Первым пристанищем Юми в Сеуле стал гостевой дом неподалеку от университета, где она снимала скромную комнату с пансионом. Так она хотела избежать лишних хлопот с еще одним переездом перед поступлением в вуз. Еле оторвав от себя рыдающую мать, она вместе с отцом села в машину. За всю дорогу он не проронил ни слова. Он вообще с тех пор, как дочь оказалась в центре скандала, словно потерял дар речи. Оставив чемоданы и оформив перевод в местную школу, он сразу уехал домой. В тот вечер Юми ужинала одна.

На новенькую, сменившую школу незадолго до выпускных экзаменов, никто не обращал внимания. Даже в журнале посещаемости ее имя появилось лишь спустя месяц. Одноклассники лишь украдкой косились на нее – так Юми впервые познала вкус одиночества. Единственной отдушиной стали прогулки среди пестрых витрин университетского квартала. Манекены в модной одежде, висящие на стене сумки, изящные туфли на прилавках, сверкающая бижутерия. В ушах – наушники, в руках – горячая булочка из магазина на углу – она могла часами бродить между магазинами, пока ноги не начинали болеть.

В гостевом доме было больше двадцати комнат. Ли Юми жила в семнадцатой. По соседству, в шестнадцатой, проживала офисная служащая, а в восемнадцатой – студентка женского университета С. Та частенько тайком приводила к себе молодого человека, после чего до утра из ее комнаты доносились странные звуки. Когда этот шум слышала женщина из шестнадцатой комнаты, она начинала барабанить в стену ни в чем не повинной Юми. К весне все трое переболели гриппом. Хотя они никогда не видели друг друга в лицо, Юми писала в дневнике, что они все так сроднились, что у них наверняка, даже менструальные циклы синхронизировались.

После экзаменов девушка устроилась на подработку в кафе неподалеку от университета. После двух месяцев работы по двенадцать часов в день она потратила все заработанные деньги на покупку первой своей сумки Louis Vuitton – довольно просторной, чтобы можно было вместить книги, тетради и даже косметичку. Все было готово к началу новой жизни. Но все ее мечты рассыпались в прах. Столичный женский университет – с красивым кампусом, хорошей репутацией, выпускники которого занимали только высокие должности, оказался слишком престижным. Он еще и находился всего в паре шагов от ее дома, но у нее попросту не хватило баллов.

Узнав о провале, она несколько дней просидела в своей комнате и ничего не делала. Она не могла понять, откуда взялись эти всепоглощающие беспомощность и пустота, ведь у нее изначально не было никаких гарантий на поступление. Укрывшись одеялом до подбородка, Юми разглядывала грязно-серый потолок с подтеками. В выходные позвонил отец – впервые за долгое время. Его голос звучал взволнованно: ателье еле сводило концы с концами, а у матери стали проявляться первые признаки деменции. Перед тем как положить трубку, он, спохватившись, спросил ее о результатах, а она, как будто вопрос был излишним, равнодушно бросила, что поступила. Вспомнив, сколько разочарований она принесла родителям за эти годы, Юми решила, что этот груз лжи должна нести только она сама. В глубине души она даже надеялась, что стресс мобилизует ее и станет дополнительным стимулом в подготовке к пересдаче. Бежать было некуда: в следующем году она обязана поступить.

Через несколько дней отец с матерью приехали в Сеул. В шумной толпе молодежи, заполнившей весь университетский квартал, родители выглядели чужаками – старыми, потерянными, неказистыми. Они сфотографировались вместе с Юми у главных ворот, а затем пошли в кафе, где она когда-то подрабатывала, и заказали парфе. На прощание отец вручил ей толстый конверт с деньгами на обучение. Ли Юми оплатила ими подготовительные курсы, а остаток положила на счет.

В феврале перед началом учебного года[4] гостевой дом захлестнула волна переездов: грузовики с вещами будущих студентов приезжали по нескольку раз в день. Как-то утром, направляясь на курсы, Юми замерла у распахнутой двери шестнадцатой комнаты. Помещение пустовало. Она задумалась, почему соседка съехала отсюда так поспешно, даже не попрощавшись, как вдруг кто-то слегка похлопал ее по спине:

– Ты же из семнадцатой?

Голос был знаком – студентка из восемнадцатой. Девушка с короткими каштановыми волосами и очками в круглой оправе. Она училась на четвертом курсе юридического факультета университета С. Лицо у нее было озорное, почти мальчишеское.

– Говорят, ты в этом году к нам поступила. На дизайн одежды?

– Ну да… – кивнула Юми.

Похоже, слухи о ее поступлении поползли по гостевому дому сразу после визита родителей.

– А ты и правда высокая! – девушка пристально разглядывала Юми. – Дашь какое-нибудь интервью для университетского журнала? Планирую статью о первокурсниках.

Та на миг замялась, но тут же продиктовала номер телефона и поспешила уйти. После этого она избегала встреч с жильцами, выходя из дома с рассветом. Но в один из дней она проспала и на выходе вновь столкнулась с восемнадцатой.

– Ты на пары? Идем вместе.

Она сунула Юми свой рюкзак и быстро стала размазывать по лицу солнцезащитный крем. По дороге с ней поздоровались несколько групп студенток. Вместе с ними Юми впервые переступила порог университета С. и вдохнула полной грудью бодрящий аромат студенческой жизни. По всей площади в центре кампуса стояли палатки – шла неделя студенческих клубов. Соседка спросила, решила ли она, в какой пойдет. Юми ответила, что еще не определилась.

Дойдя до увитого плющом здания из красного кирпича, соседка помахала рукой и исчезла внутри. Это был корпус юридического факультета. На стене трепетал список сдавших квалификационные экзамены в адвокатуру. Оставшись одна, Юми пошла к корпусу факультета дизайна. По пути она получила бесплатный горячий кофе у стенда Ассоциации христианской молодежи. Попивая его, она рассматривала корпус факультета. На солнце разноцветное оконное стекло блестело, переливаясь всеми цветами радуги. Из здания вышли три жизнерадостные студентки, держа в руках свертки ткани. В этот момент пришло сообщение от соседки из восемнадцатой. Она предлагала во время обеда встретиться в редакции студенческой газеты.

Три часа спустя Юми нашла нужную дверь на втором этаже студенческого центра. На ней висела табличка: «Посторонним вход воспрещен». Она медленно зашла внутрь и ощутила спертый сладковатый запах. Повсюду громоздились стопки книг, гудели семь включенных компьютеров. В этот момент соседка выглянула из-за завала книг и бумаг и позвала Юми.

Интервью оказалось несложным. Соседка осталась довольна историей девушки, решившей продолжить дело отца-портного и поступить на факультет дизайна одежды. В конце встречи она даже предложила ей поработать в редакции университетского журнала – стажеркой в отделе «Культура и мода». И хотя набор новых членов редколлегии уже закрыли, для Юми сделали исключение. После интервью девушка впервые сидела в кругу новых друзей, они ели пиццу, болтали и без остановки смеялись.

В тот год Юми металась между подготовительными курсами и редакцией студенческой газеты. Знаю по собственному опыту – я тоже состояла в редакции журнала – эта работа безжалостно пожирает время. Особенно трудно приходилось стажерам, погребенным под грузом мелких поручений – задачи, дедлайны, беготня. Неудивительно, что пострадала учеба на курсах. Даже на каникулах Юми почти не появлялась на занятиях.

В редакции студенческого журнала в разделе «Культура и мода» появилась вакансия – прежний редактор ушел, и место ответственного за рубрику пустовало. Ли Юми, несмотря на свой статус стажера, довольно быстро получила возможность писать статьи. Она специализировалась на кинопремьерах, модных советах и рекомендациях влюбленным. Особенной популярностью стала пользоваться рубрика «Советы о любви Ли» – о том, как очаровать молодого человека и что делать на первом свидании. Работа захватила Юми настолько, что она всерьез подумывала сменить специальность, хотя формально таковой не имела, на карьеру журналиста.

Страх разоблачения каждый раз заставлял ее скупать стильные наряды и бижутерию. На это она тратила все деньги, которые отец присылал ей на оплату университета и проживание. С нового семестра она стала названивать домой и врать, что ей нужно оплачивать дизайнерские проекты – мол, без денег на ткани, аренду ателье и оплату моделей учиться дальше на дизайнера не имеет никакого смысла. Отец, не возражая, присылал дополнительные суммы, а она «отчитывалась» перед ним поддельными фотографиями постановочных показов.

Зимой того года соседка из восемнадцатой окончила университет С., и ее рабочее место с компьютером перешли по наследству к Юми. Когда потребовалась академическая выписка для получения стипендии начинающего журналиста, она ловко выкрутилась, заявив, что отец велел передать деньги тем, кто больше в них нуждается. Так за ней закрепилась слава дочери состоятельного предпринимателя, а дорогие наряды и уверенная беззаботность добавляли образу дополнительные бонусы.

Но в конечном итоге Ли Юми провалила экзамены, набрав даже меньше баллов, чем в прошлом году. У нее все еще был шанс поступить в другой, менее престижный вуз, но она отказалась понижать планку. Юми отчаянно хотела попасть именно в женский университет С. Все, что символизировало это учебное заведение, – стиль жизни, статус, общественное признание – она не могла позволить себе потерять. Но сосредотачиваться на учебе становилось все труднее – она уже с головой ушла в студенческую жизнь.

Каждую весну редколлегии университетских газет со всей страны собирались на форум в научно-техническом университете К. Это была хорошая возможность для студентов из разных точек страны пообщаться и обменяться опытом. Именно на этой скучной трехдневной встрече Юми познакомилась с Ли Сану. Во время творческого вечера он смело поднял руку, вышел на сцену и в полной темноте прочитал стихотворение Пэк Сока. Юми слышала эти строки впервые, и они показались ей очень проникновенными.

Сану учился на факультете аэрокосмической инженерии в университете К. и был главным редактором научного журнала SCIENCE. В том году он даже получил студенческую награду как лучший журналист. Они сидели за столом, расставив бутылки с сочжу, как кегли, когда Сану начал критиковать журнал университета С. Молодой человек тогда пренебрежительно сравнил его с VOGUE.

– Что ж, нам такое сравнение только льстит, – раздался звонкий голос Юми с другого конца стола. – Ты хоть раз читал VOGUE?

Сану с интересом посмотрел на нее и покачал головой.

– Лучшему журналисту года не к лицу делать пустые заявления, – продолжила Юми.

По дороге обратно в Сеул девушке получила от Сану сообщение: он хотел одолжить у нее VOGUE. Она ответила, что даст его только под личную расписку, и на следующей неделе Сану приехал в университет С. Они прогулялись вокруг озера на территории кампуса, держа вежливую дистанцию. Еще через неделю они, взявшись за руки, пошли в театр, а на прощание поцеловались по-взрослому.

Их отношения на расстоянии, в постоянных поездках между Сеулом и Тэчжоном, продлились два года. Молодой человек шутил, что на деньги, потраченные на дорогу и мотели, можно было бы купить средненький автомобиль. Юми ни разу не пустила Сану в свою съемную комнату. Она отговаривалась тем, что не хочет устраивать никаких «представлений» прямо там, но на деле стеснялась убогости своего жилища. Взамен она брала на себя все расходы – кроме платы за мотель. Они всегда ужинали в уютных ресторанах, а под предлогом «собрать материал для статьи» часто ходили на дорогие концерты. Юми легко тратила деньги. Рамки реальности ее будто не сдерживали. Неудивительно, что Сану решил, что девушка, должно быть, из богатой семьи. Она сама никогда этого не утверждала, но и не спешила развеивать его заблуждения. Однажды, когда зашла речь о родителях, Юми сказала, что ее отец владеет сетью импортных ателье. Слова сами собой сорвались с языка. Девушка поспешила добавить, что ее папа – «человек простой», но Сану услышал «просто владелец сети импортных ателье».

Ложь только копилась – это пугало Юми, и она несколько раз собиралась во всем признаться. Но наступало утро, и вся решимость пропадала. Она боялась, что юноша назовет ее мошенницей и ей придется покинуть редакцию. Вместо признания Юми снова записалась на подготовительные курсы. Серые безликие абитуриенты смотрели на нее, всегда ярко одетую, как на белую ворону. В тот год она хотя бы исправно посещала занятия – возможно, ее подхлестывал близящийся выпуск Сану.

В день выпускного Юми пригласили на обед с его родителями. Она им сразу приглянулась. Улыбки весь вечер не сходили с их лиц. Отец Сану, полковник, готовящийся скоро уйти в отставку, с гордостью сказал, что его сын – будущий министр науки. Но без надежных тылов в этом деле не справиться.

– Не пугай детей, дорогой, – мягко остановила его жена, выглядевшая моложе и красивее своих почти шестидесяти.

На прощание она пожала Юми руку. От прикосновения мягкой ухоженной кожи девушка невольно вспомнила свою старую мать, и на душе стало тяжело. Захотелось бросить все и просто прижаться к маме. Такие чувства всегда были сопряжены с мыслями о смерти. Однако они быстро отступали, а в остальное время Юми о матери и не вспоминала. С этого дня девушку стали приглашать в гости, и она скромно занимала «свое место» за роскошным столом в стиле рококо.

Сану сделал ей предложение в дорогом отеле, прочитав то самое стихотворение, с которого началась их история. «Я бедняга, влюбленный в Наташу-красавицу, а снег все идет и идет…»[5] Он сказал, что больше не представляет жизнь без нее, что лишь с ней его существование обрело смысл. Поскольку после выпуска ему предстояло уехать учиться за границу, он предложил пожениться и отправиться туда вместе. Сану подарил ей бриллиантовое кольцо – то самое, с которым его отец когда-то делал предложение его матери. Юми ненадолго задержала взгляд на этой семейной реликвии и сразу же согласилась. Возможно, она подумала, что даже если юноша и узнает о ее обмане и недостатках, то сможет все простить. И вдруг почувствовала, как ее сердце разрывается от любви к нему. Она устала отыгрывать собственную жизнь как плохую роль. Ложь, закрутившаяся сама собой, затягивала все дальше. Если она уедет с Сану, у нее будет шанс начать все заново – выкинуть спутанный моток ниток и взять новый.

В ночь после помолвки Сану признался, что давно мечтает об анальном сексе с ней. Девушка взяла его за руку и сказала, что исполнение этого желания придется, к сожалению, перенести из-за месячных. В ту ночь пара легла, взявшись за руки, как брат с сестрой. Юми почувствовала, что станет действительно хорошей женой. Когда она уже почти заснула, Сану сказал, что его мама хочет встретиться с ее. Сон сняло как рукой, когда девушка представила утонченную очаровательную даму рядом со своей выжившей из ума старушкой. Сану, казалось, был чем-то недоволен: он тяжело вздохнул и повернулся на бок.

Вы меня записываете? А вы точно не журналист? Не хочу ввязываться в мутные дела. Когда у тебя полно жильцов, всякое случается. Наш гостевой дом работает уже двадцать лет. Два года назад у мамы случился инфаркт, я сделала капитальный ремонт, и теперь это гостевые апартаменты.

На комнаты с пансионом сейчас спрос небольшой. Людям подавай пусть и крохотное, но отдельное место, чтобы никто не вмешивался в их пространство, где при желании можно хоть годами сидеть взаперти. Поэтому во время ремонта мы поставили в каждой комнате свой санузел, раковину, кухонный уголок – теперь это модно. Мне главное что – чтобы здание приносило доход.

Мой муж еще до болезни мамы положил глаз на этот гостевой дом. Думал, он сам упадет к нам в руки. Наивный. Мама у нас деловая, своего не отдаст. Если кто-то задерживал оплату хоть на день, она готова была стоять под дверью. А если надо – шла за деньгами в университет или на работу арендатора. Так она подняла нас четверых. Даже передавая дела мне, она беспокоилась, как бы не прогадать. Муж так расстроился, что мне даже стало неловко.

У меня нет высшего образования. Насмотревшись на всех этих студентов, я поняла, что нет ничего в этом образовании особенного. Сколько бы эти студентки ни важничали, все равно в итоге потом рыдают в подушку или, чего хуже, с ребенком на руках ходят за каждый пучок зелени торгуются на рынке. Лучше работать и копить деньги, чем тратить жизнь на отношения. Взгляните на меня. У многих ли в моем возрасте имеется собственная недвижимость? С двадцати лет у меня было десять сберегательных счетов. Вот они – мои дипломы и парни.

Про кого вы спрашивали? Ах, да… Ее я помню. Юми, точно. Она жила у нас долго, но ушла не лучшим образом – даже вещи собрать не успела. Помню, как я тогда поразилась количеству одежды. Честно говоря, не понимаю таких. Мне на сезон двух-трех вещей с головой хватает.

В то время я работала в небольшой торговой фирме, но когда мама не успевала, помогала с обедом или ужином для жильцов. Вот это действительно было тяжело: каждый день готовить по три раза. И в праздники, и на каникулах, если хотя бы один студент живет тут, накормить его надо обязательно. Иногда, помогая на кухне, я видела эту девушку. За столом она всегда выделялась: высокая, как модель, и хорошо одетая. По-моему, училась на дизайнера одежды. Она спокойно клала на стол дорогую фирменную сумку или кошелек, и все тут же обращали на них внимание. Одевалась она модно и ярко, но какая-то замкнутая была. Было в ней что-то мрачное.

Общий обувной шкаф в прихожей делили все жильцы, но почему-то именно ее обувь пропадала чаще всего. И все равно она почти никогда не злилась. Пожимала плечами и просто проходила мимо. Помню, мама часто ее хвалила – мол, спокойная, без претензий. И главное, никогда никого постороннего в дом не водила. В гостевых домах часто бывает – приглашают кого попало. Им что тут, общежитие или мотель? Сначала говорят, что брат приехал, а потом полночи вздохи и стоны слышны. Но Юми за четыре года ни разу не сделала ничего подобного. Не то что парней, даже подруг не приводила. Идеальная жиличка для мамы.

В последний год она собиралась замуж. Еще не окончив университет, сказала, что после свадьбы уедет учиться за границу. Возможно, ей придется срочно освободить комнату. И тут случилось то самое.

Выходной был. Мама уехала на похороны кого-то из родственников, и я готовила еду для жильцов. Где-то после трех пришла элегантная дама средних лет, а рядом – бледный перепуганный юноша. Та сказала, что ее сын забыл в комнате одной студентки какую-то важную вещь. Вот и пришли, чтобы забрать.

Юми в тот день ушла рано, на звонки почему-то не отвечала. Я сказала, что без разрешения хозяйки войти не получится, но женщина и слышать ничего не хотела. Кричала, что вещь точно там, и если они ее не заберут, то я лично буду отвечать за кражу. Она качала права, ее лицо исказилось в гримасе – передо мной уже стояла не элегантная дама, а фурия.

На кухне она устроила скандал: кричала на весь дом, грозилась вызвать полицию и вернуться с ордером на обыск. Жильцы повыходили из своих комнат и с обалдевшим видом наблюдали за происходящим. Деваться было некуда – я принесла запасной ключ, но поставила условие: забрать только нужную им вещь и немедленно уйти.

Я открыла дверь, и дама ворвалась внутрь. Хотя ворвалась – громко сказано. Комната больше походила на тесный чулан. Старое одеяло и выцветшая подушка навалены в кучу. Лицо дамы скривилось от отвращения, смотреть было неприятно. С другой стороны стоял низкий стол, на котором были раскрыты учебники для подготовки ко вступительным экзаменам. Повсюду валялась одежда – беспорядочно, как какое-то тряпье. В углу стоял тканевый шкаф-чехол с неисправной молнией. Женщина заглянула даже туда. Но, похоже, нигде не было той вещи. Парень, все это время стоявший у входа, так и не решился зайти внутрь. Только смотрел с порога с каменным лицом. Глядя на них, я подумала: какая жалкая картина – мать, рыщущая в чужих вещах, и сын, который не может даже взглянуть на происходящее. Оба по-своему жалкие.

Юми в тот день так и не вернулась. Прошло много времени, прежде чем моя мама получила от нее известие. Та сказала, что у родителей проблемы со здоровьем, и она, возможно, не вернется. Попросила собрать ее вещи и отправить домой. Я упаковывала все сама – в три большие коробки. Одежды была уйма и вся – дорогая, броская. Просто скомкана и распихана, куда попало. Среди вещей лежал и студенческий журнал университета С. Помню, Юми писала туда статьи.

А я ведь даже в парикмахерской журналы не беру полистать. Но в тот день взяла один и прочла ее статьи. И знаете, довольно интересно было. Стало жалко девчонку. Наивная, попала в какую-то передрягу. Думать, что платья, туфли и косметика изменят жизнь, – полная глупость. Я вот никому не верю – ни мужьям, ни детям. Верю, что гостевой дом приносит мне доход, – вот и весь рассказ.

* * *

Возможно, наши пути с Ли Юми когда-то пересекались. Я тоже была на форуме редколлегий университетских газет. Среди студентов, стоявших в зале в одинаковых футболках, могли быть и Ли Юми, и Ли Сану, и я сама. Но о студенте из научно-технического университета K., который в тот год получил награду лучшего журналиста, я не помню ровным счетом ничего. Говорят, он учился в Швейцарии, а теперь работает аналитиком в какой-то крупной компании. Кто знает, что стало с его мечтой дорасти до министра. Он отклонил мою просьбу об интервью. «Не знаю, о ком речь», – лишь коротко бросил он в ответ.

Гостевой дом, где Ли Юми прожила четыре года, теперь перешел в руки дочери хозяйки и стал гостевыми апартаментами, где сдавали крохотные студии студенткам близлежащего женского университета. Я надеялась отыскать там ее друзей или коллег, с которыми она была близка, но никого так и не нашла. Рубрика, которую вела Ли Юми, была популярна, но, кроме Ли Сану, за время «учебы» в женском университете С. она ни с кем больше не сблизилась. Так или иначе, после того как мать Ли Сану ворвалась в ее комнату, их пути разошлись. В дневнике не было сказано о том, что именно довело до такого разлада. Скорее всего, его семья торопилась со свадьбой и хотела познакомиться с родителями невесты, а Ли Юми всеми силами старалась этого избежать. Но мать Ли Сану оказалась вовсе не той беспечной светской дамой, какой ее представляли: эта волевая женщина сумела сделать из мужа, не окончившего даже военную академию, настоящего полковника.

В день, когда открылось, что Ли Юми не является ни студенткой университета, ни дочкой богатых родителей, Ли Сану потребовал вернуть подаренное кольцо. Они встретились у озера на территории женского университета С., там же, где началась их история. Во время встречи он отводил взгляд, будто все в ней вызывало в нем отвращение.

– Выслушай меня хоть раз, – попросила она.

– Зачем? Чтобы ты опять соврала? – отрезал он с презрительной усмешкой.

Ли Юми замерла, впервые увидев такое выражение на его лице.

– Всего одну минуту. Просто дай мне сказать, – продолжала она.

– Да какая теперь разница. Какая бы ни была у тебя причина, я больше не хочу тебя видеть, – холодно ответил он.

В его взгляде не было ни боли, ни сожаления – только отвращение. Девушка вздрогнула. Молча сняла кольцо с пальца и протянула ему. Он взял его, сунул в карман и ушел, не оборачиваясь. Все было кончено.

Ли Юми осталась одна на берегу озера, глядя, как садится солнце. Ей хотелось крикнуть ему вслед, что не все было ложью, что она по-настоящему любила его в те дни, что они провели вместе. Но теперь и она засомневалась. Если это была настоящая любовь, как она могла так легко рассыпаться на части? Может, его злила не столько ее ложь, сколько то, что она не оказалась богатой наследницей? Так или иначе, он больше не хотел ее видеть. Перемена в его чувствах оказалась до обидного простой. Когда солнце скрылось за горизонтом, и берег озера погрузился в сумрак, девушка поднялась с места. Почти добравшись до гостевого дома, она услышала звонок телефона. Ей сообщили, что отец при смерти.

Ли Юми знала, что он злоупотребляет марихуаной. По пятницам, когда он возвращался с работы, пропахший терпким запахом дыма, в доме все менялось. В такие вечера этот молчаливый и отстраненный человек вдруг становился ласковым – обнимал ее, пел до самого утра, выкладывал из карманов последние деньги, рассказывал истории, которых в нем, казалось, никогда до этого не было.

Но именно марихуана в итоге его и сгубила. Все произошло в один из таких же вечеров – пятница, хорошее настроение, очередной подъем на гору. Он возвращался домой, опьяненный действием травы, когда по шоссе вниз спускался джип. В темноте водитель не заметил его, покачивающегося на обочине. Машина сбила мужчину с ног и проехалась по нему. Он всю ночь пролежал на дороге, истекая кровью, и лишь на следующий день его заметили туристы и вызвали скорую. Врачи сразу сказали: даже если оперировать, шансы невелики. Юми примчалась в больницу, и первое, что она увидела, – широко раскрытые, затянутые пеленой глаза отца. Он казался еще меньше, чем был, – будто в теле ребенка поселился старик. Все, что осталось невредимым, – это руки. Его единственное богатство, обретенное за всю жизнь. Юми сжала его ладонь, пытаясь унять дрожь, но ничего не вышло. Его грубые, грязные руки. Через неделю после того, как врачи сообщили о смерти мозга, он умер от пневмонии.

На его счету почти не осталось денег. Они выскребли все до копейки, чтобы оплатить похороны. Проститься с ним пришло совсем мало людей. За всю жизнь у ее отца были только заказчики, но не друзья. В крематории Ли Юми и ее мать сидели вдвоем на скамейке, ожидая очереди. День был жаркий, солнце палило так, что трудно было дышать.

Мать то и дело поднимала голову и вглядывалась в каждого невысокого человека, проходившего мимо, словно ища отца. Она кричала на них, хваталась за одежду, а потом бессильно отпускала. Дочь сидела поодаль, не решаясь приблизиться.

Они потеряли не только мужа и отца. Кредиторы отняли у них мастерскую, а затем и дом. Отец Ли Юми давно боролся с упадком в делах. Чтобы выбраться из долговой ямы, он затеял новый проект, но и тот рухнул из-за предательства компаньона. Пришлось брать взаймы у ростовщиков, и долг вырос в двадцать раз. Среди этих денег были и те, что Ли Юми брала на жизнь и учебу, хотя на деле спускала их на свидания и покупки.

За неделю ей пришлось продать и дом, и мастерскую. Все, что могло принести хоть немного денег, вплоть до заколок для волос, шло с молотка. В мастерской стоял шкаф с кодовым замком, который не поддавался никаким комбинациям. Провозившись с ним всю ночь, Ли Юми в отчаянии ввела дату своего рождения, и шкаф с глухим щелчком открылся. Внутри лежал лишь один пакетик марихуаны – вот и все наследство, доставшееся ей от отца. Она засунула скудные пожитки в сумку, взяла мать за руку и ушла.

Та отказалась ехать с дочерью в Сеул. Ее пугал шум незнакомых улиц, которые она видела лишь раз в жизни. Ей было почти семьдесят, и разум после всех потрясений совсем угас. Подумав, Ли Юми отвела ее в дом престарелых неподалеку. Его хозяйка, в прошлом акушерка, тепло приняла их. Несколько лет назад она открыла дом престарелых – громкое название для нескольких комнатушек на втором этаже торгового здания, где старики весь день складывали оригами. Место было скромным, но чистым, а доброта хозяйки внушала доверие. Женщина с седыми волосами, собранными в пучок, и фартуком на широкой талии молча впустила их. Видя, как Ли Юми переживает из-за нехватки денег на вступительный взнос, она похлопала ее по спине и мягко сказала, чтобы та прислала деньги позже, когда сможет. Мать вцепилась в руку хозяйки и помахала дочери на прощание.

Ли Юми вернулась в Сеул одна. На жизнь у нее оставалось всего пятьсот двадцать тысяч вон[6]. Сожалела ли она о своих ошибках? Тосковала ли по времени и деньгам, растраченным на выдуманную студенческую жизнь? Об этом она не написала ни слова. Только коротко записывала, сколько денег осталось, сколько ушло на хлеб, воду и прокладки. Она поселилась в крохотной комнате без окон и собиралась готовиться там к экзамену, чтобы поступить на госслужбу, но, когда сумма на руках сократилась до ста тысяч вон[7], ее охватила тревога. Ли Юми надела лучшее, что у нее было, и отправилась искать работу. Ведь нужно было оплачивать проживание матери в доме престарелых.