Ли Юми родилась в ателье. На дворе стоял май – на небе ни облачка, и все вокруг утопало в зелени и цветах. Мать принесла отцу, который работал целыми днями напролет без выходных и отпуска, поесть, когда вдруг почувствовала резкую боль внизу живота. Напуганный муж уложил жену на заваленный тканями диван. Белое хлопковое полотно тут же окрасилось в ярко-алый цвет. На крики прибежала соседка из магазина импортных товаров напротив. Быстро оценив ситуацию, она подняла юбку роженицы. Она причитала, как же это возмутительно – отправлять жену, которая вот-вот родит, за обедом. Ребенок скоро должен был явиться на свет, поэтому нужно было срочно отправляться в ближайшую больницу. Отец в полуобморочном состоянии попытался поднять жену, но та закричала как раненый зверь: малейшее движение причиняло ей боль. Между окровавленных ног на мгновение показалась голова малыша и снова исчезла.

Соседка решительно велела закрыть ателье. В пыльном помещении повсюду валялись обрезки ниток и ткани, единственным относительно приличным местом была примерочная – туда портной и перенес жену. Следуя указаниям, он вскипятил воду и нашел чистую ткань. Через двадцать минут все закончилось. Мать потеряла сознание. Отец завернул младенца в египетский хлопок. Родилась совершенно здоровая девочка – на каждой ручке по пять пальчиков.

Малышку назвали Ли Юми, в честь бабушки. Имя в приютских записях – все, что осталось у портного от матери. Сам он был человеком неграмотным и с ранних лет работал в ателье около американской военной базы. К тридцати годам он вел весьма достойную семейную жизнь. Его жена тоже выросла в приюте. Она была глухой и умственно отсталой, остановилась в развитии на уровне семилетнего ребенка. Однако выглядела весьма счастливо, вечно витая где-то в своих фантазиях, а муж и не жаловался.

Прошло уже десять лет со свадьбы, но детей у пары так и не было. Портной даже начал сомневаться: достоин ли он? Он никогда не думал, что станет отцом. Единственными примерами для подражания в его жизни был директор приюта, который то и дело поднимал руку на детей, будучи в дурном настроении, и старший портной, заставлявший десять лет работать почти задаром. Мужчина трудился не покладая рук, копил и к сорока годам открыл самое большое ателье в округе. Заветная мечта ребенка из детского дома сбылась.

Портному казалось, что он испытал уже все горести и радости жизни, но в душе все равно что-то затрепетало, когда в сорок пять лет он взял на руки дочь. Он до последнего думал, что жена просто поправилась и даже не подозревал о существовании ребенка. Пара была безграмотна, поэтому свидетельство о рождении помог заполнить сын соседки. В благодарность портной сшил ему костюм.

Девочка росла здоровой, не болела, но говорить начала позже других детей. Мать, с которой она проводила большую часть времени, сама с трудом формулировала предложения, а отец был попросту человеком молчаливым. В их доме царила тишина, как в немом кино. Иногда девочка просыпалась от страха: ее пугали звуки за стеной – гул музыки из клуба, зазывающие солдат голоса, звон бьющихся о стену бутылок пива… В ателье нередко приходили девушки из клуба, чтобы взять напрокат вечерние платья и прочие наряды. Среди них была одна постоянная посетительница по имени Лола. Она особенно тепло относилась к девочке: всегда гладила ее по голове, трепала за щечки и всячески баловала, поэтому и первым словом той стало «Лола». Именно она вытащила малышку из мира безмолвия.

У Ли Юми были выразительные, глубокие темные глаза. Она купалась в любви и внимании родителей. Портной души не чаял в своей единственной дочери и исполнял все ее желания и капризы. Как-то раз зимой он сшил для нее кашемировое пальто с пышным мехом куницы на манжетах и подоле. Такое пальто было под стать русской принцессе. Увидев любимицу в таком наряде, Лола дала ей прозвище «Анастасия», и с тех пор все так ее и называли. Анастасия. Девочка, которая получала все, что пожелает.

Когда одноклассники приходили к ней в гости, у них глаза разбегались при виде комнаты, доверху забитой игрушками. Изысканных заморских кукол было так много, что некоторые валялись на полу. Ли Юми запросто отдавала подругам надоевшие платья и туфли, угощала американскими сладостями и шоколадками. Дети, наевшись до отвала, на следующий день в школе наперебой рассказывали о том, что видели. Кто-то однажды попытался распустить слух, что родители Ли Юми такие старые, что годятся ей в бабушки с дедушкой. Узнав, кто распустил этот слух, девочка больше не принимала одноклассника в свою компанию, и он, став изгоем, целый год обедал в школьной столовой в одиночестве, а потом и вовсе перевелся в другую школу.

Как и большинство детей в округе, Ли Юми привыкла видеть американских солдат в компании крутившихся вокруг них кореянок из клуба. Когда отец был занят, она сама приносила им в примерочную одежду и помогала выбирать наряды. Девушки в сверкающих вечерних платьях походили на принцесс из сказок. Лола мечтала выйти замуж за своего возлюбленного, американского лейтенанта, и уехать в США. Она без умолку рассказывала Ли Юми о доме, в котором будет жить, машине, на которой будет ездить, и детях с голубыми глазами, которые у нее родятся после свадьбы. Она описывала все это так живо, словно оно у нее уже было. Впрочем, именно она, а не мать, научила Юми мечтать и надеяться.

В 1993 году произошло событие, потрясшее весь район. Лолу нашли мертвой. Пятеро американских солдат, включая ее возлюбленного, изнасиловали и задушили бедную девушку. Тринадцатилетняя Ли Юми своими глазами увидела тело. Взрослые пытались загородить ей вид, но даже маленького зазора хватило, чтобы из-за спин зевак девочка увидела труп, скорчившийся в неестественной позе на полу убогой комнатушки. Из рыжей головы были вырваны клочья волос, лицо посинело и распухло до неузнаваемости, конечности связаны багровой от крови веревкой, над телом надругались. Ли Юми в оцепенении смотрела на развернувшуюся перед ней сцену, не отводя взгляда. Вдруг она будто вынырнула из тишины и опять вокруг зазвучали голоса, кто-то схватил девочку за руку и отвел в ателье. Отец, гладивший одежду, поднял глаза на дочь и отвернулся. Мать сидела рядом с пустым выражением лица, смотря телевизор без звука. Ли Юми молча вошла в дом и легла на холодный пол. Она не двинулась с места и на следующий день.

После того случая девочка заметно повзрослела. Она потеряла аппетит и почти перестала есть, но при этом заметно вытянулась, словно ищущий солнце побег. По ночам ноги ныли так сильно, что не давали спать. Пальто в стиле русской принцессы, которое сшил отец, вскоре стало совсем мало. Вдобавок ко всему она потеряла интерес к куклам и перестала звать домой подруг из школы. Ли Юми полностью посвятила себя игре на фортепиано. Она еще с детства занималась с женой американского полковника, давней посетительницей ателье. Миссис Филипс, приятная белокурая сорокалетняя ирландка, была выпускницей консерватории. Женщина страдала депрессией. Когда гнетущее расстройство обострялось, она находила облегчение, обучая соседских детей игре на пианино. Ее методика была настолько специфической, что большинство учащихся не выдерживали и вскоре сбегали, не справившись с постоянным сидением за инструментом – неделями миссис Филипс обучала детей лишь правильной позе во время игры.

Я отопью немного? Даже не знаю, что могу вам рассказать… Юми давно переехала, и больше мы не виделись. Одноклассники тоже вряд ли что знают. Я почти не общаюсь с друзьями с тех времен. Все стали мамами, у них мало свободного времени. Сама я не замужем. Говорят, мужчины больше всего сторонятся старых дев за тридцать. Даже к разведенным и вдовам относятся спокойнее. В общем, с замужними подругами мне не о чем говорить – у нас слишком разные интересы. Они могут три часа подряд трещать о детском питании! Я засекала. Стоит предложить сменить тему, как мне в ответ: «А о чем еще говорить? До старости будем вспоминать школьные годы?» Мне даже как-то сказали спуститься с небес на землю – будто в молодости я носом много вертела, поэтому ни с чем и осталась. Меня это выбесило. Сами они меня хоть раз с кем-нибудь нормальным познакомили? В последнее время вообще даже не пытаются помочь. По выходным я сижу дома, смотрю в одиночестве телевизор, попивая пиво – вот и все развлечения. Но в целом я довольна жизнью. Есть работа, маленькая квартирка, время на себя. А так, чтобы все и сразу, ни у кого не бывает.

Вы о Юми узнать хотели? Пока шла сюда, все пыталась вспомнить ее – и не смогла. Странно: что время проводили вместе в одной компании, помню хорошо, а черты лица словно расплываются. Она была очень высокой, наверное, самой высокой в школе. Тогда все подворачивали форму, чтобы юбка была короче, но Юми наоборот носила одежду на несколько размеров больше, она висела на ней как мешок. Может, не хотела, чтобы была видна ее фигура. Семнадцать лет… все через это проходят. Постоянно на диете, с пустым урчащим животом и кучей комплексов.

Мы обе тогда только перешли в старшие классы. Вместе учились в школе для девочек. Юми всегда была довольно замкнутой и молчаливой, будто сторонилась окружающих. Всегда таскала с собой ноты Бетховена, хотя поступать в консерваторию не собиралась. Говорила, что еще не определилась с университетом. Мне почему-то захотелось с ней подружиться. В ней чувствовалась взрослая усталость – не по-детски много тайн, равнодушие ко всему. Я познакомила Юми с Хичжин и Чиюн, и мы стали дружить вчетвером. Мы учились в школе с гуманитарным уклоном, оценки у нас были средние. Идти в технический колледж мы бы не осмелились, но и совсем без высшего образования влачить посредственное существование не хотелось. Я мечтала попасть хоть в какой колледж, пусть и не в Сеуле. Больше мне ничего и не надо было. Нашей компании хватало погулять, обсудить последние сплетни, поесть ттокпокки[2] и повздыхать о парнях.

У кого-то из класса уже был с ними опыт, ну вы понимаете. И после каникул таких девочек становилось все больше. У Хичжин был парень, и дело близилось к кульминации. Мы проводили время с ним и его друзьями. После вечерней самоподготовки в школе подворачивали юбки и шли гулять. Родители думали, что мы в библиотеке, а мы сидели в караоке или в кино с мальчиками. В темноте их взгляды становились странными – это и пугало, и льстило. Сердце билось одновременно от страха и предвкушения.

Мы проводили вместе каждую минуту и, казалось, были ближе родных сестер. Если не считать Юми, то жили мы все в похожих условиях: съемная квартира, родители с утра до ночи на работе, дома – противные братья-погодки. Иногда несколько месяцев подряд приходилось выпрашивать у родителей купить обычные, не самые дорогие джинсы, стараясь особо не наглеть. У Юми все было по-другому. Несколько пар джинсов от GUESS. На пикники и школьные экскурсии она приходила с ног до головы одетая в бренды. Ходили слухи, что она внебрачная дочь какого-то политика. Когда мы спросили напрямую, Юми безразлично отмахнулась, но на лице появилась какая-то странная еле заметная улыбка.

Она была с нами, но всегда немного не вписывалась. Например, если парни проявляли к ней интерес, она вскакивала, будто ее обожгли. Она презирала их. Говорила, что лучше посидит дома почитает, чем будет обниматься с этими полоумными. Юми обожала любовные романы. Я часто брала у нее что-нибудь почитать. У нее были книги на любой вкус: про арабского шейха, похитившего дворянку; про графа, влюбившегося в деревенскую девушку; про маркизу, встретившую бывшего конюха, который стал миллиардером; про медсестру, перенесшуюся во времени к шотландскому рыцарю… Парочки, что надо! Мы с Юми делили героев на два типа: тот, кто добился всего сам, и тот, кто получил все по праву рождения. Первые – грубые мачо, вторые – скучноватые джентльмены. Для брака – вторые, для развлечений – первые. Местные мальчики и в подметки не годились героям наших романов – они казались нам какими-то склизкими и уродливыми.

Когда мы уже заканчивали школу, появились новые учителя. Юми влюбилась в одного из них, математика – высокого, несуразного, в очках с роговой оправой. Молодой холостяк в школе для девочек должен был бы пользоваться бешеной популярностью, но он был настолько неприветливым и сдержанным, что все его сторонились. Юми носила ему напитки, носовые платки, корзинки с конфетами, бумажные розы. А его это, кажется, только раздражало. Когда мы спросили, что она в нем нашла, она ответила, что ей нравится его взгляд, как он смотрит на нее, будто на насекомое. Странная она, конечно, была.

Однажды математик исписал всю доску сложными задачками из пробного экзамена и вызвал Юми. Она невинно пожала плечами и призналась, что не знает решения. Он дал еще задание, и так пока не доказал всему классу, что Юми с ее куриными мозгами не в состоянии решить даже самую простейшую задачку. В следующее мгновение учитель спокойно вышел, а девочка, вся бледная, села на место. После уроков ее вызвали в учительскую. Математик вручил ей сборник задач и порекомендовал заняться делом, а не тратить время на всякую ерунду.

С того дня Юми стала оставаться на дополнительные занятия. Вблизи учитель оказался еще хуже: неопрятный, с ужасным запахом изо рта, еще и постоянно дергал ногой. Похоже, унижение на уроке математики окончательно уничтожило в ней всякий к нему интерес. Но самым странным было другое: когда во время дополнительных занятий ему звонила его девушка, он постоянно привирал. Сидя рядом с Юми, он без зазрения совести отвечал, что сейчас в спортзале, в книжном магазине или в кафе с друзьями. Частенько после уроков он довозил Юми до дома, но однажды вдруг свернул в темный переулок, заглушил мотор и неожиданно спросил, не хочет ли она поцеловаться. Юми не ответила. Она понимала, что пути назад уже нет. В итоге все произошло в его съемной квартире неподалеку – на грязном полу, где валялись объедки пиццы и вонючие носки. Когда он стягивал с нее нижнее белье, Юми попыталась было сопротивляться, но он так жалобно упрашивал, что у нее не было другого выбора, кроме как согласиться.

Придя домой, она заперлась в ванной и принялась застирывать юбку, шепча под нос проклятия. Учитель даже не удосужился подвезти ее – боялся, что кто-нибудь увидит. Повесив мокрую школьную форму на изголовье кровати, она лежала и размышляла – возможно, это и для него был первый раз. Его нескладные, напряженные движения, растерянность, когда он несколько раз безуспешно пытался войти в нее, – все указывало на неопытность. Осознание, что вся ее боль была вызвана банальной неумелостью, вызывало у Юми только горечь и обиду. Но вскоре учитель прислал сообщение, где говорил, что все это было ошибкой, и сразу же в одностороннем порядке прекратил все их дополнительные занятия. А вскоре мы увидели, как его возле школы встречает девушка – невысокая, пухлая, похожая на гриб.

Мужчины бывают до смешного наивны. Неужели он думал, что ему все сойдет с рук, и никто ни о чем не узнает? На следующий день Юми рассказала о случившемся мне, а я уже Хичжин и Чиюн. Я не раз просила их сохранить все в тайне, но вскоре уже вся школа была в курсе случившегося. Слухи дошли и до ушей директрисы. Она, старая дева, не колебалась ни секунды – учителя немедленно уволили. Это было справедливо. Но Юми тоже не смогла избежать последствий – вызвали ее отца. Мы удивленно смотрели на этого сухого, сгорбленного старика. Юми пришлось уйти из школы, хотя до выпускных экзаменов оставалось всего три месяца. Слухи распространились по всем школам в округе, поэтому ей пришлось уехать туда, где ее никто не знал. Она ни разу не упрекнула меня за то, что ее тайна раскрылась. Было в ней что-то великодушное. Перед самым отъездом она зашла ко мне и оставила целую стопку любовных романов. Она сказала, что в Сеуле они ей больше не понадобятся. Она села в набитый вещами фургон, а я еще долго продолжала стоять на месте, даже когда машина уже давно скрылась из вида. Какой-то прохожий заметил, что у меня идет кровь из носа. И правда: капли крови запачкали белую блузку. Я запрокинула голову и почувствовала на языке металлический привкус.

* * *

Юн Ёнчжу было тридцать шесть, работала она ассистентом в стоматологии. К концу интервью пошел дождь. Не зря моя собеседница прихватила с собой зонт.

– Вы сказали, вам нужны материалы. Я вот, захватила, вдруг пригодится.

Женщина достала из сумки книгу и протянула мне роман под названием «Пират и я». На обложке – мускулистый мужчина, обнимающий за талию женщину в вечернем платье.

– Можете не возвращать.

Ёнчжу ушла, а я стояла и ждала, пока закончится ливень. Я начала листать роман. Сюжет знакомый: английская леди плывет во Францию к тетушке, корабль захватывают пираты, и в итоге героиня влюбляется в их главаря. В старшей школе я обожала этого автора.

Я, как и Юми, тоже зачитывалась любовными романами. У мальчиков свои фантазии, а девочки не далеко от них ушли. Только я свои книжки прятала и никогда не стала бы одалживать их у подруг. Я покупала романы в крупных книжных, заворачивала их в белые листы настенного календаря и прятала под кровать. Перед сном я с головой погружалась в историю, а потом она ложилась в основу моих фантазий и удовольствий. Из двух типов героев, о которых говорила Ёнчжу, мне нравились первые: брюнеты с бронзовой кожей, надменные, дерзкие и грубые мужланы, которые обращались с женщинами, как с вещами. В книгах обычно было по две-три откровенные сцены, доводившие меня до экстаза.

Я начала мастурбировать в двенадцать. Однажды в душе струя теплой воды случайно задела нужное место, и по телу резко пробежало приятное чувство. Оказалось, это не случайность: есть определенная точка, реагирующая на прикосновения, даже в душе быть необязательно. Со временем я научилась продлевать удовольствие. Приходилось кусать губы, чтобы не закричать. Проводя языком по распухшим губам, я все еще чувствовала отголоски приятного чувства.

Каждый вечер я ждала, когда наконец закончится ужин, чтобы сбежать от вечно расстроенной мамы и угрюмого отца. Мне хотелось поскорее завалиться в кровать к своим воображаемым любовникам. Иногда для атмосферы я зажигала ароматические свечи или ставила романтическую музыку. Я так этим увлеклась, что боялась – вдруг испорчу себе здоровье? После эйфории накатывало чувство вины. Я поправилась и стала весить больше восьмидесяти килограммов. Меня обзывали слонихой, а я делала вид, что не слышу задир. Я была одинока и очень нуждалась в этом. Я обещала себе, что брошу, как только появится настоящий парень. Из-за подготовки ко вступительным экзаменам я спала по три часа в сутки, а все остальное время проводила за письменным столом. Отец не переставал напоминать, что все в нашей семье учились в престижных школах.

Мне тоже удалось поступить в одну из них, и тогда-то у меня появился первый настоящий парень. Он поступил с лучшим результатом, набрал рекордные баллы по иностранному языку. Он с легкостью спорил с приглашенным профессором по экономике о плюсах и минусах свободного рынка. Настоящий вундеркинд, звезда школы. Он мечтал стать астрономом, и у него даже была звезда, названная в его честь. Однажды он подошел ко мне и предложил поехать в обсерваторию смотреть метеоритный дождь. Я к тому времени немного похудела, но все равно была «слонихой», пусть теперь более стройной. О свидании я могла только мечтать. Мы поцеловались под звездами, а через месяц переспали у меня в комнате, пока мои вымышленные любовники со страниц романов рыдали под кроватью.

Мы встречались более шести лет – вместе сдали школьные выпускные экзамены, поступили в университет. Под конец мы превратились в пару со стажем – в спальне больше ничего не происходило. Я перестала читать романы, но мастурбировала по-прежнему часто. В университете я стала редактором журнала, даже получила приз за статью об объективизации женщин в литературе XIX века. Но в фантазиях меня по-прежнему хватали за талию короли и пираты. Когда они бросали меня на кровать и рычали: «Ты моя», – в животе все переворачивалось, и я возбуждалась.

Я долго сомневалась, но наконец призналась своему первому парню-вундеркинду, что годами не получала удовольствие с ним. Он посмотрел на меня с недоумением:

– И чего ты от меня хочешь? Бал-маскарад?

Мы расстались. Прошло время, и мой бывший парень стал самым молодым патентным поверенным в стране, открыл офис в Каннаме[3] и женился на победительнице конкурса «мисс Корея». Я видела его фото в журнале: идеальный дом, жена и ребенок. Тоже своего рода бал-маскарад. Но я его не осуждаю. У каждого свои фантазии.

Среди вещей Юми больше всего потрепались ноты для фортепиано – они напоминали древние артефакты. Бетховен, Шопен, несколько пьес Листа. На каждой странице стояла подпись миссис Филипс. Мне очень хотелось встретиться с ней. Я месяц тщетно пыталась связаться с ассоциацией жен американских военнослужащих и наконец нашла адрес миссис Филипс в телефонной книге пятнадцатилетней давности. Я написала письмо: «Обучали ли вы когда-то в Корее девушку по имени Ли Юми? Я бы хотела как можно больше узнать о том времени» и приложила к нему свою книгу. В тот момент мне казалось, будто я бросаю бутылку с посланием в бескрайний океан – так ничтожна была моя надежда.

Найти новую няню не получалось, поэтому я стала дважды в неделю оставлять дочь у своего отца. К счастью, он – человек одинокий и довольно свободный – охотно с ней возился. Он рассказал, что недавно ездил к моей тете навестить маму – безрезультатно, она так и не вернулась.

Мама сбегала и раньше. Упаковывала в огромный чемодан вещи и исчезала. Отец объяснял: из-за хронических мигреней и депрессии она не могла себя контролировать. Однажды мы нашли ее в полуподвальной комнатушке, которую она снимала у знакомых. Лето, сырость, вентилятора нет. Она лежала в углу комнаты, свернувшись калачиком в душном полумраке. Затхлый запах вызывал отвращение. Я не понимала, отчего она убегала. Я стояла, держа папу за руку. Мама посмотрела на меня, молча поднялась и медленно пошла домой.

Потом она уходила еще много раз, и всякий раз отец приводил ее обратно. Но в этот раз все было иначе. Мама извинялась перед отцом, бесконечно повторяла: «Прости». Он ждал, что я начну уговаривать ее вернуться, но я молчала. Воспоминание о затхлом подвале слишком ярко отпечаталось в памяти. Да и у меня в семье были собственные скелеты в шкафу.

Муж звонил из Англии каждую среду. Монотонно, как по инструкции, спрашивал о дочери и обо мне. Перед тем как закончить разговор, всегда спрашивал: «Ну, так в принципе все нормально?» Я не отвечала, и он молча клал трубку. Чего он ждал? Чтобы я просила прощения? Сказала, что сожалею? Что раскаиваюсь и хочу вернуть все назад?

Перед его отъездом я призналась в измене. Вернее, из-за моего признания он и уехал. Трехмесячный роман как раз подошел к концу, и я в подробностях рассказала ему всю правду. С каждым словом его лицо бледнело, и в конце он холодно спросил:

– Ты сама-то чего хочешь?

– Чтобы никто не пострадал, – ответила я.

Не дав мне договорить, он замахнулся – но, вместо того, чтобы ударить меня, сорвал со стены часы и раму. Стрелки, лежащие на сломанной пружине, продолжили тикать, будто время из последних сил пыталось идти вперед несмотря ни на что.

А затем началось долгое и выматывающее молчание. Но ни он, ни я не говорили о разводе. Мы смотрели друг на друга как на собственное отражение. К тому же десять лет брака, общий ребенок, в чертах которого каждый видел другого. Расстаться – словно ампутировать часть тела. Даже если ее и поразила гангрена, то отказываться от нее нелегко. Может, мы просто ждали, пока эта часть отомрет сама.

Через месяц пришел ответ от миссис Филипс. Точнее, ответ помогла написать ее племянница Эмили. Оказалось, что старушка уже несколько лет борется с мышечной дистрофией, почти не передвигается, но сохраняет ясность ума.

«Время, проведенное с той умной и бойкой девочкой, осталось для меня теплым воспоминанием. Пусть ей не хватало таланта, чтобы стать профессиональной пианисткой, но она умела не сдаваться и была очень энергичной. В моем мрачном унылом доме, благодаря этой девочке, появилась капля жизни. Иногда я тоскую по Корее. Если бы я могла, вернулась бы туда и встретилась с ней. Наверняка она стала прекрасной женщиной. Мы, как тогда, насладились бы счастливыми моментами, укрывшись от печалей музыкой».

К письму прилагалась фотография миссис Филипс в больнице. Полная немолодая женщина в халате смотрела в камеру пронзительными голубыми глазами – настолько живыми, что в ее болезнь верилось с трудом. Глядя в глаза этой пожилой женщины, я вдруг подумала о маме. Странная ассоциация.