назад!

Вернуть славу! Продлить славу!

На улице Славы все зашевелились, воздух наполнился двусмысленными намеками.

Лето было любимым временем дурака. Он мог спать где угодно, ловить кузнечиков и стрекоз, чтобы поджарить их, а фруктов в лавке становилось больше. Но главное – дурак впервые заинтересовался собственным телом. Наевшись, он усаживался на клумбу и увлеченно играл со своими уродливыми причиндалами, блаженно улыбаясь.

Тетушка Лю поддразнила его:

– Дурачок, невесту захотел?

Он радостно завопил и продемонстрировал ей свое возбуждение.

Тетушка Лю фыркнула, развернулась и пошла прочь. Но, сделав несколько шагов, украдкой оглянулась, брезгливо бросив:

– Хулиган!

* * *

В конце июня, глубокой ночью, на обычно тихой улице Славы внезапно возникло легкое волнение. Из угловой фруктовой лавки донеслись короткие вскрики, затем наступила полная тишина. Спавшие жители ничего не заметили – даже несмотря на то, что среди криков был слышен и голос дурака.

На следующее утро по улице разнеслась шокирующая новость: Чжэн Сяоянь изнасиловали.

Улица вскипела. Каждый понимал – это в сто раз хуже, чем кража обуви! Толпы людей потянулись к лавке. Все видели одну и ту же картину: старик Чжэн прыгал у входа, размахивая руками и ругаясь, а мать Сяоянь умоляла дочь выйти из спальни.

Место преступления сохранилось – раздавленные ягоды клубники на прилавке; их сок растекался, словно кровь.

Старик Сунь потянул Чжэна за рукав:

– Хватит орать! Вызови полицию!

Полиция прибыла быстро. Осмотрев место, офицер с ходу обрушился на зевак:

– Вам тут делать нечего? Все следы уже затоптали!

Никаких улик. Все зависело от того, сможет ли Сяоянь что-то рассказать.

Но к удивлению всех, девушка отказывалась сотрудничать. Полицейские уговаривали ее открыть дверь, однако из спальни не доносилось ни звука.

Тут тетушка Лю побледнела и спросила мать:

– А вдруг она… наложила на себя руки?

Глаза матери Сяоянь закатились, и она рухнула без чувств. Полицейские запаниковали и начали искать инструменты, чтобы выломать дверь. В этот момент из спальни раздался звон – казалось, чашка разбилась о дверь. Затем – спокойный, но твердый голос Сяоянь:

– Я в порядке. Но если войдете – умру на ваших глазах.

Полицейским ничего не оставалось, как посоветовать родителям дать дочери время прийти в себя и связаться с ними, когда она будет готова говорить. Также они попросили жителей сообщать о любых подозрениях.

В последующие два дня история Сяоянь стала главной темой на улице Славы. Все гадали: кто это сделал?

– Какой тварюга! – кипятились соседи. – Сяоянь же самая добрая, самая красивая на всей улице! Мечта любого парня!

А теперь девушка испорчена – точь-в-точь как та раздавленная клубника…

В доме Чжэнов царила гробовая тишина. Девушка молчала; из спальни она выходила лишь в туалет. Еду ей передавали через окно.

Мать, подглядывая в щель, видела: Сяоянь то читает в постели, то что-то пишет за столом. На робкие расспросы она не отвечала. А когда вопросы надоедали – брала нож для фруктов и прикладывала к запястью. После этого мать в ужасе замолкала.

Оказалось, что Чжэн Сяоянь не собиралась сводить счеты с жизнью. Однако ее упорное молчание лишь подлило масла в огонь пересудов на улице Славы.

– Кто же этот ублюдок, что Сяоянь так яростно защищает?

На третий день тетушка Лю первой сообразила:

– А где, собственно, дурак? В последние дни его никто не видел!

Слушатели переглянулись – действительно, все были так поглощены историей Сяоянь, что не заметили исчезновения дурака.

Тут же поползли догадки:

– А вдруг это он?

– Вполне возможно! – сразу подхватила тетушка Лю. – В последнее время он совсем распоясался – то и дело своим безобразием всем в глаза тычет…

К тому же на всей улице только Сяоянь по-доброму к нему относилась. Если она его прикрывает – это объяснимо. Пока все горячо обсуждали эту версию, под вечер дурак сам объявился. Он сильно изменился: исчезла его привычная дурацкая ухмылка, взгляд стал пугливым, будто виноватым. Он больше не бродил беспечно, а крался, избегая людей. Но главное – на его лице отчетливо виднелись царапины, а рваная майка была покрыта темными пятнами.

Старик Сунь, преодолевая отвращение, подошел понюхать пятна – и тут же вернулся с возбужденным лицом:

– Это клубничный сок, и даже сладкий аромат остался!

Так это все-таки дурак!

В одно мгновение улица Славы вспыхнула яростью. Сяо Дэн, демонстрируя накачанные мышцы, уже готов был тащить дурака в участок.

Но Ван Айго сохранял спокойствие. Окинув взглядом дурака, который все еще стоял у входа во фруктовую лавку и заглядывал внутрь, он махнул рукой:

– Собрание!

На этот раз собрались у семьи Чжэн. После случившегося старик Чжэн забросил дела, распродав товары за бесценок. Опустевшая лавка как нельзя лучше подходила для собрания.

«Следопыт» тетушка Лю первой взяла слово, прямо заявив, что насильник – дурак, и подробно изложив свои доводы. Пока присутствующие согласно кивали, старик Чжэн, покраснев от ярости, рванул на кухню за ножом, чтобы прикончить дурака. С трудом отняв у него нож, все наблюдали, как он, сидя на полу, рыдает в три ручья.

Ван Айго мягко пожурил его:

– В какие времена мы живем? Самосуд не в почете. У нас есть власти, которые нас поддержат. Да и потом, это же улица Славы – негоже нам за ножи хвататься.

Но старик Чжэн продолжал голосить:

– Какой, к черту, почет! Мою дочь дурак опозорил! Какая теперь честь? Я этого урода в клочья разорву!..

В самый разгар перепалки появились учитель Бянь с сыном Тецзюнем. Все были тронуты и удивлены – в таком серьезном деле без грамотного человека не обойтись. Какой молодец Тецзюнь – несмотря на подготовку к экзаменам, пришел помочь советом…

Старик Чжэн, словно увидев луч надежды, схватил учителя Бяня за руку и принялся ее трясти.

– Учитель Бянь, вы же образованный, законы знаете! – Он сжимал его руку, как утопающий соломинку. – Скажите, разве не во благо общества будет, если я прикончу эту тварь?

Фраза «во благо общества» заставила учителя Бяня поморщиться. Он поднял старика и, откашлявшись, произнес:

– Старина Чжэн, даже если это дурак… даже если кто-то еще… самосуд недопустим. Наказание – прерогатива государства.

Он усадил старика на табурет, поправил очки и обвел взглядом ожидающих жителей. Его лицо побледнело.

– Сяоянь… – голос учителя дрогнул, – росла на моих глазах. Прекрасная девушка. – Он бросил взгляд на запертую дверь спальни: – Что случилось – не исправить. Поймают ли насильника – вторично. Главное – как жить дальше?

Собравшиеся закивали – вот оно, настоящее мудрое слово!

Старик Чжэн разрыдался вновь:

– Какая уж тут жизнь? Кому она теперь нужна? Мы со старухой дотянем как-нибудь…

– Об этом я и хотел поговорить… – Учитель Бянь обернулся к своему молчаливому сыну. – Наш Тецзюнь… всегда симпатизировал Сяоянь.

Пауза.

– Пусть она старше… Но если вы и мать Сяоянь не против… пусть станет частью нашей семьи.

С этими словами учитель Бянь достал из кармана пачку денег и протянул старику Чжэну:

– Пусть это будет… выкуп за невесту.

Это было так неожиданно, что все остолбенели. Старик Чжэн машинально взял деньги и посмотрел на жену. Та уже рыдала, прислонившись к дверному косяку.

– Учитель Бянь… – всхлипывала она, – вы наш спаситель… Тецзюнь… хороший мальчик… Сяоянь будет верной женой… только не презирайте ее… не обижайте…

Учитель Бянь толкнул локтем сына. Тот, не поднимая глаз, пробормотал что-то вроде «угу».

Ван Айго, будто очнувшись от сна, первым зааплодировал. Вскоре лавка тряслась от аплодисментов. Вот оно, истинное милосердие! Как говорится, трогает до слез! Вот оно!

Тетушка Лю, несколько раздосадованная тем, что украли ее момент славы, заворчала:

– А что с дураком делать? В полицию сдаем?

– Конечно! – Сяо Дэн перестал хлопать и вновь закатал рукава. – Я ждал этого дня – дня расплаты!

Все оживились, хватая подручные предметы и потирая руки в предвкушении поимки дурака.

Учитель Бянь снова вмешался, останавливая то одного, то другого:

– Не спешите… – На его лбу выступил пот. – Действуем через власти. Без самодеятельности.

Старик Чжэн вцепился в руку учителя Бяня:

– Учитель Бянь… то есть будущий сватушка! Вы спасли нашу семью, но я не могу позволить, чтобы моя дочь и Тецзюнь жили с этим позором! Мы обязаны восстановить справедливость!

В этот момент дверь спальни, остававшаяся закрытой несколько дней, с грохотом распахнулась. В лавке воцарилась тишина. Все замерли в нелепых позах, уставившись на появившуюся Чжэн Сяоянь. Она сильно похудела – овальное лицо заострилось, отчего ее глаза казались огромными. Именно этими глазами она медленно окинула замершую толпу – взгляд был ледяным.

– Хватит! – В ее голос звучали металлические нотки. – Это не дурак.

Толпа взорвалась.

– А кто?! – Старик Чжэн схватил дочь за руку, в другой сжимая нож. – Я его в клочья!..

Сяоянь, криво усмехнувшись, медленно подняла руку, указывая на Тецзюня, который прятался за спиной отца:

– Он.

Жизнь на этой улице текла размеренно, и никто не ожидал, что в столь обычный вечер события примут столь неожиданный оборот. Да еще и дважды… Великое милосердие обернулось великим подлым обманом, а трогательная история – всеобщим гневом.

Первым очнулся старик Чжэн. Он швырнул деньги в лицо учителю Бяню и замахнулся ножом на Тецзюня.

– Тварь! – кричал он. – Не только изнасиловал мою дочь, но и хотел нас обмануть!..

Снова начался хаос.

Ван Айго, как всегда, взял ситуацию в свои руки: схватил обезумевшего старика Чжэна, приказал Сяо Дэну задержать пытающихся сбежать учителя Бяня и его сына, не забыл велеть тетушке Лю закрыть двери и окна лавки. Когда порядок был восстановлен, Ван Айго, стряхнув пыль с одежды, устало опустился на стул.

– Ну что, – произнес он, переводя дыхание, – кто-нибудь объяснит, что здесь происходит?

Согласно рассказу Чжэн Сяоянь, в тот вечер, когда она уже собиралась закрывать лавку, неожиданно появился Бянь Тецзюнь. Он сказал, что хочет купить клубнику. После покупки начал заводить разговоры на посторонние темы и не спешил уходить. В тот момент, когда Сяоянь наклонилась, чтобы переставить ящик с яблоками, он набросился на нее сзади. Услышав крики о помощи, дурак, спавший на клумбе, бросился на помощь, но Тецзюнь расцарапал ему лицо. Прогнав дурака, он изнасиловал Сяоянь прямо на прилавке с клубникой.

Выслушав это, старик Чжэн тяжело задышал и, обернувшись к Бянь Тецзюню, спросил:

– Это правда?

Бянь Тецзюнь стоял на коленях, трясясь всем телом, и его голос дрожал от страха:

– Дядя Чжэн, Сяоянь… я виноват…

Старик Чжэн выругался и замахнулся, чтобы ударить его. Учитель Бянь бросился вперед, подставив себя под удар, – и тут же закатил глаза от боли. Едва придя в себя, он пополз на коленях к старику Чжэну, обнял его ноги и начал умолять:

– Братец Чжэн, это я виноват, я слишком давил на него. Он не думал, что делает… Ты же знаешь Тецзюня с детства, у него скоро экзамены… Если сообщить властям, его жизнь разрушится… Умоляю тебя…

Старик Чжэн молча снова занес ногу для удара. Ван Айго поспешил удержать его и, повернувшись к Сяоянь, спросил:

– Дочка, почему ты сразу не сказала?

Чжэн Сяоянь по-прежнему стояла, прислонившись к дверному косяку, и холодно наблюдала за происходящим. Услышав вопрос Ван Айго, она задумалась и медленно произнесла:

– Потому что я его люблю.

Эти слова ошеломили всех.

– Я любила Тецзюня с детства. Он умный, образованный – я знала, что недостойна его. – Сяоянь подняла глаза, полные слез, и посмотрела на Бянь Тецзюня: – Поэтому я не звала на помощь той ночью… и не выдала его потом.

Учитель Бянь всплеснул руками от досады:

– Но зачем… зачем тогда говорить об этом сейчас?

Тецзюнь тоже поднял взгляд на Сяоянь – в его испуганных глазах мелькнула надежда и мольба.

– Потому что вы хотите обвинить дурака. Что сделал со мной Тецзюнь, мне не так уж важно. – Она выпрямилась. – Но то, что вы теперь разыгрываете из себя благодетелей… что приходите свататься… для меня это… – Она сделала паузу: – Настоящее оскорбление.

В лавке воцарилась тишина.

Прошло некоторое время, прежде чем Ван Айго поднялся и начал подбирать разбросанные по полу купюры. Затем он подошел к Бянь Тецзюню и тихо спросил:

– Тецзюнь… ты любишь Сяоянь?

Бянь Тецзюнь растерялся и инстинктивно посмотрел на отца. Уловив его строгий взгляд, закивал:

– Люблю… люблю…

Ван Айго улыбнулся с облегчением и обратился ко всем:

– Вообще-то все просто.

Его решение было таким: раз Тецзюнь и Сяоянь друг другу симпатизируют, то и изнасилования как бы не было – просто молодые люди перешли грань. Если они поженятся, дело можно замять. Но раз уж вызвали полицию, нужно дать им объяснение. А носить этот груз лучше всего… дураку.

Слушатели переглянулись. Чжэн Сяоянь немедленно запротестовала:

– Я не выйду за него. – Она вытерла слезы. – Я больше не люблю его. Все эти дни я ждала, что Тецзюнь придет извиниться. Даже письмо ему написала. Но… – ее взгляд упал на Бянь Тецзюня, – …ты прятался.

Глубоко вздохнув, Сяоянь медленно продолжила:

– Ты трус. Ничтожество, которое не смеет отвечать за свои поступки. Ты хуже дурака – тот хотя бы благодарность проявлял. Я не стану твоей женой. Ты ответишь по закону. Зло получит по заслугам…

– Сяоянь! – нахмурился Ван Айго, перебивая ее. – Надо думать о главном! Это касается чести улицы Славы…

– Улица Славы? Разве это слава? – горько усмехнулась Чжэн Сяоянь. – Вы защищаете насильника и подставляете дурака – разве это почетно?

– Вообще-то Ван Айго дело говорит, – медленно произнес старик Сунь, почесывая подбородок. – Так мы и студента на улице заполучим, и Сяоянь пристроим… да и надоевшего дурака наконец сплавим.

По толпе пробежал шепот одобрения. Три выгоды сразу. Улица Славы не только избежит позора, но и приумножит свою славу.

Однако последнее слово оставалось за семьей Чжэн. Все устремили взгляды на троих. Старик Чжэн, с лицом цвета стали, неожиданно рявкнул жене:

– Уведи дочь!

Сяоянь, понимая, что задумано, забилась в истерике:

– Нет! Ни за что не выйду за него! – Она оттолкнула мать. – И дурака подставлять не позволю! Ни за что!

С помощью тетушки Лю им кое-как удалось запихнуть Сяоянь в спальню и захлопнуть дверь. Даже сквозь запертую дверь доносились ее яростные крики.

Под аккомпанемент ругательств дочери старик Чжэн поднял дрожащую руку и ткнул пальцем в Бянь Тецзюня:

– Ты! Подойди!

Тецзюнь пополз на коленях.

– Поклянись, – прошипел старик, впиваясь взглядом в юношу, – что, как бы высоко ты ни взлетел, каким бы ученым ни стал, будешь хорошо относиться к Сяоянь. Всю жизнь!

Бянь Тецзюнь забил поклоны, стуча лбом об пол:

– Клянусь! Пусть меня гром поразит, если обижу ее! Пусть смерть моя будет мучительной!

Старик Чжэн вдруг обмяк, будто за несколько секунд постарел на десяток лет. Он закрыл лицо ладонями, и сквозь пальцы прорвался хриплый голос:

– Пусть будет, как решит большинство.

Консенсуса достигли быстро. В тот вечер дурак изнасиловал Сяоянь, а Тецзюнь, услышав шум, бросился ее спасать и в драке поцарапал дурака. Он не пошел сразу в участок, чтобы не отвлекаться от подготовки к экзаменам.

Той ночью на улице Славы повторилась сцена двадцатилетней давности. Десяток активистов народной дружины вместе со свидетелем Бянь Тецзюнем задержали насильника и доставили его в полицейский участок. Единственным диссонансом стал очередной приступ отца Ван Айго – старик вылез на балкон и орал:

– Да это же божество!

Но Ван Айго было не до отца. Он строго наказал участникам акции: собрание в фруктовой лавке остается тайной улицы Славы. Навек.

* * *

Полиция немедленно задержала дурака и зафиксировала показания Бянь Тецзюня. Получить свидетельские показания от потерпевшей Чжэн Сяоянь не удалось – девушка находилась в крайне нестабильном эмоциональном состоянии. Впрочем, это не стало проблемой, так как, согласно заключению экспертизы, дурака признали полностью невменяемым. Учитывая его опасные действия, его отправили на принудительное лечение в больницу города С.

Так буря утихла. На улице Славы вновь воцарилось привычное спокойствие. Даже лучше прежнего – ведь дурак исчез.

Однако это затишье длилось недолго. В ночь перед экзаменами Чжэн Сяоянь, которую родители держали взаперти, сбежала. Она пришла к дому своих будущих свекра и свекрови и повесилась на ремне от брюк на трубе отопления. Утром Бянь Тецзюнь, окруженный заботливыми родителями, вышел из дома и сразу увидел тело Сяоянь, висящее в воздухе. Он тут же потерял сознание.

Об экзаменах не могло быть и речи. Хуже того – Тецзюнь сошел с ума.

Так на улице Славы стало на одну красивую продавщицу фруктов меньше, зато появился новый сумасшедший – полуголый, вечно бормочущий что-то невнятное.

И все же тайна так и не раскрылась. Жители улицы Славы по молчаливому согласию хранили этот секрет. Но это породило другую странность. Хотя люди по-прежнему ходили на работу, покупали продукты и готовили еду, при встрече они стали внимательно оглядывать друг друга, а в уголках их губ застыла загадочная улыбка.

«Да, я знаю твой секрет, ты знаешь мой».

Но самое главное – этот секрет не имел ничего общего со славой.

Тайна улицы Славы в конце концов привела ее к неотвратимому упадку. Все, у кого была возможность уехать, больше не могли выносить зловещей атмосферы. Постепенно жителей становилось все меньше, а былое величие кануло в небытие.

Через несколько лет власти решили расселить улицу Славы для коммерческой застройки. Оставшиеся жители бежали отсюда с почти панической скоростью. Лишь семья Ван Айго осталась – они надеялись выбить больше компенсации за снос.

Так люди стали часто видеть, как Ван Айго катит инвалидную коляску с отцом по опустевшей улице Славы. Старик слабел с каждым днем – его голова беспомощно клонилась набок, слюна стекала по груди, а губы шептали:

– Это божество…

Ван Айго только фыркал в ответ:

– Если этот дурак – божество, то я сам Будда!

В тот день погода была отвратительной – темные тучи клубились в небе, глухо грохотал гром. Ван Айго пораньше завез отца домой. К полуночи начался ливень. Тяжелые капли барабанили по крышам старых домов, словно монотонная песня.

Под утро – а дождь и не думал прекращаться – поднялся ветер. И тогда ржавая табличка на въезде на улицу Славы бесшумно рухнула. Слова «Улица Славы» растворились в грязной воде – как будто их и не было.