Однажды, когда мне было восемь лет, в Серебряном городе пошел дождь. Небеса разверзлись, и потоки воды хлестали землю день напролет. Они затопили улицы и снесли дома, стоявшие там столетиями. Никто прежде не видел в наших краях такого непроницаемого облачного покрова, скрывшего оба светила. Тогда я в первый и единственный раз за всю свою жизнь узнала, что такое холод.

Сейчас мне холодно не было. Вернее, я не могла сказать, что мерзну, – это было что-то совершенно иное и абсолютно нестерпимое. Мои кости превратились в лед. Они грозили растрескаться, если осмелюсь пошевелиться, тем не менее, как ни старалась, я не могла унять дрожь, охватившую все тело. Замурованная во тьме, я не видела ничего вокруг. Зато в этой ледяной тюрьме были звуки. Иногда несколько разных голосов раздавались почти одновременно. А порой только один. Со временем я научилась их распознавать. Чаще всего слышался женский голос. Незнакомка говорила со мной, что-то рассказывала тихо и задушевно, словно поверяла свои тайны. И еще она мне пела. Голос у нее был ласковый, мелодичный и до боли напоминал о матери. Я не понимала, о чем пела женщина. Или девушка. Все ее слова оставались для меня загадкой. Язык, на котором она говорила, казался неведомым и странным.

Я лежала во мраке и дрожала, заклиная ее свалить на хрен из моей головы. Мне не нравилось, что меня окружают призраки. Я жаждала, чтобы холод сковал меня от макушки до пят, а тьма залепила глаза и уши. Хотелось погрузиться в небытие, превратиться в ничто и забыть о том, что я когда-то дышала.

Вместо этого вдруг начали оживать кончики пальцев. Потом пятки. Руки и ноги обрели чувствительность. Постепенно, в течение периода времени, который мог оказаться в равной степени часом или неделей, тело возвращалось ко мне. И боль заставила пожалеть о том, что я не была праведницей при жизни. Потому что все это очень походило на какую-то загробную кару. С каждым вздохом – а я почему-то опять начала дышать – мне казалось, что ребра сейчас сломаются. Внутренности ощущались так, будто их выдернули из меня, искромсали в труху и затолкали горстями обратно в тело. Болело все без исключения каждую секунду каждой минуты каждого часа…

Я молилась о забытьи, которое никак не приходило. А потом я вдруг открыла глаза – и тьма рассеялась.

Я лежала в кровати. В чужой. Единственный пуховый матрас, на котором мне доводилось спать, принадлежал Кэрриону Свифту, но эта кровать точно была не его. Во-первых, она казалась больше; во-вторых, не воняла мускусной крысой. Подо мной была безупречно белая простыня, а на мне – толстое шерстяное одеяло. Цвет высокого потолка не имел ничего общего с привычным бледно-золотистым песчаником. Он был светлым – голубым вроде бы… Хотя нет. Не голубым. На бледно-синем фоне пестрели жемчужно-серые мазки, которые при внимательном рассмотрении превращались в плывущие по небу облака. Нарисовано было мастерски, очень красиво. Стены комнаты тоже были синими, но более глубокого и темного, почти фиолетового оттенка.

Как только я разглядела все эти цвета, а в дополнение к тому еще пять картин в тяжелых золоченых рамах на стенах, обтянутый бархатом диван в углу и книжный шкаф напротив кровати, заставленный каким-то невероятным количеством книг, в то же мгновение леденящий страх запустил кривые когти мне в нутро.

Роскошное убранство вокруг означало, что я по-прежнему во дворце Мадры. А где еще я могла быть? Да если бы все обитатели Третьего сектора скинулись, у них не хватило бы денег даже на сине-фиолетовую краску для стен! Не говоря уж о том, что единственными произведениями искусства, виденными мною в жизни, были поблекшие картинки в библиотечных книгах. Здесь же, в этих покоях, висели настоящие живописные полотна в настоящих деревянных рамах.

Охваченная паникой, я шумно выдохнула, и страх стократно усилился, когда у меня изо рта вылетело облачко. Где я, в конце концов, и что, немилосердные боги, тут происходит?! Почему я вижу собственное дыхание, превратившееся в пар?

Я дернулась, но тело не отреагировало. Оно отказывалось меня слушаться. Я не могла пошевелиться, словно парализованная. А если просто раскачать и скинуть ноги с кровати?.. Ой-ой, нет-нет, не вариант…

Тут дверь роскошной комнаты распахнулась, и я похолодела. Зажмуриваться, притворяясь спящей, было бы глупо, раз меня уже застали врасплох. Не остроумно. К тому же не терпелось увидеть, кто вошел в комнату, поэтому я осталась лежать неподвижно, затаив дыхание и таращась на облака, нарисованные на потолке.

– Мастер Эскин сказал, что ты очнешься сегодня, – раздался молодой женский голос. Тот самый, которым мне пели. Тот, что ласково звучал для меня во мраке. – А я еще сомневалась в его вердикте. Теперь вижу, что напрасно. – Девушка, кем бы она ни была, тихо рассмеялась.

И кто же она? Служанка Мадры? Что она сделает – зарежет меня, едва я перестану прикидываться мертвой? Здравый смысл подсказывал, что оба предположения никуда не годятся. Служанка не может быть такой болтливой, а если бы меня хотели убить, не стали бы дожидаться, когда я очнусь.

Я медленно повернула голову, чтобы рассмотреть незнакомку.

Она прислонилась к стене у двери. В руках у нее была здоровенная стопка запыленных книг. Очень светлые и длинные, спускавшиеся ниже талии, волосы были заплетены в две замысловатые косы, каждая толщиной с мое запястье. Светло-зеленые глаза блестели, кожа была матовой и бледной. Сколько ей лет? Двадцать четыре, двадцать пять? Больше? На вид она казалась примерно моей ровесницей.

На девушке было темно-зеленое, с желтоватым отливом платье – истинное произведение искусства. Парчовый корсаж, расшитый золотистыми нитями, переливался в отблесках света; длинная пышная юбка была украшена вышитым узором из листьев.

Незнакомка улыбнулась мне поверх стопки книг:

– Как ты себя чувствуешь?

Меня вдруг одолел приступ кашля. Я попыталась ответить, но не смогла: живот и грудь свело судорогой, боль паутиной разбежалась по ребрам.

– Ой, погоди, я тебе помогу! – воскликнула девушка. Она бросилась в комнату, оставила книги на маленьком столике у окна, взяла оттуда большую кружку и поспешила к кровати. Кружку она протянула мне с лучезарной улыбкой: – Вот, выпей до дна. Эскин предупредил, что ты будешь сильно обезвожена, когда придешь в сознание.

Я съежилась на кровати, обхватив себя руками за плечи и опасливо поглядывая на нее:

– Что это?

– Ничего особенного. Чистая вода, честное слово.

Ничего особенного?! Я схватила кружку и заглянула в нее. Голова отчаянно кружилась. Незнакомка не обманула: кружка до краев была наполнена чистой водой. Четырехдневный рацион. У нас в Третьем секторе за такое количество воды я потом месяц выбиралась бы из долговой ямы, а эта девица просто… дала мне кружку?

– Пей, – уже немного неуверенно улыбнулась незнакомка. – Я налью тебе еще, если захочешь.

Она что, издевается надо мной? Дразнит? Хочет облапошить? Ладно, в таких делах главное – не облапошить саму себя. Я поднесла кружку к губам и начала пить – жадно, огромными глотками. Вода была холодной – настолько, что у меня засаднило горло. Пить так быстро было больно, но я не могла позволить девице передумать и отобрать у меня кружку раньше, чем допью. Когда она сообразит, что мне не положен такой щедрый рацион на один раз, воды в кружке уже не будет, фигушки ей… О боги, вода была чистейшая! Она казалась сладкой.

– Ой, не надо так торопиться, – забеспокоилась незнакомка, – тебе станет плохо…

Но я уже допила и протянула ей пустую кружку, ожидая, что она в ответ протянет мне ладонь, требуя платы. Однако незнакомка опять улыбнулась, отошла с кружкой к столику у окна и наполнила ее из большого медного кувшина. Я настороженно наблюдала за девицей, гадая, все ли у нее в порядке с головой, пока она возвращалась ко мне с новой порцией воды.

– Меня зовут Эверлейн, – сказала она, снова протянув мне кружку. – Я тебя навещала несколько раз.

– Знаю.

Она кивнула на кружку:

– Можешь попить еще, если испытываешь жажду.

Теперь я принялась потягивать воду маленькими глотками, не выпуская девицу из виду – все ждала, что она выхватит из-под пышного платья кинжал и бросится на меня.

– Ну, раз уж я представилась, может, и ты назовешь свое имя? – Она склонила голову набок. – Кстати, ты не против, если я присяду? А то сегодня с утра по лестницам бегаю и даже позавтракать не успела.

– Я не против.

Эверлейн принесла от окна простой деревянный стул, поставила его у кровати и опустилась на сиденье с блаженным вздохом. Устроилась поудобнее и заправила длинные пряди волос за уши.

– Ну вот. Я готова тебя слушать. Кто же ты все-таки? Марика? А может, Анжелика? – Ясные, светло-зеленые, как нефрит, глаза весело блестели. – Знаешь, я ужасно нетерпеливая, – доверительно сообщила она, – поэтому уже сама придумала тебе имя и последние десять дней ты была для меня Лиссой. Хорошее имя, но все же хотелось бы узнать… – Эверлейн вдруг замолчала, и сияние нефритовых глаз слегка померкло – она внимательнее вгляделась мне в лицо. – Что с тобой? Что-то не так?

– Уши… – выдохнула я. Все это время я таращилась на ее уши – с тех пор, как она явила их на обозрение, убрав волосы. Уши были…

Я судорожно сглотнула.

Сделала глубокий вдох.

Уши были остроконечными.

Эверлейн, слегка нахмурившись, коснулась пальцами кончиков ушей. Красивое лицо сделалось непроницаемым, когда до нее дошло, что́ я имею в виду.

– А, понятно. Они не такие, как у тебя, это правда.

«Фейри всегда были разжигателями войн. Изуверами. Людоедами. Грязными животными без понятия об умеренности, о морали, о милосердии. Старейшие бессмертные творили бесчинства на этой земле, сеяли на своем пути хаос и разрушения. И когда я изгнала их отсюда, семь городов возликовали…» – всплыли в памяти слова королевы Мадры.

– Тебя так огорчила моя внешность? – тихо спросила Эверлейн, сев ровно и сложив руки на коленях; от ее веселой кипучей энергии не осталось и следа. – Ты слышала о моем народе, верно?

– Да. – Я не понимала, происходит ли все это на самом деле или кто-то решил надо мной подшутить. Может, Хейден прикалывается? Устроил дурацкий розыгрыш за то, что я бросила ему в лицо жестокие слова, когда мы виделись в последний раз? Забавная, конечно, идея отомстить мне, заставив усомниться в своем здравом рассудке, но…

Я рассталась с братом у таверны «Мираж». Капитан Харрон и его гвардейцы отвели меня во дворец. Я предстала перед королевой, и она приказала меня казнить, а заодно уничтожить моих друзей, родных и всех обитателей Третьего сектора. Смерть пришла за мной в мужском обличье. У Смерти были волнистые черные волосы и злые зеленые глаза.

Он унес меня из дворца на руках.

И доставил сюда.

Меня бросило в жар, рот мгновенно наполнился слюной. Там, на краю резервуара с жидким серебром, я умирала и мало что запомнила, но когда черноволосый незнакомец поднимал меня на руки, я заметила, что уши у него тоже были странной формы. И еще клыки…

– Покажи зубы! – вырвалось у меня прежде, чем я сумела сдержаться.

Девушка в зеленом платье прижала руку ко рту, глаза у нее расширились.

– Что?! Нет! – промычала она в ладонь. – Ни в коем случае! Фу, как невежливо!

– Извини. Но ты… ты ведь фейри?

Слово прозвучало, как концовка дурацкого анекдота, но Эверлейн не засмеялась.

– Да, – просто сказала она, все еще прижимая ладонь к губам.

– Тебя же не существует! – выпалила я.

– Никак не могу с тобой согласиться.

– Фейри – это миф, сказочные персонажи, герои фольклора! Нет никаких фейри!

– Тебе правда кажется, что меня нет?

– Ну, наверное… – Тут меня осенило. – У фейри должны быть крылышки!

– Это у фей, – фыркнула Эверлейн. – Мы тысячи лет такого не носим. – Она наконец опустила руку и с некоторым раздражением указала на кружку. – Слушай, у тебя сотрясение мозга. Допей воду и почувствуешь себя лучше. Какое-то время твое восприятие действительности может быть искаженным.

Мой отказ верить в реальность происходящего никоим образом не был связан со здоровенной шишкой на затылке. Нельзя забыть о существовании целого народа только потому, что ты слишком сильно ударилась головой. Фейри жили исключительно в сказках. Я поерзала, стараясь устроиться хоть чуть-чуть поудобнее, и продолжила рассматривать уши Эверлейн.

– Мать рассказывала мне на ночь страшные сказки о фейри, когда я была маленькой, – сообщила я. – В тех сказках фейри высаживались на берегах нашей земли и приносили с собой войны, недуги и смерть…

На красивом лице девушки отразилось негодование.

– Прошу прощения, но фейри неведомы недуги! Мы ничем не болеем уже тысячи лет. Зато люди всегда были носителями самых разных бактерий. Стоит ветерку подуть, а какой-нибудь человек уже заболел и умер в мгновение ока!

Похоже, я ее сильно обидела. Опять. Во второй раз за несколько минут. Умею же я производить впечатление при знакомстве! Пришлось старательно выровнять дыхание и сформулировать новый вопрос так, чтобы он не прозвучал оскорбительно. Но задать его я не успела, потому что Эверлейн меня опередила:

– Получается, фейри стали в Зильварене персонажами сказок, которыми пугают детей?

– Да!

– А что еще о нас рассказывают?

– Э-э… Не знаю. Больше ничего не могу припомнить. – Я, конечно же, много чего помнила, но все это было не слишком лестным для фейри. Не хотелось снова обижать Эверлейн, ставя ее в известность о том, что мамаши в Зильварене говорят непослушным деткам: «Будешь плохо себя вести – ночью придет злая фейрийская колдунья и съест тебя».

Эверлейн тем временем нахмурилась, разглядывая кровоподтек у меня на виске:

– Как у тебя дела с кратковременной памятью? Что последнее ты помнишь?

– О… Я была во дворце. Капитан гвардейцев Мадры пытался меня убить. Я… остановила его кинжал каким-то образом и вытащила из пола древний меч. А потом пол превратился в жидкое серебро. Там была большая круглая платформа, и она стала резервуаром с расплавленным металлом. А потом из этого резервуара… что-то вынырнуло.

– Что-то? Или кто-то?

– Человек, – прошептала я.

Но Эверлейн покачала головой:

– Не человек. Скажем так, мужчина. Он пришел, потому что его позвал меч. – Она вдруг всплеснула руками: – О боги, я же до сих пор не знаю твоего имени! Если оно, конечно, у тебя есть…

– Есть, разумеется. Меня зовут Сейрис. – Людей, которым я когда-либо называла свое настоящее имя, если меня об этом спрашивали, можно было пересчитать по пальцам одной руки. Вот только лгать этой девушке-фейри мне почему-то казалось неправильным. Не знаю, сколько времени я провела в беспамятстве, но Эверлейн меня навещала, разговаривала со мной, заботилась обо мне, просто составляла компанию. И пела. Разве так повел бы себя кто-то желающий мне зла?

Она понимающе вскинула бровь:

– Вот как? Сейрис… Красивое имя. Фейрийское… Так как же ты себя чувствуешь? Полагаю, боль еще не утихла, но тебе должно быть значительно лучше, чем в тот день, когда ты сюда попала.

– Я…

А как я себя чувствовала? В последний раз, когда я пыталась оценить свое состояние, у меня в животе была дыра, а из плеча торчал кинжал, не говоря уж о том, что я потеряла добрую половину всей крови. Сейчас я одеревенелыми руками медленно приподняла одеяло и окинула взглядом то, что должно было от меня остаться. Рассмотреть почти ничего не удалось: на мне была длинная туника из какой-то скользкой и мягкой бледно-зеленой ткани. Тогда я осторожно провела ладонью по животу, ожидая нащупать под тканью рану. Но раны не было. Живот казался ровным, гладким. И совершенно не болел.

– Наши лекари отлично знают свое дело. Но даже им понадобилось немало времени, чтобы привести в порядок человеческий организм с такими ужасными повреждениями, – сообщила Эверлейн. – Они решили погрузить тебя в искусственный сон, чтобы дать внутренним органам возможность полностью восстановиться. Я требовала разбудить тебя, как только раны затянутся, но Эскин сказал, что тебе понадобится еще несколько дней на то, чтобы сознание успокоилось после пережитого потрясения.

– Погоди-ка… То есть я не умру?

Эверлейн рассмеялась и покачала головой:

– Конечно, нет. Эскин уже с гордостью рассказывает всем о своем очередном успехе. За последние двести лет он не потерял ни одного пациента.

За двести лет?.. В балладах, которые нам с Хейденом в детстве пела мать, тоже говорилось о том, что фейри живут неестественно долго. Но я все никак не могла осмыслить утверждение Эверлейн, что она – настоящая фейри. Как в такое поверить? Способен ли мой разум принять это как непреложный факт? Истина казалась просто непостижимой.

– Я так понимаю… мы не в Серебряном городе, да? – медленно проговорила я.

Эверлейн улыбнулась:

– Да. Мы не в Зильварене.

У меня внутри все перевернулось.

– Тогда… где мы?

– В Ивелии, – просияла Эверлейн, как будто это могло мне все объяснить.

– А… что такое Ивелия?

– Ивелия – это Ивелия! Если быть точной, мы сейчас в Зимнем дворце. Разве в сказках, которые тебе рассказывала на ночь мама, не упоминалось о…

Дверь распахнулась с оглушительным треском. В проем хлынул холодный свет, и в комнату ворвалось чудище в кожаных доспехах. Эверлейн ахнула.

У монстра были темно-карие глаза и светлокожее свирепое лицо, заляпанное, судя по всему, дорожной грязью. Песочного цвета длинные волосы были распущены за спиной, а по бокам головы и на макушке заплетены в борцовские косички. Он отличался устрашающим ростом; голые мускулистые предплечья покрывали татуировки в виде замысловатых переплетающихся узоров, рассмотреть которые я не могла, потому что они расплывались перед глазами, как только я пыталась на них сосредоточиться.

Кровожадная рожа, однако, заметно подобрела, едва незнакомец увидел Эверлейн. А девушка-фейри, наоборот, вспыхнула от гнева:

– Рэнфис! Клянусь пятью преисподними, у меня чуть удар из-за тебя не случился!

Монстр смутился, виновато потупился, и тут я разглядела, что он тоже обладатель пары остроконечных ушей, которые сделались пунцовыми из-за неловкой ситуации.

– Лейн, прости… Я не знал, что ты здесь. – В его голосе слышался легкий напевный акцент, но он все равно звучал грубо из-за очень низких тонов.

– Ну еще бы! – фыркнула Эверлейн. – Ты чуть не сорвал дверь с петель. Правила вежливости требуют стучать, прежде чем врываться в помещение.

Тот, кого она назвала Рэнфисом, покосился в сторону кровати, на которой я лежала, и снова взглянул на девушку-фейри:

– Ты права. Еще раз извиняюсь. Я никогда не был силен в этикете, а в Ирри́не[6] и вовсе одичал.

Губы Эверлейн дрогнули, как будто она старалась сдержать улыбку.

– Так что же тебя сюда привело?

– Я искал человеческое существо. – Взгляд Рэнфиса снова метнулся ко мне. – Он должен получить назад свою цепочку.

– Цепочку?.. О! – Эверлейн нахмурилась, как и я, но всего на мгновение – видимо, в отличие от меня сразу поняла, о чем речь. Девушка взглянула на мою шею и недовольно надула губы: – Цепочка ей еще нужна.

Я подняла руку к шее, и в тот момент, когда пальцы коснулись холодного металла, все вспомнила. Смерть – мужчина в черных доспехах – снимает с себя серебряную цепочку и надевает ее мне на шею. Смерть подхватывает меня на руки. На его лице – недовольное выражение. Он…

– Поверь, ему эта штука сейчас нужна больше, чем ей, – мрачно сказал Рэнфис.

Внезапно мне почудилось, что цепочка на моей шее превратилась в удавку. Что, блин, происходит? И зачем мужчина, который спас меня из дворца Мадры, надел на меня эту цацку?

Эверлейн встала со стула:

– Прошло всего десять дней. Он не мог сильно пострадать за столь короткое время, я правильно понимаю?

– Он борется. Ему трудно обходиться без реликвии и становится хуже всякий раз, когда он ее снимает. Если твой отец узнает, что он здесь…

– Я в курсе. О боги, Рэнфис, мне нужно с ним повидаться. Прятаться от меня просто смешно…

Рэнфис уставился на собственные сапоги.

– Он не в лучшей форме, Лейн. Еще не восстановился. Единственное, что ты сейчас можешь для него сделать, – это помочь мне вернуть ему подвеску.

Я видела, как Эверлейн напряглась. Эти двое несколько секунд буравили друг друга взглядами, потом девушка со вздохом кивнула и, повернувшись ко мне, сказала:

– Ладно. Сейрис, мне ужасно не хочется тебя об этом просить, но дело в том, что вещица у тебя на шее…

Я не дала ей договорить – уже возилась с застежкой, торопясь избавиться от проклятой цепочки. Если тот дикарь хочет вернуть свои бусики, я не намерена давать ему повод явиться за ними лично. Когда мне наконец удалось расстегнуть застежку, по всему телу прокатилась ледяная дрожь. Раньше я не замечала, но теперь увидела, что на цепочке действительно есть подвеска, о которой сказал Рэнфис, – маленькая серебряная пластина. Фамильная реликвия, стало быть? На пластине были выгравированы какие-то символы, но я даже не собиралась их разглядывать. Сейчас, когда цепочка уже не обвивала шею, мне показалось, что звенья слегка вибрируют. От подвески исходила странная энергия, волнами прокатываясь по руке. Я не назвала бы это ощущение болезненным, но и приятным оно определенно не было. И еще серебро оказалось холодным. Невероятно холодным. К тому времени, когда Рэнфис пересек комнату и остановился у кровати, протянув мне небольшой мешочек из черного бархата, мне уже чудилось, что цепочка с подвеской сделаны изо льда.

– Положи это сюда, – велел Рэнфис. Он растянул горловину мешочка и старался держать его так, чтобы цепочка не задела пальцы, пока я опускала ее внутрь. Едва последние звенья исчезли в мешочке, воин крепко затянул веревку, пропущенную под загнутый верхний край, развернулся и молча зашагал к выходу.

– Я бы все равно хотела его увидеть перед тем, как он покинет дворец, – бросила Эверлейн в спину Рэнфису. – Мне нужно кое о чем его расспросить.

Воин обернулся у двери:

– Ему нужно покинуть дворец как можно скорее, Лейн. Сам удивляюсь, как мне удавалось прятать его так долго. Сейчас стражники уже начинают что-то подозревать. Если они найдут его здесь…

Эверлейн опустила голову:

– Да, ты прав.

– Ему в любом случае нужно поскорее вернуться в Калиш, – добавил Рэнфис. – Напиши ему, если хочешь. А через пару месяцев можешь его навестить. Ему больше нельзя здесь задерживаться. Это было бы… – он помедлил, подбирая слово, – неосмотрительно.

Эверлейн побледнела, но спорить не стала.

– Хорошо, я передам тебе письмо для него. Скажи, пусть обязательно ответит мне, иначе будут неприятности.

Рэнфис кивнул.

– Рад был тебя увидеть, – пробормотал он и вышел.

Нервное напряжение, не дававшее мне покоя с тех пор, как я сняла цепочку, исчезло вместе с уходом воина, и я наконец перевела дух. Однако Эверлейн, в отличие от меня, ничуть не расслабилась. Ее глаза блестели от подступающих слез, когда она снова повернулась ко мне, оторвав взгляд от закрывшейся двери, и наигранно веселым голосом сказала:

– Ну вот. А теперь тебе нужно принять ванну.

– Ванну?..

– О да. Ты не мылась десять дней. Давай-ка, не ленись. Я попрошу принести тебе горячей воды. Совершишь омовение и сразу почувствуешь себя лучше, смею заверить.

Принести горячей воды?.. Чтобы наполнить ванну?.. Для меня одной?.. Я должна вымыться в воде? При других обстоятельствах я бы лишилась дара речи оттого, что такое количество воды можно вот так попусту растратить, но сегодня мне приходилось думать и о более странных вещах. К примеру, в тот момент все мои мысли были заняты тем, что сказали Рэнфис и Эверлейн.

А сказали они, что прошло десять дней. Именно столько времени я провела в беспамятстве – валялась в кроватке, неспешно приходила в себя, пока мой брат в Зильварене, вероятно, сражался за свою жизнь.

– Мне не нужна ванна, – заявила я. – Мне нужно домой. Я должна помочь младшему брату.

Эверлейн собиралась возразить, но слова застыли у нее на губах, а широкая улыбка медленно исчезла.

– Прости, Сейрис, но это невозможно.

– Что значит «невозможно»? Я обязана вернуться! У меня нет выбора. Мадра собиралась сровнять с землей весь Третий сектор, в котором я живу. Там остались мои родные и друзья. – Говоря это, я старалась не слушать внутренний голос, который где-то на задворках сознания твердил, что, скорее всего, уже поздно. Мадра наверняка разгневалась, когда узнала, что случилось в Зале зеркал. Хотя нет, «разгневалась», конечно, не то слово. Она в бешенстве. Потому что я не только не сдохла в ее подземельях, но и каким-то образом расплавила кинжал Харрона, и жидкий металл пытался убить его, а потом я… Блин, я и сама не понимала, что сделала потом – выдернула каким-то образом древний меч откуда не следовало, и он призвал некое зло во плоти́. Харрон наверняка мертв. Мадра – беспощадная правительница города. Ее месть была скорой и ужасающей. В результате Третий сектор уже превратился в огромную, выжженную в песке воронку. И тем не менее я обязана была туда вернуться. Пока оставался малейший шанс, что Мадра ненадолго сдержала разящую длань, я должна была заставить ее отменить приговор Третьему сектору. Хотя бы попробовать. Это самое меньшее, что я могла сделать.

На лице Эверлейн отражалось сочувствие ко мне и вместе с тем решимость, когда она направилась к двери.

– Не буду тебя обманывать, некоторые сказки из тех, что рассказывала твоя матушка, – чистая правда. Мой народ порой умеет быть жестоким и беспощадным. Есть и такие, кто желает измениться, но… обычно у них попросту нет выбора. Мы очень долго искали древний меч, оставшийся в Зильварене, но не ожидали найти вместе с ним тебя… – Эверлейн покачала головой, открыв дверную створку и обернувшись ко мне. – Ты даже представить себе не можешь собственную значимость, Сейрис. Боюсь, мой отец вряд ли соизволит отпустить тебя куда бы то ни было в ближайшее время. Он желает видеть тебя через час, поэтому, увы, ванну тебе все же придется принять. Это не обсуждается.

– Вы не можете держать меня здесь как пленницу. Это похищение… Это не по-людски! – выпалила я.

Эверлейн хватило совести изобразить раскаяние.

– Наверное, не по-людски. Но мы не люди, Сейрис. Мы фейри. Мы ведем себя не так, как вы. И думаем тоже по-другому. Наши моральные ориентиры не совпадают с теми, которыми руководствуются некоторые из вас. Чем быстрее ты это усвоишь, тем проще тебе будет здесь. – Ее голос смягчился. – Очень тебя прошу, помойся, пока вода не остынет. На встрече с моим отцом можешь спросить его, когда у тебя появится возможность вернуться в Серебряный Город.

– Да кто он такой, твой отец, чтобы решать за меня, когда мне возвращаться домой? – Мой гневный вопль эхом разнесся по всему коридору, и два стражника, маячившие в открытом дверном проеме, неловко переступили с ноги на ногу.

– Он Беликон Де Барра, – спокойно сказала Эверлейн. – Король ивелийских фейри.

Я всхлипнула, погрузившись в ванну. В моем распоряжении было немыслимое количество воды, и я не могла поделиться ею с дорогими мне людьми. Если Хейден и Элрой еще живы, они наверняка сейчас страдают от жажды, как страдали каждый день с самого рождения. А я тем временем нежусь в здоровенной медной бадье, заполненной до краев водой, которой здесь столько, что в ней можно утонуть!

Вода стала черной от грязи, и вся поверхность ее затянулась пеной, когда я закончила отдраивать порозовевшую кожу. Такой чистой я, наверное, не была никогда. И волосы тоже как следует не мыла ни разу в жизни, и шампунь сегодня впервые увидела, так что по незнанию вылила на себя сразу полфлакона и обалдела от того, что образовалось столько пены. У меня заняло уйму времени распутывание колтунов и промывание прядей, а потом я еще целую вечность смывала шампунь и мыло. В результате, как только я крикнула, что закончила, обращаясь к Эверлейн, нервно мерившей шагами коридор за дверью, она немедленно ворвалась в комнату с заполошным видом:

– Теперь у нас уже не осталось времени выбрать тебе наряд, поэтому остановимся на первом, что подойдет по размеру, а о стиле подумаем в другой раз.

– Наряд? Ты о чем?

– О платье! – Эверлейн бросилась к высокому шкафу из мореного дерева и распахнула дверцы. – К твоим темным волосам и глазам такого чудесного голубого оттенка должен подойти королевский синий… или лучше… – Она до пояса нырнула в шкаф, а когда вынырнула, в руках у нее была охапка роскошной ткани цвета кобальта.

Увидев это, я отшатнулась:

– Нет-нет-нет! Ни за что! Я не ношу платьев, Эверлейн.

– Как это не носишь? – искренне удивилась она.

– Я ношу штаны и рубахи. Удобную одежду, не стесняющую движений. Такую, в которой можно бегать, лазить и…

«И убивать людей», – мысленно добавила я.

– Ты не можешь предстать в штанах и рубахе перед королем, Сейрис. Он сочтет это оскорблением величества и может бросить тебя в тюрьму.

Ха! Одно такое величество уже пыталось бросить меня в тюрьму… Но разве я заслуживала свободы? Украв латную рукавицу у гвардейца королевы и подвергнув тем самым смертельной опасности целый сектор, я не имела права снова увидеть солнечный свет.

В общем, я молчала, пока Эверлейн помогала мне натянуть платье. Впрочем, даже не платье – в книжках такие роскошные наряды назывались вечерними туалетами.

– Выглядишь сказочно, – заявила она, когда закончила дергать и пинать меня, а шнуровка корсета была затянута так туго, что я не могла нормально вздохнуть.

– По ощущениям, я попала в какую-то очень страшную сказку, – пропыхтела я.

– Так, – снова заторопилась Эверлейн, – садись на стул, мне еще надо что-то сделать с твоими волосами.

– А что с ними не так?

– Ну-у… гм. Как бы поделикатнее выразиться? Они выглядят так, будто в них уже пару лет квартирует полевая мышь со всем своим семейством. Бьюсь об заклад, они забыли, что такое расческа. Так что…

– А зачем их расчесывать, если можно просто косу заплести, и всего делов?

Я, конечно, не из тех, кто обижается на критику. Я вообще не такая, честное слово.

Эверлейн тихо рассмеялась. Неужели думала, что не услышу? В итоге я сердито шлепнулась на стул, и она набросилась на колтуны, не побежденные мной до конца. Похоже, ей доставляло удовольствие возиться с персональной пленницей. Нашла себе, видите ли, куклу для одевашек. Нет уж, я ей не кукла и не домашний питомец! Если и дальше будет так со мной обращаться, узнает это на своей шкуре…

– У тебя красивые волосы, – сказала Эверлейн, водя гребнем с крупными зубчиками по моей голове.

Я вздрогнула, когда она вдруг отпустила мои волосы и они рассыпались по плечам.

– В Ивелии они будут расти еще лучше. У фейрийских женщин длинные волосы – знак принадлежности к именитому роду. И многие позавидуют цвету. Темные волосы у ивелийских фейри – характерная черта королей.

Мне было наплевать на моду и причуды фейри. По барабану, как ко мне отнесутся фейрийские бабы – обзавидуются или назовут мерзким чудищем. Несколько часов назад я даже не подозревала об их существовании.

Сейчас я сидела очень смирно и держала язык за зубами, пока Эверлейн заплетала мне косы проворными пальцами. Закончив, она подвела меня к висевшему на стене огромному зеркалу в золоченой витой раме и, сияя от гордости, предъявила результат трудов.

За свою жизнь я сделала немало зеркал вместе с Элроем в его стекольной мастерской, но сама ими пользовалась редко, поскольку и без того прекрасно знала, как выгляжу. Допустим, я была красоткой, но красота в Третьем секторе служила расхожим платежным средством: хорошеньким девушкам приходилось расплачиваться ею, когда у них не оставалось денег или воды, и ее можно было считать скорее проклятием, чем благословением. Меня спасали маски и шарфы. Если неизвестно, как ты выглядишь под толстым слоем заметенной песком рогожи, никто и не позарится на твои прелести.

Здесь же не было ни шарфов, ни масок – спрятаться оказалось невозможно.

Так или иначе, не оставалось сомнений, что моя красота меркнет рядом с ослепительно прекрасной Эверлейн. Хотя дурацкое платье, выбранное ею для меня, действительно выгодно подчеркивало оттенок моих глаз и привлекало к ним внимание, мало того – они казались больше. А что за чудо она сотворила с волосами? Замысловатая корона из кос, которую Эверлейн соорудила у меня на голове, была великолепна, и волосы мои никогда прежде не выглядели такими здоровыми и сияющими.

– Румяна тебе не нужны, – шевельнуло губами отражение Эверлейн в зеркале. – Ты и так не кажешься бледной. Хотя кое-что подправить, пожалуй, не помешает. – Отражение исчезло, но вскоре девушка вернулась с маленькой баночкой, сняла крышку и протянула баночку мне: – Когда ты была в беспамятстве, у тебя ужасно растрескались губы. Я смазывала их бальзамом через каждые пару часов, но теперь, раз уж ты очнулась, можешь делать это сама. Вот так, смотри. – Она зачерпнула подушечкой пальца густую восковую массу и провела пальцем по своим губам туда-обратно.

Я тоже запустила палец в банку и повторила за ней – только для того, чтобы она от меня отстала. Результат привел Эверлейн в восторг.

– Чудесно! Что ж, теперь, пожалуй, мы можем идти. Приготовься. Пора встретиться с королем.