На выпускном курсе я устроилась стажером в журнал о кино. Звучит красиво, но на деле мне платили копейки, которых едва хватало на проезд. Приходилось мотаться повсюду – от собраний по обсуждению креативных идей до съемок для глянцевых разворотов. Такую жизнь я могла себе позволить только потому, что родители все еще давали мне деньги на жизнь. Пятеро других стажеров были не лучше. Вчерашние наивные выпускники, с образованием, но без опыта, мы гнались за туманными мечтами, цепляясь за нескончаемую работу, а впереди виднелась беспросветная тьма и ни единого лучика света.

Тогда я встречалась с кинорежиссером К., которому было за тридцать. Он был талантливым новичком, прославился на местных фестивалях независимого кино, верил в свой талант и был достаточно настойчивым и упорным. На первом же свидании я попала под его обаяние и скоро потеряла всякий контроль над отношениями. Чаще всего я не могла до него дозвониться и изводилась от беспокойства, но стоило ему набрать мне посреди ночи, и я мчалась куда угодно по первому его зову. Я думала, что это мучительное, изматывающее чувство и есть счастье. Но это не было счастьем – я страдала от анорексии. Перед мужчиной я делала вид, что наслаждаюсь жизнью и едой, а потом бежала в туалет и избавлялась от всего съеденного. Возможно, все началось из-за его дурацкой фразы, брошенной как-то с ухмылкой: «Я не считаю женщину красивой, если у нее не видно ребер». Или из-за стресса на работе, где я трудилась на износ без надежды на поощрение и благодарность. Так или иначе я продолжала вызывать рвоту, пока не похудела до сорока килограммов. Потом я и вовсе перестала есть: на день мне хватало чашки черного кофе и двух кусочков сыра. Желудочная кислота разъедала десны, кости стали хрупкими. Однако люди в моем окружении не скупились на комплименты – моя фигура казалась им восхитительной, идеальной, а другие женщины тихо завидовали, глядя на меня. Ничто в мире не давало мне такого удовлетворения. Но в то же время я раздражалась из-за мелочей и стала быстро уставать. В итоге ни работа, где вскоре меня должны были перевести на постоянную должность, ни отношения с режиссером не сложились. Однажды я заперлась в комнате, истощенная, похожая больше на скелет, чем на живого человека. В тот день родители купили мне билет в Англию.

Взяв с собой красный чемодан, я покорно села в самолет. Я обосновалась в маленьком приморском городке на юге страны, а на следующий год поступила на курсы английской литературы в местном университете. Там я встретила своего будущего мужа. Он был аспирантом и выглядел старше своих лет – возможно, из-за бороды и намечающегося животика, которые добавляли ему солидности. Он был образцовым молодым человеком, его все уважали – он возглавлял местное корейское молодежное сообщество и по выходным занимался волонтерством в приюте для сирот. Сначала я посмеивалась над ним, но постепенно прониклась симпатией, а через семестр переехала к нему. Там я написала свой второй роман, который опубликовало издательство, проводившее конкурс молодых талантов. Так я стала писательницей.

Я сама предложила ему пожениться. Мне хотелось таким образом не только доказать, что я уже взрослая, но и навсегда удержать его доброе сердце и воспеть свою молодость. Мы сыграли свадьбу в кафе на берегу моря, без родителей. Мне было всего двадцать пять. В те дни я надеялась, что такая идиллическая жизнь продлится вечно.

В свои двадцать пять Ли Юми работала в бутике ART при художественной галерее А. в престижном районе Пхёнчхан-дон. До этого она сменила не одно место работы: магазин косметики, кофейню, бар, колл-центр, торговый центр, салон красоты, гольф-клуб и еще несколько заведений, которые она не называла. В ее дневнике за этот период много пробелов. Она хорошо справлялась с любой работой, но быстро теряла интерес и при малейшем поводе увольнялась. В галерее она задержалась на целый год, что было редкостью, – условия были неплохие.

Хозяин галереи, Кан Хвабэк, был коренным жителем Пхёнчхан-дона, он унаследовал от родителей земли в округе и теперь владел несколькими зданиями. Он увлекался живописью и часто наведывался в офис аукционного дома, а его жена управляла рестораном на верхнем этаже галереи. В ART продавались различные арт-объекты, интерьерные вещи, произведения ручной работы, гравюры, украшения, аксессуары и стильные элементы одежды, лично отобранные хозяином. Тщательно подобранный ассортимент бутика привлекал скучающих дам, которые приходили сюда на поздний завтрак. Кан Хвабэк был истинным стратегом, у него можно было многому научиться. Рядом со статуэткой из слоновой кости из Турции он ставил деревянную рамку с рынка Намдэмун[8] и назначал за них одинаковые цены. Возле колец с бриллиантами – кольца с красивыми стекляшками стоимостью в десять раз меньше, но по цене в десять раз выше себестоимости. Несмотря на то что клиентов было немного, доходы были неплохими.

Кан Хвабэк поставил на должность директора галереи свою дочь Мири. Кан Мири – женщина тридцати трех лет, которая после обучения в консерватории по классу фортепиано уехала в Америку и, не найдя там особых для себя перспектив, вернулась в Корею. Родившаяся в обеспеченной семье, свободная от людских забот, Мири обычно приезжала в ART в обеденное время на своем «мерседесе». Она ела в ресторане, затем три-четыре часа слушала классическую музыку и к вечеру уходила на занятия в японскую языковую школу. Она обожала цветы и всегда приходила с дорогим импортным букетом – украсить магазин и раздать посетителям. Ли Юми не раз получала от нее цветы. Они долго стояли, а потом увядали элегантно, как молодость самой Мири. Ее возраст было трудно определить по внешнему виду – ухоженная кожа, белоснежные зубы, стройная фигура, унаследованная от матери, и беззаботное, невинное обаяние. Юми думала, что выглядит старше, хотя на деле была младше Мири.

К тому времени девушка набрала почти десять килограммов – все из-за ночных перекусов. Она все время проводила в раздумьях, что же съесть вечером. Изо дня в день она продавала людям товары, терпение, улыбки – в общем, все, что могло приносить деньги. Возвращалась в крохотную комнатушку, закрывала дверь и, наконец, оставалась сама с собой. Она наслаждалась своим одиночеством: включала маленький телевизор, заедала стресс острой пищей. Тогда в голове и в душе была лишь пустота, зато желудок полон. В таком состоянии она еле могла прийти в себя. А когда приходила – пыталась заснуть. Утром умывалась ледяной водой, чтобы снять отеки. Смотреть в зеркало было больно, и она отводила глаза. Красивые платья и туфли ее больше не интересовали. Каждый день она надевала черные брюки и белую блузку и ходила пешком по крутым склонам Пхёнчхан-дона.

Пока она работала в галерее, у нее не было ни одного выходного. Таково было условие, обговоренное с самого начала. Кан Мири работала нерегулярно и часто отсутствовала из-за постоянных поездок заграницу, походов в гольф-клуб и тематических вечеринок, так что Ли Юми управляла магазином практически в одиночку.

Целый год она не могла ездить к матери, но зато отправляла ей все премии. В день рождения матери, тридцатого декабря, девушка попросила всего один выходной, но получила лишь строгий выговор от начальника. Кан Хвабэк, разозлившись, сказал, что если она не собирается работать, то лучше вообще уволиться. Ли Юми отмахнулась и сказала, что не так выразилась, но на следующий день, глядя, как Кан Мири улетает с друзьями в Финляндию на спа-курорт, она почувствовала, как внутри что-то рушится.

В ночь на тридцать первое декабря Ли Юми выгребла из кассы все наличные и заперла магазин. На улице шел снег. Работники ресторана, уходившие домой в последний день года, поздоровались и пригласили ее в бар. Она отказалась и пошла по заснеженным переулкам к Сеульскому вокзалу. В кондитерской у станции купила один из тортов, выставленных в витрине, и поехала к матери. Та, увидев дочь, совсем как маленький ребенок, захлопала в ладоши от радости.

Ли Юми провела там целый месяц: заплетала редкие волосы матери, ела с ней пирожные, смотрела мультик про рыжую Энн из Зеленых мезонинов – в детстве он был ее самым любимым, но теперь не вызывал никаких чувств. Из галереи никто так и не позвонил. Видимо, пропавшие деньги посчитали ее выходным пособием. Она знала, что на улицах полно молодых женщин, готовых занять ее место.

Потом Ли Юми еще какое-то время неприкаянно скиталась, как призрак, по разным подработкам. Уход из галереи, возможно, был ошибкой. Однажды Кан Хвабэк посоветовал ей учиться управлять магазином, чтобы потом открыть свой. Это был самый дельный совет. Но девушка не хотела такой жизни. Продавать вещи, уговаривать людей раскошеливаться, считать деньги – это было лишь временным занятием, мысли о том, чтобы заниматься этим всегда, в голову не приходили.

Однажды утром, массируя отекшие ноги и просматривая газету с вакансиями, Ли Юми наткнулась на объявление: «Требуется учитель фортепиано». Это были музыкальные курсы, где обучали детей после уроков. Пятидневка, зарплата выше, чем в любом из тех мест, где она работала прежде. Она долго смотрела на черный рояль, изображенный в объявлении. И в ней вспыхнула необоснованная надежда. Она знала, что справится с этой работой лучше, чем кто-либо.

Написав фальшивое резюме, Ли Юми поняла, что оно больше похоже на резюме Кан Мири. Для учительницы фортепиано это было слишком. Тем не менее она пошла с ним на собеседование. Директор даже не попросил показать диплом – на собеседовании она сыграла одну из пьес Шопена. Прошло много лет, но благодаря суровым урокам миссис Филипс ноты ожили в ее памяти сами собой. Директор остался доволен, но попросил похудеть к началу работы. «Дети не любят толстых учителей фортепиано», – сказал он. Она согласилась, и через десять минут ее приняли на работу.

С этого момента ее жизнь понеслась вперед, как по течению. В следующем году она пережила и свадьбу, и развод, но официальных записей об этом в дневнике не было. Фактически брак продлился меньше двух месяцев. Мужчину звали Чо Минхо – он работал в банке на том же этаже, где находились музыкальные курсы Ли Юми.

Сколько еще раз повторять? Мне нечего рассказывать. Моя нынешняя супруга даже не знает, что я был когда-то женат. С бывшей мы прожили недолго и вскоре расстались, но все равно сыграли свадьбу как полагается, с родственниками. Представьте себя на месте моей жены. Что она будет думать, когда узнает, что все это время я ее обманывал? Я не хочу причинять ей боль. Вы должны гарантировать мне анонимность.

Мы женаты уже восемь лет. У нас семилетний сын. Такой непоседа – целый день бегает, прыгает до изнеможения, но совсем не устает. Меня всегда удивляло: откуда в нем столько энергии. И вообще, я где-то читал, что жизнь человека достигает своего пика в детстве, а потом начинает постепенно угасать. И знаете, это действительно похоже на правду. Вы посмотрите на меня – мне всего сорок, а я уже выгляжу как зомби!

Я встретил ее в тридцать один. Сейчас я работаю в головном офисе в отделе корпоративных финансов, а тогда – на ресепшне одного из филиалов. Новый бизнес-центр в новом районе, на одном со мной этаже были музыкальные курсы. Оглядываясь назад, понимаю, каким же молодым я тогда был…

В любом случае, как раз перед началом работы, я расстался с девушкой, с которой встречался почти восемь лет. Мы так и не смогли преодолеть тот период, когда чувства понемногу угасают, и наделали слишком много ошибок. Мы с ней были вместе со времен университета, нас даже называли «неразлучниками». Моя бывшая была доброй и спокойной девушкой. Пока я служил в армии, она терпеливо ждала, а когда у меня не складывалось с работой, тихо подсовывала деньги на карманные расходы. Она была медсестрой в университетской больнице и зарабатывала больше меня. Когда я устроился в банк, родители стали давить на нее по поводу свадьбы. Это был настоящий кошмар. И вот когда мы расставались, я впервые за все время услышал, как она меня поливала грязью. А ее мать сказала мне то, от чего до сих пор не по себе: «Ты за все поплатишься, и будешь кармически платить даже на том свете». Мы жили вместе восемь лет, зачем нам вообще было жениться? Я до сих пор советую девушкам не быть слишком правильными. Люди всегда хотят чего-то нового в отношениях. Никто не хочет жить по одному и тому же сценарию изо дня в день. Это же скучно.

В общем, я расстался с той девушкой и тогда же получил назначение в тот филиал – переехал в новый район. Там для меня все было в новинку: дорогие квартиры, широкие улицы, парки и скверы, молодые пары с колясками. Но на душе тяжким грузом все еще висело расставание. С одной стороны, мне казалось, что в браке нет ничего особенного, а с другой – я был ужасно одинок. Аппетита не было, апатия, ничего не радует, я курил по пачке сигарет в день, сидя на скамейке рядом с огромной клумбой. Как-то раз я увидел свою будущую жену, которая ждала меня у входа на музыкальные курсы рядом с банком. Она пожаловалась, что у клумбы пахло сигаретами. Из-за меня.

– Еще раз услышу запах сигарет и пойду жаловаться твоему начальству, – предупредила она.

Ее требовательный тон, яркая одежда, рваная футболка и короткая джинсовая юбка – все это ужасно меня бесило. Каждый раз, когда мы встречались в коридоре, у нее получалось выводить меня из себя. Я часто жаловался на нее своим коллегам. Похоже, она возомнила себя супермоделью – как вообще учитель музыки может так одеваться?

– Тебе же она нравится, да? – однажды спросил меня один из коллег. – Там сегодня вроде как концерт намечается, сходи что ли, – предложил он, улыбаясь.

Я возмутился, замахал руками – с чего бы это. Однако вечером, возвращаясь с работы, я увидел толпу у входа, который был красиво украшен цветами и венками. Похоже, это было серьезное мероприятие. Изнутри доносились знакомые мелодии классической музыки – что-то из Моцарта или Бетховена, я не силен в классике. Я ни разу не был на классическом концерте, но в тот день любопытство взяло свое. В помещении были дети в платьях с воланами, похожими на крылышки бабочек, родители с букетами цветов и толпа фотографов.

В центре стоял рояль – и за ним сидела она, в фиолетовом платье из шифона. И она сияла. Раньше я ее такой не видел. Ее длинные красивые пальцы плавно скользили по клавишам, будто вдыхая жизнь в каждую ноту. Под светом софитов ее руки переливались, как нежный белый нефрит. Маленькое помещение учебного центра превратилось в настоящий концертный зал, и все слушали с замиранием сердца только ее. Когда музыка стихла, она встала и вдруг встретилась со мной взглядом. Я смутился и поспешил покинуть зал. Ощущение было, словно кто-то поймал меня на чем-то незаконном.

С того момента я не мог перестать думать о ней. Я шел на работу и по инерции заглядывал в их кабинет. Она казалась такой милой. Всегда с детьми, смеялась и весело болтала. Прошло около десяти дней после концерта, и я понял, что так дальше продолжаться не может.

Я пришел на музыкальные курсы и заявил, что хочу научиться играть на фортепиано. Директор молча посмотрел на меня, а затем спросил: «Вам нужен конкретный преподаватель?» Похоже, он сразу обо всем догадался. Я ждал ее в аудитории, сердце вырывалось из груди, руки тряслись – такого волнения я не испытывал с детства. Наконец, она вошла. Она казалась выше, чем я себе представлял. Все пространство маленького кабинета будто наполнилось ее присутствием.

– А где вы теперь курите? – спросила она.

– Я бросил.

Она вдруг приподняла руку, и я, не знаю, что на меня нашло, хлопнул ей по ладони. Мы рассмеялись, и мне сразу стало спокойнее. Она казалась открытой и веселой, ей всегда будто смешинка в рот попадала. Спустя некоторое время я пригласил ее на свидание, и она, не задумываясь, согласилась.

Свидания проходили легко и непринужденно. Мы заканчивали дела на работе и шли в ближайший бар, заказывали пиво и курицу, а затем отправлялись на ночные сеансы в кино или катались на машине вдоль затопленной проливными дождями набережной. Она училась за границей, закончила консерваторию, но удивительно, что в ней не было надменности и высокомерия, и это впечатляло. Она говорила, что у родителей собственный бизнес за границей. Она вернулась в Корею, желая вырваться из-под их контроля и попробовать стать по-настоящему независимой, однако и здесь все оказалось далеко не так просто. Может, поэтому я порой замечал глубокую тоску в ее глазах.

Однажды в дождливую ночь мы выпивали вместе, и в голову пришла мысль сыграть в «Правда или действие». На большинство моих вопросов она предпочла не отвечать. Она была настолько пьяна, что едва держалась на ногах. Пришлось отвести ее к себе. Шелковая блузка промокла под дождем, обнажая все изгибы ее тела. Я уложил ее на кровать. Желание сдавливало виски.

– Ты ведь даже не знаешь меня, Минхо. А если бы и знал, то наверняка уже сбежал бы.

Длинные волосы рассыпались по подушке, она спокойно улыбнулась.

– У всех так, – ответил я.

– Ты знаешь, что такое «омрачения»?

– Нет.

– Они бывают разной тяжести, – объяснила она.

В тот момент я думал лишь о том, как снять с нее одежду, а она, лежа на моей кровати, будто хотела всю ночь обсуждать тему об источнике человеческих страданий. Это выбивало меня из колеи.

– Когда протрезвеешь, одевайся и выходи, – сказал я. – Приготовим рамён.

Она посмотрела на меня, в ее глазах читалось невероятное спокойствие, протянула руку, притянула меня к себе и поцеловала. Поцелуй был страстным. Обнимая ее обнаженное тело под звук дождя, я чувствовал себя на седьмом небе. Утро следующего дня было особенно свежим и бодрящим.

Когда я решил жениться? Примерно через месяц после знакомства, на одной из наших прогулок я сделал ей предложение. Раньше у меня были разные отношения: в некоторых я знал партнера до мелочей, в других – расставался по пустякам. После всего этого казалось, что романтика между мужчиной и женщиной на начальном этапе – вещь пустая и скучная. И мне хотелось поскорее перейти на следующий уровень. К тому же тесная однокомнатная квартира уже казалась невыносимой. Я мечтал о более просторном и уютном месте, новом диване и телевизоре. Ну и, разумеется, я очень любил эту девушку, настолько, что готов был жить вместе.

Мы поженились в зале торжеств в центре города. Там за день проводили церемонии более десяти пар. В тот день она выглядела особенно тревожно – потела сильно и, что было совсем необычно, заикалась. Я решил, что это обычная нервозность, которая бывает у молодоженов. Ее родители приехали из Америки, казались людьми образованными и сдержанными. Им пришлось сразу после свадьбы улететь обратно из-за большого количества дел, но они обещали навестить нас летом во время отпуска. В тот момент представить было невозможно, что мы когда-нибудь расстанемся.

Мы провели медовый месяц в Таиланде. И спустя всего неделю начали приходить счета – по ее кредитной карте. Все покупки мебели, техники и часть приданого были сделаны в кредит. Когда я спросил ее напрямую, она спокойно подтвердила. Честно говоря, я был очень растерян, но предпочел не устраивать скандал. Не знал, как вообще реагировать – думал, может, это какая-то американская манера вести дела. Я доверил ей управление семейным бюджетом и сильно пожалел об этом. Она оказалась совсем не экономной супругой. Дом был забит хламом, который она покупала по первому желанию, а действительно нужные вещи часто куда-то пропадали. Меня поражало, как она могла ходить в магазин и возвращаться исключительно с кучей сладостей и напитков.

Я не ожидал от нее каких-то великих подвигов: мне было бы достаточно, если бы мы хотя бы раз в день ели нормальную еду и спокойно ложились спать в прибранной комнате. Но она совершенно не была приспособлена для ведения домашних дел. Стирка и уборка – это вообще не про нее. В раковине копились горы грязной посуды, отчего на кухне стоял неприятный запах, на полу лежал толстый слой пыли, а одежда в шкафу была свалена в кучу. Более того, она совсем не любила сидеть дома и в любой день, будь то будни или выходные, хотела пойти куда-нибудь – чаще всего в торговый центр или универмаг. Вы бы только видели, как у нее горели глаза в магазине люксовых брендов! Со временем это начало меня не просто раздражать, а уже по-настоящему бесить.

Мы стали часто ссориться. Однажды я нечаянно схватил ее за шиворот, и, похоже, это стало для нее настоящим потрясением. Она заявила, что хочет расстаться. Как бы я ни пытался оправдывать ее действия американским стилем жизни, мне стало ясно – так дальше продолжаться не может.

– Ты хотя бы пыталась меня полюбить? – задыхаясь, кричал я.

– Все наши отношения я вытягивала на себе, но у меня больше нет на это сил, – спокойно ответила она.

Слушая ее, я вспомнил фразу матери моей бывшей девушки, которая говорила о карме и воздаянии. Только тогда я понял, что натворил. Я не ценил простую тарелку теплой каши и сбежал, оставшись голодным и брошенным, как бездомная собака.

Поскольку мы не успели зарегистрировать наш брак, то и свидетельства не было, только церемония в зале торжеств. Единственным плюсом было то, что не надо заниматься никакими документами о разводе. После расставания я провел несколько месяцев в пустой квартире – спал на голом полу, питался кое-как. Было ли это самобичеванием или я смиренно ждал ее возвращения – не знаю. В следующем году я встретил свою нынешнюю жену. Сильная женщина, рано потеряла родителей, в одиночку растила младших братьев и сестер. Мы устроили скромную церемонию, пригласив лишь самых близких родственников и друзей.

В день свадьбы, когда невеста шла к алтарю, в зале заиграла знакомая мелодия – та самая, что когда-то звучала во время концерта на музыкальных курсах. Несмотря на трагический финал, тот момент оставался в памяти во всех красках: ее фиолетовое шифоновое платье светилось и струилось в свете софитов, блестящие черные волосы, нежные белоснежные руки и длинные красивые пальцы, будто парящие в воздухе. Эти воспоминания наполняли меня, словно закрывая огромную дыру внутри. Когда жена подошла ко мне, я крепко обнял ее. Она немного дрожала, да и я тоже. Мы не знали, что нас ждет дальше.

* * *

Галерея А. была совсем небольшой, однако достаточно известной благодаря выставкам молодых талантливых художников. На выходных я отвела дочь смотреть экспозицию абстрактных картин и гравюр, выполненных сухой иглой. Затем мы поднялись в ресторан на верхнем этаже и заказали клубничное парфе. Кан Хвабэк и его жена больше не владели зданием – несколько лет назад они продали его, переключившись на более крупные проекты.

Охранник, проработавший там больше пятнадцати лет, уже не помнил Ли Юми. Он сказал, что галерея ART закрылась после свадьбы дочери Хвабэка, Кан Мири. Теперь там продавали постеры. Я предложила дочке выбрать любой, какой придется по душе, и она потянулась к поп-арт изображению белоснежного жирафа. «Отправлю папе в Англию». Мы запаковали постер и вышли из галереи.

– А папа скоро вернется?

– Не знаю, – я потупилась.

– В прошлый раз он сказал, что вернется зимой, до начала весеннего семестра!

– Да, но ведь контракт могут продлить.

– Вы же расстанетесь, да?

Я остановилась, взглянула на дочь. Ее глаза блестели от слез.

– Почему ты так думаешь?

– Друзья сказали: сначала ссорятся, потом живут отдельно, а потом – развод.

– Да нет, все не так… Не знаю.

– А когда узнаешь?

– Когда папа вернется.

Дочка замолчала и больше не задавала вопросов.

В выходные на улицах было полно народу – яблоку негде упасть. Я включила радио – зазвучала фортепианная пьеса Эрика Сати, любимое произведение мужа. Раньше по утрам я ставила ее и принималась печь хлеб. Неторопливые удары клавиш, запах выпечки – так начинались наши с мужем дни после свадьбы. Столик в гостиной, за которым мы читали и писали, друзья, с которыми смеялись до рассвета, спонтанные поездки на поезде.

Первый год в Англии был самым ярким в моей жизни. Я верила, что встретила того, кто смог заполнить пустоту внутри и искренне жалела одиноких женщин. Мы, конечно, ссорились. Но даже в порыве гнева могли внезапно рассмеяться из-за глупой шутки. Жизнь была такой простой, а мир, казалось, был создан лишь для нас двоих. Но судьба сыграла злую шутку.

– Слышите? Колотятся целых два сердечка! Знаете, что это значит?

На пятом году брака рыжеволосая ирландка-гинеколог с улыбкой задала нам этот вопрос, будто загадывала загадку. Мы с мужем застыли. На экране УЗИ – лишь пульсирующая тьма, словно фото морского дна. Врач указала на две крошечные точки: близнецы. Мы вглядывались, не смея ни заплакать, ни обрадоваться. В том году он готовился к защите диссертации, а я планировала начать писать новый роман. Так что это стало своего рода неожиданностью для нас обоих.

Из больницы он уехал в университет, а я – домой. Решили обдумать все по отдельности и встретиться вечером в испанском ресторане. Но он позвонил:

– Я забыл сказать тебе спасибо.

По ноткам радости в его голосе было ясно – он уже принял решение. Двое детей. Не один – двое. Я же чувствовала лишь растерянность. Я была не готова. Новый роман, ради которого я месяцами собирала материал, встречалась с людьми. Мне оставалось только сесть и начать писать. Я искренне верила, что эта книга изменит мою жизнь, а тут – двойня, две новых жизни зародились благодаря нам и изменили все планы на будущее.

Тем вечером мы с мужем думали о родах в Корее, но решили остаться в Англии, пока он не защитится. Главное – не разлучаться, так мы оба полагали. Выйдя из ресторана, он с преувеличенной галантностью подал руку, чтобы я переступила лужу. Я прыгнула, смеясь. Две жизни – двойная радость. Мы назвали их Бани и Ёни[9] – по первым буквам наших английских имен.

Первые месяцы меня страшно клонило в сон, будто я находилась под сильными препаратами. Я умудрялась засыпать буквально везде: в библиотеке, автобусе, ванне, кино, на бейсболе. Сны были намного ярче реальности, а после пробуждения приходила тяжесть, как после похмелья. Позже началась тошнота. Вся еда пахла гнилью. Хотелось снова поесть мамин рис и суп. А я ела только йогурт с черникой и чистила зубы до крови в деснах.

На следующем приеме врач уже не улыбалась. Один из близнецов был слабее: сердцебиение тише, размер меньше. Если он не отторгнется естественным путем, то может стать угрозой и для второго. Она спокойно предложила аборт.

На десятой неделе беременности я легла на операционный стол. Последний раз взглянула на экран – крохотный домик Ёни, в котором все еще билось сердце, был разрушен. По дороге домой в машине хлынула кровь. Заднее сиденье машины окрасилось в алый. Муж смотрел на меня в зеркало заднего вида и невнятно бормотал: «Все хорошо, все хорошо…» Что хорошего-то? Что я замарала его машину? Или то, что мы убили нашего ребенка лишь за то, что он был слабаком? Я хотела сказать это вслух, но не стала. Ведь услышав это, мы бы возненавидели друг друга, возненавидели бы и каждый себя.

Оставшийся ребенок теперь рос беспрепятственно. Мое тело отекло, пальцы не сгибались. Грудь распухла, а при каждом походе в туалет, геморрой выпадал наружу так, что приходилось вправлять его пальцами. Кожа покрылась сыпью, которую я расчесывала до крови. Я едва могла ходить, появилась одышка, но ела я без остановки. Пила литрами травяной чай для беременных, а потом ковыляла в туалет. От прежней меня не осталось и следа.

Перед самыми родами я спала одна на диване. По ночам пыталась писать, но мысли не шли в голову. Судороги в ногах не позволяли сидеть. Я ни разу не говорила с ребенком в животе. Я чувствовала каждое его движение, но не знала, что ему сказать. Когда я заявила, что хочу сделать кесарево, муж непонимающе посмотрел на меня. Однако я уже приняла решение. Очнувшись от наркоза, я увидела, что на моей груди лежит багровый младенец. У него не получалось захватывать грудь, молока становилось все меньше. Шов длиною в пядь над лобком распух, как дождевой червяк.

Когда я вернулась домой со свертком, в котором лежал младенец, супруг подарил мне цветы и торт. Эти знаки поддержки нужны были, чтобы сохранять хоть какую-то, пусть и слабую надежду внутри нас. Ночью ребенок просыпался по пять раз, съедал немного молочной смеси и засыпал, а через минуту вновь просыпался и кричал от голода. Новорожденная дочка сводила меня с ума. Муж крутился рядом, как беспомощный ассистент. Ему надо было спать, готовиться к лекциям, кормить и содержать нас. Я больше не работала, поэтому старалась со всеми хлопотами, касающимися ребенка, справляться сама, чтобы он мог отдыхать. Под утро, кормя дочь в гостиной, я слышала, как он храпит в спальной, а дочь, жадно причмокивая, пила молочную смесь из бутылочки. Она цеплялась за мою одежду своими пальчиками, словно выпрашивая любовь. Я высвобождала край платья и смотрела пустым взглядом, как она сучит ручками. В голове хаос и нестерпимая, нескончаемая боль. На столе – стопка чистой бумаги, ненаписанный роман.

Муж помогал, только если я просила, умоляла и отдавала четкие указания. Ни о каком партнерстве здесь речи не шло. В итоге все легло на меня. Целыми днями я находилась взаперти в крошечной квартире. Тяжелее всего мне было осознавать, что я впустую трачу свою жизнь. Молодость, талант, глубокий внутренний мир, время для великих свершений – все утекает в какую-то бездонную дыру. Я ненавидела дочь. Даже когда она плакала, я не чувствовала к ней жалости и нежности. Мне грезилось, как я бью ее, как однажды заставляю замолчать навсегда. Видимо, я не была создана для материнства.

Мне прописали снотворное. Без таблеток не заснуть, а с ними не проснуться. Я вставала ближе к полудню: мужа уже не было дома, а дочь играла у окна – в пятне солнечного света и, завидев меня, улыбалась, пуская слюни. Я смотрела на нее, совсем как на чужую. «Надо просто подождать, пока она подрастет», – думала я. Иначе просто сойду с ума. Я таскала ее по магазинам, подолгу выбирала мясо для стейка, разноцветные овощи, платья, листала журналы, разглядывала каждую вещь на полке. Так я убивала время.

Пока я топталась на одном месте, муж написал диссертацию и получил степень доктора наук. Вечерами нам было не о чем говорить. Мне не хотелось подстраиваться под него или пытаться найти тему для беседы. Мы лишь восхищались проказами и новыми успехами дочери. Больше ничего общего у нас не было. Когда-то давно мы могли забыть поесть, увлекшись интересным разговором, а теперь я даже вспомнить не могу, о чем же он тогда был.

Мы вели себя как друзья, но сексом все же занимались. Раз в неделю, иногда – в две, тихо, чтобы не разбудить ребенка и исполнить супружеский долг. Я спала с дочерью, он – на диване в гостиной. После полового акта мы расходились, а я тайком ублажала себя сама. После родов мое тело сильно изменилось: потолстело, ослабла острота ощущений. Оргазмы стали слабыми, словно тело берегло силы на ребенка. Меня преследовало постоянное чувство голода.

Когда дочери исполнилось три, мы вернулись в Корею, но уже порознь. Мы нашли няню, муж подарил мне собственный кабинет, чтобы я работала с полной отдачей. Издательства предлагали контракты. Я перечитала старые записи для романа и вдруг подумала: Зачем все это? Кому это нужно? Да и вообще – какая польза от литературы?

Этот вопрос перевернул мой мир с ног на голову. Я потеряла интерес к делу всей жизни и стала апатичной, уставшей тридцатилетней женщиной. Изнутри эту женщину съедало чувство, что муж и ребенок украли ее молодость и красоту, она тайно ненавидела их, но вместе с тем боялась остаться одна. Они стали ее именем[10], ее домой, семьей, они стали ее единственной реальностью. Она видела сны, где кровожадно убивала их, а позже, ночью, судорожно нащупывала пульс, проверяя, живы ли они. Она знала, что жизнь прошла мимо. Но рана не заживала, все продолжая ныть.