Я смотрел на пустующее место, тихо вздыхая.

Зачем вообще нужны встречи выпускников? И почему их обязательно проводить в старых классах? Все сидели за своими прежними партами, наперебой рассказывая о жизни. Классная руководительница за учительским столом смотрела на повзрослевшие лица со слезами на глазах. Уверен, она уже не узнавала большинство из нас – как и мне, ей было трудно разглядеть в этих чертах тех подростков двадцатилетней давности.

Среди ставших тесными парт это пустое место выделялось, как незаживающая рана.

* * *

Я поднял взгляд на нее – но она мгновенно отвела глаза в сторону. Весь вечер мы ловили и избегали взглядов друг друга, словно играя в странную игру. Казалось, ей есть что мне сказать. Как и мне ей…

Я с детства был молчуном. В этой школе у меня почти не было друзей. Все любили общительных, веселых парней – кто станет проводить время с тем, кто целый день не проронит ни слова?

Только Чэн Юй был исключением.

– Мне нравится твое молчание, – говорил он.

На самом деле, когда мы были вместе, он тоже говорил мало. Пока мои одноклассники шумными компаниями бегали за девчонками, мы с Чэн Юем прятались на чердаке моего дома, доставая с пыльных полок книги.

Чэн Юй читал очень быстро. Вернее, у него не хватало терпения дочитать книгу до конца. Поэтому, когда свет на чердаке становился слишком тусклым, вокруг него всегда валялась куча разбросанных книг. Он потягивался, затем подолгу смотрел в окно… Внезапно подходил, выхватывал у меня книгу и говорил:

– Ха, опять за свое?

Пятнадцатилетний мальчишка, проводящий целый день за чтением «Исследований уголовных прецедентов», – зрелище поистине необычное. Но у меня не было выбора. Мой отец – судья Уголовной коллегии Высшего народного суда провинции, и моей первой книгой стал «Уголовный кодекс КНР». Пока другие дети учили иероглифы «человек», «рот», «нож», «рука», я уже знал значения слов «убийство», «мошенничество» и «вымогательство».

Мой отец, пожалуй, видел больше зла, чем кто-либо из известных мне людей. По его словам, он вынес более ста смертных приговоров. Отец охотно делился этим со мной. Даже перед тем, как окончательно погрузиться в старческое слабоумие, он считал, что быть судьей – лучшая профессия в мире.

Однако отец строго запрещал мне рассказывать одноклассникам, кто он. Думаю, в глубине души он боялся. Все эти годы отец опасался, что мне отомстят родственники или сообщники казненных – вплоть до того дня, когда окончательно потерял рассудок…

Встреча выпускников была в самом разгаре. Общие воспоминания постепенно переросли в оживленные разговоры по двое – все искали своих старых друзей, чтобы поделиться воспоминаниями. Самые активные окружили классную руководительницу, наперебой хвастаясь своими достижениями; каждый пытался доказать, каким проницательным был его выбор в те годы. Все были довольны.

Я тихо вышел в коридор. У меня не было друзей, с которыми можно было бы обменяться воспоминаниями. Даже если б я ушел сейчас, никто не заметил бы, что еще одно место опустело. Думая об этом, я не чувствовал ни капли грусти – напротив, ощущал облегчение.

Это была самая обычная средняя школа, не то что престижные учебные заведения. За последние двадцать лет администрация, похоже, не имела ни желания, ни средств на ремонт. В коридоре по-прежнему висели большие портреты Лэй Фэна[11], Эйнштейна и Лай Нина[12]. Я закурил сигарету, глядя через окно на школьный двор. Близился вечер, и обветшалые турники с качелями были окутаны мягким золотистым светом. Я знал, что тот склад все еще стоит в юго-западном углу двора, и помнил, каким он был раньше. Все эти двадцать лет он часто снился мне.

– О чем думаешь? – внезапно раздался голос рядом.

Она подошла, когда я не заметил, но смотрела не на меня, а в окно.

– Ни о чем. – Я немного растерялся от неожиданного вторжения. – В классе слишком шумно.

– Да… – Она смотрела на спортивную площадку, постепенно поглощаемую темнотой, будто разговаривая сама с собой. – Когда вернулся в город?

– В прошлом месяце. – Я не знал, о чем говорить при встрече с одноклассниками, особенно с ней. Подумав, начал с банальности: – Замужем?

Она повернулась и впервые посмотрела мне прямо в глаза. Двадцать лет оставили на лице Су Я больше следов, чем на других одноклассницах. Единственное, что могло вызывать их зависть, – ее по-прежнему стройная фигура.

– Видишь? – Она улыбнулась, подняв руки. Колец на ее тонких пальцах не было. В момент этой улыбки я снова увидел ту изящную жизнерадостную девочку.

Мы разговаривали у окна. Я узнал, что она никогда не уезжала из города, после университета работала в издательстве. Она знала, что я несколько лет безуспешно пытался устроиться в Шэньчжэне, а затем вернулся ухаживать за отцом с деменцией. Во время разговора у меня было странное ощущение, будто все вокруг потеряло цвет. В последний раз, когда мы так беседовали с Су Я, нам было по пятнадцать, и мы серьезно спорили, кто написал «Песни пограничья» – Ли Бо или Ду Фу[13].

В ярко освещенном классе по-прежнему царил шум. Мы с Су Я стояли в коридоре за тонкой стеной, заново узнавая друг друга. Такой разговор неизбежно был обречен на краткость – тем более что мы оба сознательно избегали одного имени. Вскоре беседа иссякла. Я напряженно искал новую тему, когда из дальнего конца коридора донесся легкий шаг.

Я машинально обернулся. В темноте маячила человеческая фигура. Заметив нас, он замедлил шаг. Когда свет из классного окна упал на его лицо, сигарета выскользнула у меня из пальцев.

Ни губ, ни носа, даже одно веко отсутствовало – кожа лица напоминала бугристую апельсиновую корку.

Он остановился в трех метрах, молча наблюдая. Су Я улыбнулась:

– Разве не узнаёшь? Это Цзян Я.

Он покачнулся, кивнул. Затем повернулся к окну, всматриваясь в шумный класс.

Су Я взглянула на меня, все еще остолбеневшего, и виновато улыбнулась:

– Ты вряд ли его узнал. – Пауза. – Это мой младший брат, Су Кай.

Я промычал что-то невнятное. Больше мне нечего было сказать.

– Он пришел проводить меня домой. – Су Я посмотрела мне в глаза, голос ее стал едва слышен. – Прости, но мне надо идти… Я не хочу, чтобы одноклассники увидели моего брата.

Я кивнул:

– До свидания.

– Я рада, что снова тебя увидела. – Она опустила глаза, затем неожиданно добавила: – Иначе я не пришла бы на эту встречу.

Подойдя к окну, она взяла Су Кая под руку. Тот мельком взглянул на меня, едва заметно кивнул, и они исчезли в темноте.

* * *

В тот день Чэн Юй необычно долго сидел с одной книгой. Он не шевелился часами, и я даже поднял голову проверить, не уснул ли. По обложке я сразу узнал «Анатомию человека». Я знал эту книгу хорошо, особенно страницу с главой «Женская репродуктивная система». Мне стало неловко – та страница была зачитана до дыр.

Но Чэн Юй, увлеченный, казалось бы, таким волнующим чтением, листал книгу рассеянно. Даже после долгого изучения цветных иллюстраций он просто поднимал глаза и задумчиво смотрел на пыльные полки.

Я понял, что он не ищет новую книгу. И в этот момент почувствовал, что люблю его еще сильнее, – ведь с той страницей я выглядел точно так же. Отложил пятый том «Исследований уголовных прецедентов» и потянулся за шестым. В этот момент Чэн Юй тихо рассмеялся. Я обернулся – он смеялся не надо мной. Запрокинув голову, смотрел в угол с каким-то мечтательным выражением.

– Что с тобой? – спросил я, вытягивая застрявший том.

– Хе-хе… – Чэн Юй даже не пошевелился. – Кажется, я влюбился в нее.

– А, – буркнул я и резко дернул книгу. С грохотом рухнули полки – и все остальные тома.

* * *

Спустя много лет я по-прежнему отчетливо помню выражение лица Чэн Юя в тот момент. Наверное, он воображал, будто те анатомические иллюстрации принадлежат той самой девушке. Но Чэн Юю так и не довелось увидеть воочию таинственные женские прелести.

Эти мысли посещали меня в доме престарелых, где я наблюдал, как упитанная медсестра средних лет, ворча себе под нос, вытирала испачканные штаны моего отца. Тот бесстыдно обнажал свои иссохшие ноги и беспомощный половой орган, одновременно растягивая рот в бессмысленной улыбке.

Такой отец был мне ближе. В моей памяти слово «отец» означало лишь скрип двери глубокой ночью, выглаженную форму в шкафу и легкий запах табака в гостиной. Он всегда оставался где-то на периферии моей жизни, намеренно растворяясь в движении гигантской государственной машины. Но когда отец стал дряхлеть, терять рассудок – его образ внезапно обрел четкость. Он вернулся ко мне. Спустя тридцать пять лет после моего рождения он наконец вошел в мою жизнь.

Медсестра швырнула запачканное белье в пластиковый таз, затем ловко достала чистые простыни и велела мне помочь переодеть отца. Старик покорно приподнял ноги, одновременно хватая вчерашнее яблоко. Хруст заполнил комнату.

Я поменял белье, натянул одеяло. Стоял, наблюдая, как он ест. Заметив мой взгляд, отец ускорился, затем торжествующе продемонстрировал огрызок: чисто. Я усмехнулся, выбросил огрызок. И вышел, не оглядываясь.

* * *

Это был дом престарелых под названием «Закат», расположенный на окраине города. В трехэтажном здании повсюду витал запах старости и тления.

Я стоял в коридоре и курил, разглядывая облупившиеся стены и потрескавшиеся деревянные косяки. Мимо время от времени проходили старики в странных пижамах, похожих на больничные. Их взгляды были пустыми, равнодушными, но в то же время – почему-то – враждебными по отношению ко мне.

Я понимал, что чужой здесь, даже лишний. Да и мне самому было не по себе в этом царстве угасания. Я уже собирался затушить сигарету и уйти, как вдруг услышал, как кто-то зовет меня по имени. Это была Су Я. Рядом с ней стоял Су Кай, нагруженный пакетами.

– Как ты здесь оказался? – Ее удивление казалось искренним.

Я кивнул на соседнюю дверь:

– Мой отец здесь.

– А… – Она повернулась к брату и тихо сказала: – Иди, я сначала навещу отца Цзян Я.

Су Кай посмотрел на меня, опустил голову и молча прошел мимо.

Отец лежал на кровати, уставившись в окно, будто не замечая нашего прихода. В такие моменты – сытый, чистый – он казался совершенно отрешенным от мира.

Су Я подошла к кровати, наклонилась и тихо сказала:

– Здравствуйте, дядя Цзян.

Отец медленно повернул голову. Его мутный взгляд чуть оживился. Он внимательно, даже строго оглядел Су Я с ног до головы, затем тихо вздохнул, невнятно пробормотал два слова и снова отвернулся к окну.

– Что он сказал? – осторожно спросила Су Я.

– Не знаю. – Я пожал плечами. – Да и неважно. – Постучал пальцем по виску: – Здесь уже ничего нет.

– А… – В ее голосе зазвучала странная ностальгия. – Я помню, каким внушительным был дядя Цзян в те годы.

Я усмехнулся. Никогда не видел отца в зале суда. Был ли он «внушительным», мне неизвестно. В моей жизни он всегда был скорее символом. А этот старик перед нами куда интереснее того отца из воспоминаний.

Тут меня осенило:

– А ты… зачем здесь?

Насколько я знал, после того случая отец Су Я умер от алкоголизма, а мать – совсем недавно. Кого же она навещала?

– О… Мама Чэн Юя тоже живет здесь. – Су Я посмотрела на меня, будто хотела сказать что-то еще. – Мы с Су Каем… ты же понимаешь…

Я опустил глаза, кивнул, но не нашел слов. В этот момент дверь открылась. Су Кай вошел, подошел к кровати, кивнул мне, затем сказал сестре:

– Ей нужно помыться.

Это был первый раз за двадцать лет, когда я услышал его голос. Хриплый, искаженный – последствия поврежденных связок. Су Я кивнула, виновато улыбнулась мне и вышла.

Су Кай повернулся ко мне. Я заставил себя не отводить взгляд от его изуродованного лица. Спустя мгновение на «апельсиновой коже» появились складки – он улыбался.

– Давно вернулся?

– С месяц.

– Как дела?

– Нормально.

– Снова уедешь?

– Нет. – Я показал на отца, чтобы скрыть облегченный выдох. – Нужно за ним ухаживать.

В этот момент я заметил, что отец повернул голову и пристально смотрит на Су Кая. На его лице не было обычного бессмысленного выражения – брови сведены, глаза горят, ноздри трепещут. Казалось, он узнал что-то одновременно знакомое и ужасающее. Я удивился, но тут же понял.

– Прости, Су Кай, – я резко встал между ними, – отец… он…

Не успел договорить. Отец вскочил с кровати, как пантера, и потянулся к Су Каю. Но хватило его лишь на одно движение – он рухнул обратно, исхудалая рука все еще судорожно хватала воздух.

– Я понимаю… – Су Кай отступил, «апельсиновая корка» его лица сморщилась сильнее. – Хе-хе, я напугал его… Извини.

Помахав мне, он вышел.

* * *

Су Кай был самым красивым и умным мальчиком в нашем районе. Хотя он учился на два класса младше, был почти так же высок и силен, как Чэн Юй и наш физрук. Но все свои данные он использовал для одного – терроризировал сводную сестру. Я всегда ненавидел его за это.

Странно, но Су Я никогда не жаловалась. Даже с синяками на лице, она приходила в школу с тем же спокойным, невозмутимым выражением. Взрослые находили этому оправдание:

– Вдова с двухлетней дочкой… и то хорошо, что нашла мужа, который их содержит.

Но это не смягчало мою ненависть. Чэн Юй, мой друг, чувствовал то же самое – даже сильнее.

Однажды по дороге из школы мы увидели, как Су Кай хлещет Су Я веткой, пока она несла два рюкзака. Он кричал: «Но! Но!» – как будто погонял лошадь. Чэн Юй тут же закатал рукава, собираясь избить его. Но, подбежав, опустил кулаки и молча вернулся.

– Почему? – спросил я тогда.

Он не ответил. Лишь через несколько дней признался:

– Я увидел ее взгляд. В нем было четкое «нет».

С того дня я поверил, что глаза могут говорить.

Поэтому двадцать лет спустя я знал: Су Я прочитала мой взгляд. И я – ее.

* * *

Беспокойство отца привлекло внимание медсестры средних лет. После ее угроз и утешений он наконец успокоился. Она удивилась, почему обычно покорный и мягкий отец вдруг стал таким агрессивным. На самом деле мне тоже было непонятно: за долгую карьеру в правоохранительных органах он повидал всякие преступления, и вряд ли его могло так напугать изуродованное лицо. Любая фотография с места преступления из уголовных дел, которые он рассматривал, была страшнее.

Сейчас я понял, что действительно не знаю отца, так же, как он не знает меня.

До болезни отец никак не мог понять, почему я не изучал право и не стал судьей, как он. Еще больше его озадачивало, почему в пятнадцать лет я так резко потребовал перевести меня в другую школу, даже объявив голодовку.

На следующий день после обеда мне неожиданно позвонила Су Я и спросила, не могу ли я пойти с ней на могилу к ее маме. Я немного подумал, но все же согласился – мне и самому хотелось там побывать.

Увидев Су Я, я удивился. После возвращения в родной город я встречал ее дважды, и каждый раз рядом был Су Кай. Но сегодня, чтобы почтить память их матери, она ждала меня одна.

Су Я сегодня нанесла легкий макияж, и следов печали в ее взгляде не осталось. Она легко запрыгнула в машину и хлопнула меня по плечу.

– Поехали!

Небо было хмурым, но Су Я пребывала в прекрасном настроении и без умолку болтала. Я собирался вести себя сдержанно и почтительно, но невольно поддался ее настрою, и мое состояние постепенно улучшилось. За годы моего отсутствия город сильно изменился, и я не узнавал родные места. Пока мы ехали по обновленным улицам, Су Я показывала сохранившиеся старые здания, и в моей памяти понемногу всплывали обрывки прошлого. Пироги со свининой в ресторане «Сингун». Мороженое на Чунцинлу. Каток в парке Победы. Книжный с комиксами на площади Культуры.

И юность, оборвавшаяся двадцать лет назад…

Кладбище «Синлун» было единственным в городе. В этом была своя польза – при жизни люди были соседями и после смерти оставались рядом. Здесь было так же тесно, как и в городе, но куда тише.

Как только мы вошли на территорию кладбища, с лица Су Я исчезла улыбка. Это напомнило мне, что мы пришли сюда не за ностальгией, а чтобы почтить память.

Су Я быстро нашла могилу своей матери и тщательно очистила участок вокруг. Я хотел помочь, но она молча отказала. Мне оставалось лишь безучастно стоять, разглядывая последнее пристанище этой несчастной женщины. Ее фото, вероятно, было сделано незадолго до смерти: иссохшее, изможденное лицо, на котором горечь проступила еще явственнее, чем двадцать лет назад. Неудивительно – потеряв мужа в молодости, к средним годам она пережила уродство сына и смерть второго мужа от пьянства. Наверное, даже в последний миг она проклинала свою несчастную судьбу.

Закончив уборку, Су Я разложила подношения и принялась сжигать ритуальные деньги[14]. Ее лицо было спокойным, почти отрешенным – никаких признаков скорби. Пока пачки бумажных купюр превращались в пепел, она что-то тихо шептала – наверное, дочерние признания и слова тоски. Я почувствовал себя абсолютно чужим. Подумав, взял принесенную метлу и развернулся к выходу.

Кладбище было небольшим, а надгробия стояли плотно, поэтому я быстро нашел его. За двадцать лет не изменился только он. Неожиданно могила оказалась ухоженной, без намека на заброшенность. Я взглянул на Су Я: она все так же сидела у надгробия матери, устремив взгляд вдаль. Я опустил глаза на фото на плите. Эта беззаботная улыбка когда-то озаряла меня в бесчисленные солнечные дни, а теперь навеки застыла в камне. Но я завидовал ему – умереть в юности куда лучше, чем до конца дней бороться с водоворотом воспоминаний…

В тот день ему наверняка было больно и страшно. Вот только не знаю, думал ли он обо мне. Чэн Юй, прости меня…

Позади раздались легкие шаги. Я не обернулся, только почувствовал, как чье-то мягкое тело приникло ко мне. Мы стояли так, плечом к плечу, молча глядя на надгробие Чэн Юя. Спустя долгое время Су Я тихо вздохнула.

– Тогда он был таким красивым… – Потом потянула меня за рукав: – Пора идти.

Погода ранней весной переменчива, как настроение ребенка. Не успел я опомниться, как хмурое небо прояснилось. В ярких лучах зелень будто стала еще зеленее, цветы – алее, а теснящиеся надгробия уже не казались такими унылыми. Су Я шла впереди, я – следом. Солнечный свет бросал вперед мою тень, накрывая ее фигуру. Я невольно ускорил шаг, стараясь покрыть ее еще больше.

Вдруг Су Я остановилась, затем резко обернулась.

– Что? – В ее глазах искрились смешинки. – После всех этих лет ты все такой же?

* * *

Чэн Юй с удивлением смотрел на рухнувшие книжные полки и разбросанные по полу книги и, смеясь, ругался:

– Ты, черт возьми, бунтуешь, что ли?

Я молчал, наблюдая, как он суетится, пытаясь починить полки. Через полминуты наклонился и начал подбирать книги одну за другой.

«Чэн Юй, друг… Я знаю твой секрет. А ты – мой».

Мое место было у окна, выходящего на юг. Летом здесь нещадно палило солнце, зимой сквозило из щелей. Чэн Юй предлагал перебраться назад – чтобы втихаря играть в «пять в ряд». Я отказывался, ссылаясь на вид из окна. Хотя там открывался лишь голый школьный двор да серые крыши. На самом деле это место нравилось мне потому, что в солнечные дни моя тень падала вперед по диагонали.

Это был другой я – высокий, стройный, с загадочно размытыми чертами. Главное, «он» мог касаться той девочки с хвостиком, что сидела через ряд. На первом уроке «он» приникал к ней головой, касался щеки, а если повезет, даже слегка целовал в висок. На втором – обнимал за плечи, меняя позу, мог уловить аромат ее волос. К третьему «он» отставал, но все еще дотягивался до ее спины и кончика косы. К полудню день заканчивался, и «он», как и я, бесформенно сжимался в углу – маленький, жалкий, безнадежный…

Двадцать лет назад я ненавидел все пасмурные дни.

* * *

– На самом деле я все знала.

Су Я сидела напротив меня в кафе, раскрасневшись от вина и подперев ладонью подбородок. Ее взгляд был мутным и расфокусированным.

– Не стоит недооценивать женскую интуицию. – Она хрипло рассмеялась. – Мне даже не нужно было оборачиваться, чтобы понимать, чем ты занят.

Я не мог встретиться с ней глазами. Даже сейчас, пройдя через столько событий и считая себя взрослым, – все равно не мог. Пришлось закурить, чтобы дым хоть немного размыл реальность.

Сигаретный дым поднимался спиралями, словно те ускользающие воспоминания, которые человек не в силах удержать. Мы смотрели друг на друга через двадцать лет. Без лишних слов. Наших общих воспоминаний было слишком мало – да и боˊльшую часть из них мы старались не трогать.

– Тогда я не верила, что кто-то может полюбить меня. – Су Я крутила бокал, в котором звенел лед. – Я была серой мышью. Ни на что не надеялась – только бы выжить потихоньку…

Я посмотрел в окно. На отраженном в стекле лице проступали морщины – и вдруг я не смог вспомнить, как выглядел двадцать лет назад. А за окном ночь уже поглощала землю. Теперь у меня не было даже тени.

– Мне всегда было холодно. Как будто внутри глыба льда. Сколько ни ешь, сколько ни кутайся – бесполезно, – продолжала Су Я, словно разговаривая сама с собой. – А потом однажды я почувствовала легкий зуд, покалывание… и тепло. Повернулась – а это твоя тень гладит меня… – Она беззвучно рассмеялась. – И тут же тень дернулась прочь… Почему ты так и не признался мне?

Я не повернулся. Не ответил.

– С того дня я ждала твою тень. Она давала мне чувство, что я кому-то нужна. Что есть место, где можно спрятаться. И главное – она согревала… – Внезапно Су Я схватила мою руку и прижала к своей щеке. – Вот так…

* * *

Чэн Юй становился все бесцеремоннее. На переменах он то и дело подходил к Су Я, нес какую-то бессмыслицу, а то и при всех протягивал ей пару яблок или конфет. Су Я редко реагировала, сохраняя спокойствие даже под одобрительный гул одноклассников. Подарки либо доставались Су Каю, либо медленно увядали на парте.

Но я знал – неизбежное случится.

Как-то в полдень я увидел, как Чэн Юй разговаривает с Су Я у склада. Он стоял, широко расставив ноги, упершись ладонью в деревянную стену, с непривычно оживленным лицом. Су Я, потупившись, теребила пряжку на ранце, изредка поднимая глаза – в них читалось что-то мягкое, но непоколебимое.

В тот день я один вернулся домой. Как обычно, забрался на чердак и достал восьмой том «Исследований уголовных прецедентов». Отлично помню: начал с девятнадцатой страницы. И когда закрыл книгу – все еще был на девятнадцатой.

К вечеру закат отбросил мою тень на стену. Я растопыривал пальцы, заставляя ее принимать причудливые формы. Вдруг по стене пробежал таракан. Я накрыл его тенью. Сначала он запаниковал, но быстро сообразил, что тень не преграда. В конце концов он невозмутимо уполз. Перед тем как исчезнуть в щели у плинтуса, даже погрозил мне усами.

Тень оставалась тенью – она была бессильна даже против мерзкого насекомого.

В тот вечер я впервые мастурбировал, глядя на закат. Семя, выплеснувшееся на пол, в багровых лучах казалось бледно-кровавым – будто в моем теле разверзлась глубокая рана.

С того дня я больше не играл с тенями.

Человеческое тело – удивительная вещь. Его выносливость превосходит все ожидания. Мой отец тому пример: все думали, что ему осталось недолго, но, кроме деградировавшего разума, его органы упрямо работали. Порой мне даже слышалось, как скрипят его шестеренки и подшипники…

Но он жил. С волчьим аппетитом и блаженным неведением.

* * *

Су Я тоже интересовалась его состоянием. При каждой встрече спрашивала об отце. Но какой бы ни был мой ответ – радостный или тревожный, – она лишь равнодушно роняла:

– А…

Мы виделись так часто, что медсестра средних лет решила, будто у нас роман. Вытирая отца, она бормотала:

– Не волнуйся, скоро у сына будет своя семья…

Отец слушал, понимая смутно, но никогда не смотрел на меня – будто это его вовсе не касалось.

На самом деле я и сам не понимал, какие у нас с Су Я отношения. Но не избегал общения с ней, хотя каждая встреча оставляла странный осадок. Она любила слушать мои истории – о старшей школе, университете, работе в Шэньчжэне, неудачном стартапе и нескольких бесславных романах. Мне эти события казались пресными, но она слушала, затаив дыхание.

О своей жизни за эти годы Су Я говорила мало. Я знал только, что она так и не уехала из нашего города. После смерти отчима ей пришлось стать опорой для больной матери и брата-инвалида.

– Ты не представляешь… – Она опустила глаза, проводя пальцами по огрубелым, неухоженным рукам. – …Как я мечтала сбежать отсюда. Подальше.

Мы замолчали. Потому что за этими словами неизбежно стояло одно имя – Чэн Юй.

* * *

Какое-то время я оставался на чердаке один. Чэн Юй, как и все влюбленные мальчишки, забыл о друге. Но мне было не обидно. Горше было бы, если б он хвастался, как сладко ему с Су Я, вплоть до интимных подробностей.

Однажды после обеда Чэн Юй все же пришел. По привычке залез на чердак, но на этот раз схватил Уголовный кодекс. На его лице попеременно отражались возбуждение и тревога. Я сделал вид, что не замечаю его. Но Чэн Юй, не чувствуя настроения, лихорадочно листал страницы, затем нерешительно спросил:

– Если пятнадцатилетний совершит преступление – его посадят?

Не поднимая глаз, я буркнул:

– Если по неосторожности, то нет.

– А что считается неосторожностью? – Он смотрел на меня с подобострастным интересом.

Пришлось терпеливо объяснять. Видя, что он все равно ничего не понимает, я резюмировал:

– Ну например, поджог по небрежности или ДТП.

Он снова протянул «о-о-о», задумался, а затем спросил:

– А за какие преступления пятнадцатилетнего все-таки посадят?

Мое терпение лопнуло. Срывающимся голосом я выпалил:

– Убийство, намеренный поджог, грабеж, изнасилование, взрыв…

Но Чэн Юй слушал внимательно. Воцарилась долгая пауза – будто он взвешивал что-то. Наконец крайне осторожно спросил:

– А… похищение женщины… то есть девочки?

Книга выпала у меня из рук с глухим стуком.

С того дня я стал пристально следить за Чэн Юем и Су Я. Они не разлучались, даже на уроках тайком перебрасывались записками. Но явно обсуждали не свидания или прогулы – по их лицам было видно, что речь идет о чем-то задуманном давно, не раз пересмотренном и снова возрожденном. Я, как шпион, ловил каждое их движение, перебирая возможные варианты. И пришел к единственному неоспоримому выводу.

Побег. Это страшное слово отчетливо запечатлелось в моем сознании.

Наконец, однажды после уроков, Чэн Юй – к моему удивлению – пошел со мной. Это была незабываемая дорога: молчаливая, бесконечно длинная. У моего подъезда он вдруг спросил:

– Одолжишь денег?

Я, развернувшись, уставился на него:

– На что?

– Не спрашивай. Мы же друзья, да? – На его лице появилось незнакомое исступленное выражение. – Я точно верну!

Я промолчал не из-за обиды, а потому что мысли мои вдруг стали пустыми. Наконец выдавил:

– Ладно.

– Спасибо! – Его лицо сразу осветилось. – Жду сегодня в девять у школьного склада. Никому ни слова.

Он вдруг крепко обнял меня и убежал.

Эта не свойственная ему восторженность смущала, но я почувствовал лишь внутренний холод. Был сентябрьский вечер, а я дрожал на крыльце, как последний лист на ветру.

Дальше все было как обычно: ужин, уроки. Я забрался на чердак, но не за книгой – просто сидел в темноте, наблюдая, как цифры на электронных часах сменяют друг друга. Секунда за секундой.

В конечном счете я оказался трусливым и слабым. Не способным удержать ничего – ни единственного друга, ни девушку, что нравилась…

В половине девятого я открыл железную коробку на книжной полке – там лежали деньги, скопленные за годы праздников. Примерно сто пятьдесят юаней. В голове я автоматически перевел сумму в расстояние. Как далеко они смогут уехать? На пятьсот километров? Или больше?

Засунув купюры в карман, я спустился вниз и вышел на улицу. В этот час вокруг почти не было людей. Шел по безлюдной улице и вдруг осознал, насколько одновременно жалок и велик. Хотелось крикнуть первому встречному: «Знаешь, я сейчас провожаю в последний путь свою дружбу и первую любовь».

Но встретил я не случайного прохожего, а Су Кая. В левой руке он нес канистру с бензином. В правой – железную клетку с мечущимися внутри крысами. Его лицо светилось жестоким возбуждением – я сразу понял, что он снова собрался жечь крыс ради забавы.

– Эй, ты Су Я не видел? – бесцеремонно спросил он. – Уже поздно, а она не дома. Отец ее отлупит!

Я хотел пройти мимо, но в момент, когда мы поравнялись, меня осенило. Какая-то сила выпотрошила меня, перемяла внутренности в кромешной тьме и впихнула обратно. Это был не я. Даже спустя годы я уверен: в тот момент во мне говорил не я.

– Она не вернется, – четко произнес я, останавливаясь. – Сходи к школьному складу и все поймешь.

Не став дожидаться его реакции, я развернулся и побежал домой.

Той ночью я не мог уснуть от возбуждения. Наверное, мое лицо выражало то же самое, что и у Су Кая, когда он обливал крыс бензином и поджигал. Однако ближе к полуночи я все же заснул – так крепко, что даже отблески далекого пожара и вой сирен меня не разбудили.

На следующее утро я пришел в школу раньше всех. Мне не терпелось узнать развязку, увидеть, как их приведут обратно – униженных и пойманных. Но вместо этого я увидел лишь дымящиеся руины. Одноклассники рассказали, что прошлой ночью на складе случился пожар. Кто-то сгорел заживо, кто-то получил страшные ожоги, а какую-то девушку забрали на допрос.

В тот день я не пошел на уроки. Убежал в рощу на окраине города и просидел там сутки. На рассвете вернулся домой, где встретил заплаканную мать и разъяренного отца. Я сказал только одно:

– Переведите меня в другую школу.

Когда из-под обломков откопали тело Чэн Юя, от него остался лишь обугленный обрубок. Его мать опознала сына лишь по уцелевшим клочьям одежды. Лицо Су Кая было изуродовано до неузнаваемости. Су Я рассказала полиции, что они случайно устроили пожар, играя с огнем и крысами. Дело закрыли как несчастный случай – обоим не исполнилось шестнадцати.

Я узнал об этом лишь полгода спустя. Только я знал правду: той ночью Су Кай собирался сжечь не крыс, а Чэн Юя.

Но мстить за друга я и не думал. Потому что настоящим виновником был я.

А виновный не может быть судьей.

Отец не понимал этого. Да и теперь это его уже не волновало. Наказание преступников стало для него чем-то далеким. Весь мир в его глазах делился на две категории: съедобное и несъедобное.

Хотя я уверен – в моменты редкого просветления он ненадолго возвращался к реальности. Особенно когда внезапно затихал, а его блуждающий взгляд неожиданно фокусировался. Порой мне даже казалось, что вот-вот он вскочит и начнет делать зарядку. Но такие моменты были слишком редки.

Я не знал, когда он покинет меня. Не ждал этого дня, но и не боялся. Сейчас моей единственной обязанностью было быть рядом с ним – другой жизни у меня не осталось.

Су Я иногда звонила. Но после того разговора мы больше не виделись. До того самого позднего вечера.

* * *

В тот день отец вел себя отвратительно – дважды описался. Я без конца бегал в прачечную. Вернувшись, увидел пропущенный вызов от Су Я. Перезвонил – она сбросила. Через час ее телефон уже не отвечал.

К вечеру у отца началась аритмия. Я не отходил от него до десяти ночи, пока пульс не нормализовался и он не уснул. Я уже собирался дремать в кресле до утра, когда пришла Су Я. Она явно плакала и была пьяна. Растрепанные волосы навели меня на мысль, что с ней случилось что-то плохое. Она проигнорировала мои расспросы. Некоторое время стояла у кровати, разглядывая спящего отца, затем потянула меня в коридор.

Полночь. В доме престарелых царила тишина, прерываемая лишь слабым дыханием из приоткрытых комнат. Холодный лунный свет заливал коридор, и в его отблесках глаза Су Я неестественно мерцали. Она сжала мою руку и, не говоря ни слова, пристально посмотрела на меня. Потом придвинулась ближе и прошептала на ухо:

– Займись любовью. Со мной.

Как марионетка, я позволил ей вести себя по темному коридору, на цыпочках, к предпоследней комнате. Едва дверь закрылась, она обвилась вокруг меня.

Мы сцепились как звери – кусая, царапая, спешно стаскивая друг с друга одежду. В полумраке я разглядел неподвижную фигуру на соседней кровати. И по тому, как уверенно вела себя Су Я, вдруг понял, чья это комната.

– Нет, только не здесь, – я попытался подняться, – я не могу…

Но Су Я снова притянула меня к себе, мертвой хваткой обвив руками мою шею.

– Ничего… ничего, – прошептала она, – она все равно ничего не понимает.

Ее движения разжигали во мне огонь. На соседней кровати с матерью Чэн Юя мы яростно слились воедино. Среди сдавленных стонов я четко различал дыхание с той кровати – то замедляющееся, то прерывистое.

На самом деле она все понимала.

Под утро Су Я бесшумно исчезла. Я вернулся в комнату отца. Тишина. Он спал, ничего не ведая, будто ничего и не было. Я сидел в темноте, наблюдая, как его грудь едва вздымается в лунном свете, ловя бессвязные слова, срывающиеся с его губ во сне.

«Как долго еще мне дано на тебя смотреть, отец?»

…В момент кульминации Су Я запрокинула голову, издав долгий беззвучный стон. Я, обессиленный, прильнул к ней, проводя пальцами по еще не зажившим шрамам. Когда мое дыхание выровнялось, а пот остыл, Су Я все еще пребывала в забытьи.

– Все равно, – наконец прошептала она, – увези меня отсюда…

Спустя столько лет Су Я снова стала женщиной, жаждущей побега. И кажется, эта жажда никогда не угасала за эти двадцать лет.

А разве я не такой же? Только она бежала от изуродованной жизни, а я – от кошмарных воспоминаний. Тот случай безвозвратно изменил нас обоих. Но возможно, бегство даст нам шанс. Ей – на счастье. Мне – на искупление.

Это будущее манило. Теперь я понимал исступленный блеск в глазах Чэн Юя. Но еще безумнее горели глаза Су Я.

Она уже продумала план: заложить отцовский дом, на вырученные деньги перебраться в Шэньчжэнь. Я вернусь к бизнесу, она откроет книжный, используя связи из издательства. Позже тайно перевезем отца. Главное – чтобы об этом не узнал один человек.

Су Кай.

Я не стал возражать. У меня по-прежнему не хватало духу встретиться с Су Каем лицом к лицу. Даже зная, что именно он оставил эти шрамы на ее теле, я оставался слишком труслив, чтобы хотя бы помыслить о мести. Похоже, он так и не раскрыл Су Я ту тайну: что истинным виновником той катастрофы был я.

Я был должен ему. Должен всем. И теперь предложение Су Я казалось шансом хоть что-то искупить.

– Может, подождем, пока мой отец… – начал я осторожно.

– Нет, нет, нет! – вскрикнула она, отчаянно махая руками. – Я не могу ждать!

Тут я понял: ее прежние расспросы о здоровье отца были не заботой, а попыткой определить сроки нашего побега. И еще я понял – за время моего возвращения что-то изменилось. Возможно, издевательства усилились настолько, что ждать стало невозможно.

Выбора не оставалось. Пришло время заплатить за преступление двадцатилетней давности.

Кредит оформили быстрее, чем я ожидал. Затем я дал той немолодой сиделке сумму, которая показалась ей щедрым подарком.

– Уезжаю ненадолго, – сказал я, – позаботьтесь об отце. Через полгода максимум заберу его.

Грубоватая, но добрая женщина охотно согласилась.

Ночью я проснулся от неясного сна и вдруг вспомнил то единственное слово, которое отец когда-то сказал о Су Я: «Жаль».

* * *

Мы назначили побег на выходные. Снова глубокой ночью. Место встречи, которое я предложил, удивило Су Я но я настоял на своем.

Хотя склад отстроили заново, за двадцать лет он успел превратиться в такое же убогое зрелище, каким запомнился мне. В тусклом свете окружающее напоминало выцветшую картину.

Я медленно шел между рядами, проводя пальцами по пыльным развалинам столов и стульев. Шершавая поверхность будто стачивала слои, скрывавшие воспоминания.

Су Я стояла рядом, но ее нетерпение росло с каждой минутой.

– Ну что, уже можно? – наконец прошептала она, бросая взгляд на часы.

Я повернулся. Возможно, блеск слез в моих глазах испугал ее – она замолчала, лишь пристально наблюдая за мной.

Я криво улыбнулся. Судя по ее выражению лица, получилось жутковато.

– Прости, но я должен был начать отсюда. Потому что его конец – это моя точка отсчета. Чэн Юй, я пришел.

Я окинул взглядом обшарпанный склад. Брошенные вещи отбрасывали на деревянные стены причудливые тени, будто храня бесчисленные тайны. Я знал – он все еще здесь. С неосуществленными мечтами и нераскрытой загадкой своей смерти.

– Ты что творишь? – Су Я вцепилась мне в руку, но ее взгляд метнулся к окну. – Не пугай меня.

Я притянул ее к себе, глядя в пустоту:

– Прости, что пришел так поздно… – Слезы перехватили горло, но на душе стало легче. – …Я увожу ее. Дам ей надежду, счастье, радость, опору – как ты хотел двадцать лет назад.

Су Я вдруг перестала вырываться.

– Благослови нас. Мы же всегда были друзьями, правда? – Я крепче обнял ее. – Прости мои трусость и эгоизм. Я боялся потерять тебя… и ее. Простишь? Все эти годы я…

– Так это ты донес, – раздался в углу хриплый голос.

Я остолбенел, будто пораженный молнией, пока фигура медленно выплывала из темноты.

Я верил в неотвратимость возмездия. Верил, что запутавшаяся душа действительно может остаться между мирами.

Но это был всего лишь Су Кай. Неужели он забыл?

Су Я вырвалась из моих объятий с пронзительным криком. Она отступила на несколько шагов, наткнувшись на груду старых столов, и дрожащим голосом спросила:

– Откуда ты узнал?..

Су Кай не ответил. Он шаг за шагом приближался ко мне.

– Значит, уезжаете?

Его голос скрипел, будто ржавые пилы, и в нем слышались одновременно опасность и неизбежность.

Все повторялось – только теперь главную роль играл я. Выбора не было.

– Су Кай… – Я медленно подвинулся, прикрывая собой Су Я. – Прости, я знаю…

– Почему ты предал меня? – Он будто не слышал меня. Глаза без век неестественно расширились, а покрытое рубцами лицо дергалось.

– Я должен был извиниться тогда и должен сейчас. – Будто перед чудовищем, я тщательно подбирал слова. – Я разрушил твою жизнь. Но пойми – я люблю твою сестру. Даю ей то, что не можешь ты. Отпусти нас.

Эти слова показались ему смешными. Су Кай замер, затем разразился хриплым хохотом. В тесном складе его смех оглушал. Эти вырывающиеся из глубины грудные звуки бились о запыленные руины, заставляя все вокруг словно колебаться.

– Любовь? – Лицо Су Кая, искаженное смехом, стало еще ужаснее, отражая невыразимую муку. – Ты любишь ее? Что ты можешь дать ей? Двадцать лет жизни? Чужое имя? Мать, которую нельзя признать?.. – Внезапно он дернул за складку кожи на лице, и его голос сорвался в крик: – Или ТАКОЕ лицо?!

Я оцепенел от ужаса.

– Су Кай, ты… – наконец прошептал я.

– Перестань, – раздался за моей спиной обессиленный голос Су Я. – Это не Су Кай. Это Чэн Юй.

Двадцать лет назад

Су Кай пошатнулся, начал поворачиваться – видимо пытаясь понять, кто нанес удар. Но не успел завершить движение – с глухим стуком рухнул на пол.

Чэн Юй, с кровью на губах, сидел на земле. Его взгляд перебегал от бившегося в конвульсиях Су Кая к Су Я – та стояла, сжимая ножку от стола, все ее тело дрожало. Она тяжело дышала. Растрепанные волосы прилипли к вспотевшему лицу, но не могли скрыть ледяной блеск в глазах – смесь ужаса и странного удовлетворения.

Су Кай дергался все реже. Затем конвульсии прекратились вовсе.

Первым очнулся Чэн Юй. С трудом подполз, поднес руку к носу Су Кая – и затрясся.

– Су Кай… – Он повернулся к Су Я, его лицо было белым как мел. – Мертв.

Су Я словно не слышала. Все еще застыв в прежней позе, она неотрывно смотрела на тело.

Вдруг ледяной блеск в ее глазах погас, сменившись всепоглощающим отчаянием. Ножка стола со стуком упала на пол, а сама Су Я обмякла.

Чэн Юй бросился к ней, но она оттолкнула его. Когда он попытался снова – перед ним оказалась та самая ножка стола, которую Су Я теперь протягивала ему.

– Убей меня! Ну же, убей! – Она казалась на грани безумия.

Чэн Юй в ужасе замахал руками:

– Нет… я не могу…

– Убей! Иначе мы с мамой пропали! – Она упала на колени, обхватив его ноги. – Я убийца, я должна заплатить жизнью, но не могу тянуть за собой маму… Бей же, умоляю!

Чэн Юй смотрел на ее растрепанные черные волосы, позволяя трясти себя, но на его лице постепенно появлялось странное спокойствие. Наконец он положил руку на ее голову:

– Ты любишь меня?

Су Я замерла, подняла глаза. Его взгляд – твердый, незнакомый – почему-то успокоил ее. Она кивнула.

Через несколько минут Чэн Юй уже переоделся в одежду Су Кая. Опрокинул груду столов на тело. Затем взял канистру с бензином и вылил содержимое на импровизированный костер.

– Что ты задумал?

Чэн Юй уже нашел в кармане зажигалку Су Кая. Он повернулся к ней с умиротворенной улыбкой:

– Неосторожное обращение с огнем – это не уголовное преступление.

Пламя охватило тело мгновенно. Чэн Юй и Су Я стояли плечом к плечу, наблюдая, как огонь поглощает останки Су Кая. Удушливый запах гари заполнил склад.

Чэн Юй повернулся к Су Я. В отсветах пламени его черты казались высеченными из мрамора – совершенными.

– Запомни мое лицо. Запомни.

И бросился в костер.

Су Я вскрикнула, успев схватить лишь край его одежды.

После нескольких секунд нечеловеческих криков и конвульсий из огня поднялась обугленная фигура. Волосы сгорели дотла, от красивого лица осталось кровавое месиво.

Он подошел, шатаясь, и сжал руку Су Я. Изобразил подобие улыбки на обгорелой маске лица:

– Теперь мы сможем быть вместе навсегда.

* * *

– …А теперь ты уходишь от меня.

Су Кай… нет, Чэн Юй стоял перед нами. Его никогда не смыкающийся глаз пристально следил за Су Я.

Та, собрав последние силы, выпрямилась и резко взяла меня под руку:

– Да!

Тело Чэн Юя дернулось, будто он потерял опору.

– Почему? Разве я отдал недостаточно? Эти двадцать лет…

– Я тоже отдала двадцать лет! – Ее голос сорвался на истерику. – Лучшие двадцать лет женщины! Каждый день с монстром! Каждый день с благодарностью монстру! Каждый день с бесконечными издевательствами и насилием!

Чэн Юй будто съежился, стал на полголовы ниже; в его голосе появилась мольба:

– Чего ты хочешь? Я дам…

– Мужчину! Настоящего мужчину! – безжалостно перебила Су Я. – Который сможет гордо называться моим мужем!

Чэн Юй замолчал. Его сгорбленная спина медленно выпрямилась. Лицо дернулось в подобии улыбки.

– Хорошо… Хорошо.

Прошептав это, он достал из-за спины пластиковую канистру. Жидкость внутри отливала розовым.

– Будем вместе вечно. – Он медленно откручивал крышку, будто в бреду. – Мы останемся вместе навеки.

– Нет, остановись! – Я вырвался из объятий Су Я и шагнул вперед. – Чэн Юй, одумайся…

Неожиданно его кулак врезался мне в лицо. Перед глазами вспыхнули звезды, я отлетел на несколько шагов.

Когда зрение прояснилось, в руке Чэн Юя уже была ножка стола. Перевернутая канистра лежала на полу, образуя растекающуюся бензиновую лужу. Он приближался, его изуродованное лицо исказилось еще сильнее. Я бессильно поднял руки:

– Чэн Юй, не надо…

– Это тебя не касается!

С этими словами он обрушил на меня удары. Боль и звон в ушах. Последнее, что я услышал, – крик Су Я. Сознание уплывало, оставляя лишь мелькание огня и две сплетенные в борьбе тени.

Но чьи же руки тащили меня прочь?

* * *

Я очнулся в больнице через сутки.

Полицейские рассказали: склад снова стал пепелищем, ровно через двадцать лет. Среди развалин нашли два обугленных тела – мужчина крепко обнимал женщину, трупы не могли разъединить. Даже когда их унесли, на полу остались два черных силуэта, словно тени.

Чэн Юй и Су Я действительно остались вместе навеки.

Меня спас отец. В последних островках его сознания сохранилось чутье, реагировавшее на зло. Поэтому он сразу распознал опасность в Чэн Юе. В тот вечер, когда мы планировали побег, Чэн Юй пришел в дом престарелых искать пропавшую Су Я. По обрывочным словам его матери и ее жестам отец догадался о наших планах.

В тот день к нему ненадолго вернулся рассудок. Он видел все и последовал за Чэн Юем к складу.

Когда я узнал эту историю, отец все еще был со мной в палате. Увы, его сознание снова погрузилось в хаос. Теперь он, с обгоревшими волосами, упрямо сидел на тумбочке в позе лотоса, не сводя с меня горящего взгляда. Послеполуденное солнце бросало его тень на стену – огромный серп, методично отмеряющий оставшиеся мне дни.