Кингфишер вытер рукавом кровь на разбитых губах и начал подниматься с колен. Казалось, он собрал для этого последние силы, но, пусть и медленно, ему удалось выпрямиться. У меня чуть не разорвалось сердце, когда он пошатываясь шагнул к нам и стали видны все его раны.

«Ты едва держишься на ногах».

В его глазах была такая му́ка… Но вовсе не от порезов, покрывавших все тело. От того, что мы в Гиллетрае.

«Со мной все будет нормально, Оша». Его голос, прозвучавший в моей голове, был едва слышным шепотом.

Лоррет подался было к Кингфишеру, чтобы помочь ему устоять, но Харрон с рычанием дернул его обратно.

– Что они с тобой сделали? – спросил бард Кингфишера.

Тот улыбнулся, показав испачканные кровью зубы:

– Они бы назвали это… расправой? Так, Харрон?

– Ты получил меньше, чем заслуживаешь за то, что сам сделал со мной, – процедил гвардеец. – Я бы удавил тебя своими руками, если бы…

– Заткнись, человек! – рявкнул Беликон. – Кингфишер должен поведать нам свою историю. Давай, пес, расскажи, как ты собирался меня победить.

И Кингфишер устало заговорил:

– Орда подошла к вратам Гиллетрая. Там было двадцать тысяч вампиров. Наша армия на юге отбивала атаку другого войска, меньшего по численности. Но та атака оказалась отвлекающим маневром. О том, что лучшие подразделения вампиров Малькольма двинулись на Гиллетрай, мы узнали слишком поздно. Через теневой портал я мог перебросить только несколько воинов. Мы с Рэнфисом и другими «волками» поспешили в город, чтобы спасти столько мирных жителей, сколько сможем.

– Какая самонадеянность, – фыркнул Беликон. – Семерка фейри против двадцати тысяч вампиров. Он ведь правда думал, что сумеет их одолеть!

Кингфишер продолжил, не обратив внимания на реплику короля:

– Мы опоздали. Орда уже ворвалась в город, когда мы прибыли. В тот день там отмечали праздник Первой песни, весь Гиллетрай гулял и веселился на улицах. Это упростило вампирам задачу. Они пронеслись по городу волной саранчи, истребив все живое: выпили кровь фейри или предали их мучительной смерти.

Лоррет кивал поникшей головой, уставившись себе под ноги, будто уже знал о тех событиях и ему больно было слышать о них вновь. Но он вскинул глаза на Кингфишера, когда тот продолжил:

– Я оставил Рэна с «волками» и пошел искать Малькольма. Решил, что сам его убью, один на один. Но сначала мне на глаза попался не Малькольм. Сначала я нашел того мерзавца, который убил мою мать.

Беликон провел кончиком языка по длинным верхним клыкам:

– Думаешь застыдить меня до смерти прошлыми грехами? Разбежался! О твоей суке-мамаше болтали, что она величайшая прорицательница из ныне живущих, но на самом деле Эдина ни на что не годилась. – Король хмыкнул. – Как только она разродилась девчонкой – моей как-никак, я перерезал суке глотку. Меня достало ее гребаное вранье.

– Она никогда не лгала тебе, – бесстрастно произнес Кингфишер. – Не смогла бы солгать даже под страхом смерти.

Беликон отмахнулся:

– Не отвлекайся. Расскажи им о сделке, которую мы с тобой заключили.

– Малькольм вошел в город во главе своего войска. И я узнал, что они с Беликоном не враги. Эти двое были союзниками еще до того, как на наш род обрушилось проклятие крови. Но до сегодняшнего дня я не знал, что в их альянс входит еще и Мадра. Я хотел спасти тех немногих горожан, которые остались живы, и Беликон предложил мне сделку. Он взял монету – самую мелкую из тех, что имели хождение только в Гиллетрае. С одной стороны там был вычеканен древесный лист, с другой – рыба. Он сказал так: если монета ударится оземь и ляжет листом вверх, Малькольм уведет орду из города, никому больше не причинив вреда. Если же монета ударится оземь и ляжет вверх рыбой, они завладеют городом и уничтожат его, а мне придется отдать им последних уцелевших фейри на растерзание и встретиться с Малькольмом на поле битвы.

– Ты пропустил самое интересное, – вмешался Беликон и обратился к слушателям: – По условиям сделки пес не мог прикасаться к монете или как-то влиять на нее в полете. Ему запрещалось причинять вред мне или моему брату, до того как определится исход по жребию. Ни один волос не должен был упасть у меня и у Малькольма с головы. Пока монета не решит судьбу Гиллетрая, он также не имел права никому рассказывать о нашей сделке, равно как и о том, что мы с Малькольмом – союзники. И пес согласился. Ему так отчаянно хотелось спасти горстку горожан, что он дал мне кровный зарок.

– А теперь внимание! – подал голос с помоста Малькольм. – Моя любимая часть истории!

Беликон встал рядом с Кингфишером – так близко, что почти касался его щеки кончиком носа. Видимо, предполагалось, что Кингфишер должен испугаться, но он смотрел только на меня. До злобного куска дерьма в королевской мантии ему не было дела.

– Я бросил монету… – сказал Беликон.

– А я ее поймал! – Малькольм поднял кубок с кровью, словно поздравлял самого себя.

– Монета не ударилась оземь, – едва слышно прошептала я.

– Монета не ударилась оземь! – громогласно возликовал Беликон.

В прекрасных глазах Кингфишера была неутолимая печаль. Ртуть тонким кружевом обвилась вокруг правого зрачка – спокойная, неподвижная.

– Дети Малькольма устроили пир, правда же, пес? – расплылся в глумливой усмешке Беликон, подступив к Кингфишеру еще ближе, почти касаясь лбом его виска.

Кингфишер по-прежнему на него не реагировал. Он сохранял поразительное самообладание. Мои глаза увлажнились, но не скатилось ни слезинки. Я неотрывно смотрела на крылья, простертые вверх из-под серебряного латного воротника.

– И тогда я сжег город, – сказал Кингфишер. Он не пытался юлить, даже не думал менять финал истории в свою пользу. – Я запер городские ворота – захлопнул ловушку. Орда Малькольма уже убила всех жителей. Они на глазах превращались в фидеров. Гиллетрай был домом для двухсот тысяч высших и меньших фейри. Если бы они присоединились к полчищу Малькольма, от Ивелии ничего не осталось бы. Поэтому я отдал приказ. Я сделал то, что должен был сделать.

– Это была та еще подлянка, – капризно поморщился Малькольм. Он спустился с помоста и подал руку Мадре, следовавшей за ним; когда они приблизились, у меня волоски на руках встали дыбом. – Обожаю нарушать чужие правила игры к собственной выгоде, – продолжил король вампиров, – но терпеть не могу, если кто-то нарушает мои. Поэтому я решил еще немного помучить нашего малыша Кингфишера. Должен признать, это было довольно жестоко с моей стороны, однако…

– Ты всегда отличался умением возводить жестокость до уровня искусства, брат, – жеманно заулыбалась Мадра. Она отпустила руку Малькольма и медленно прошлась вокруг Кингфишера, разглядывая его блестящими от любопытства глазами. – Он возмутительно красив, не правда ли? Я понимаю, почему тебе захотелось оставить его при себе в роли домашнего питомца. Не терпится услышать, что же случилось дальше.

– А дальше я, призвав на помощь все свое воображение, создал самый опасный и демонически смертельный лабиринт, дорогая сестра, – сказал Малькольм так, будто это само собой разумелось. – В центре лабиринта я поместил монету Беликона, а потом выстроил гигантский амфитеатр вокруг и заполнил трибуны зрителями – вечно горящими в адском пламени телами тех, кого так хотелось спасти нашему сердобольному питомцу. Чтобы положить конец их страданиям, ему нужно было сделать всего ничего – найти ту самую монету и бросить ее так, чтобы она ударилась оземь. Разумеется, избавить фейри Гиллетрая таким образом от смерти ему не удалось бы, но он, по крайней мере, мог прекратить их мучения в огне. А после этого, – добавил Малькольм с драматическими интонациями, – он получил бы право свершить возмездие, вызвав меня на поединок.

Мадра провела кончиками пальцев по щеке Кингфишера, сладострастно облизнув нижнюю губу.

– А ну не трогай его, сука! – Я задергалась, пытаясь вывернуться из рук гвардейцев, но они держали крепко.

Королева заулыбалась, подступив к Кингфишеру еще ближе, так что ее острые соски, натянувшие тонкую золотистую ткань платья, задели его по руке, когда она двинулась дальше по кругу.

Кингфишер угрожающе прорычал, обратив полный ненависти взгляд на властительницу Зильварена:

– Отойди от меня, или тебе не понравится то, что я сделаю.

– О, я тебя умоляю! – отмахнулась от угрозы Мадра. – Неловко говорить, но это я могу сделать с тобой все что заблагорассудится. Малькольм всегда позволял мне забавляться с его игрушками.

– Я отомщу, – процедил сквозь зубы Кингфишер. – Возможно, не сегодня и не завтра, но я приду за тобой, Мадра. Бойся теней, сука. Я соткан из них. Однажды ночью тени сгустятся рядом с тобой – и я перережу тебе глотку.

– Как же мне повезло! Сам Кингфишер обещает личную встречу. – Мадра напустила на себя беспечный вид, но я-то видела, даже на расстоянии, что угроза заставила ее слегка поежиться. – А позволь уточнить, чем я заслужила столь особенные знаки внимания от такого грозного воина?

– Ты лишила женщину, предназначенную мне судьбой, возможности иметь детей, когда она сама была еще ребенком, – процедил Кингфишер. – Уже за одно это я превращу твое бессмертное существование в бесконечную агонию. Тебя ждут вечные страдания, которые даже твой извращенный разум не способен вообразить. Ты не получишь от меня ни пощады, ни передышки. Я уничтожу твою империю и сотру твое имя из памяти людской. Когда я покончу с твоим наследием, окажется, что Бессмертной Мадры никогда не было на свете. А ты тем временем будешь жить – в моей власти, в нескончаемых муках. И никто об этом не узнает. Никому до тебя не будет дела.

Его слова потрясли меня до глубины души. В них бушевала чистая, неподдельная ненависть, и я никак не могла понять ее истинную причину. Когда я рассказала Кингфишеру о принудительной стерилизации в Зильварене, он отреагировал странно – да, но… не могло же это привести его в такое бешенство?

Кингфишер с Аджунского перевала был в плену, во власти Триумвирата, он истекал кровью, но его обещание возмездия настолько перепугало королеву, что она содрогнулась, отпрянула, и улыбка исчезла с побледневшего лица.

– Теперь я понимаю, о чем ты говорил, брат, – с дрожью в голосе произнесла Мадра, взглянув на Беликона. – Характер у него скверный, это уж точно.

– Не могла бы ты помолчать? Мешаешь повествованию, – недовольно буркнул Малькольм.

Мадра попыталась взять себя в руки, но на Кингфишера смотреть она больше не могла.

– Ты прав, дорогой. Приношу свои извинения. Так что же наш своенравный герой сделал дальше?

– Он ступил в лабиринт и развлекал нас очень, очень долго. – Малькольм похлопал Кингфишера по спине. – Иногда я посылал кого-нибудь из своих друзей поиграть с ним там. А время от времени и сам наведывался к нему. У нас бывали такие искрометные беседы… Потом в один прекрасный день он вдруг добрался до центра лабиринта. Должен сказать, меня это немало удивило. Я думал, дорога займет у него куда больше времени. Сколько тебе понадобилось? Лет сто?

– Сто два года. – Взгляд Кингфишера снова был обращен на меня, будто я была его якорем среди бушующих волн, единственным, что могло удержать его на этом свете.

– Ах да, точно. Сто два года. Добравшись до центра лабиринта, следующие восемь лет он пытался найти монету. Так ведь, любовь моя? – Впервые с тех пор, как трое правителей начали глумиться над ним, Кингфишера передернуло от отвращения.

И меня тоже.

«Любовь моя…» Ничего себе. Странное обращение от Малькольма.

«Фишер!..» – мысленно позвала я.

Он тряхнул головой: «Не надо лишних вопросов. Не бросай им кость. Иначе все будет еще хуже».

Малькольм тихо рассмеялся:

– Однажды Таладаюс пошел проведать Кингфишера и вернулся с неожиданным отчетом. По его словам, земля вдруг затряслась так, что обсидиановые плиты растрескались у них под ногами и в центре лабиринта образовалась дыра. Догадайтесь, что за чудо чудное произошло.

– Давай я попробую, – подала голос Мадра. – Прямо под твоим волшебным лабиринтом, должно быть, находится ртутный портал. И в тот самый момент ртуть проснулась.

– В яблочко! Какая ты сообразительная.

Беликон возмущенно покосился на меня:

– Мой дворец тоже трясся в тот день.

Малькольм поцокал языком:

– Жуткое безобразие. Кавардак, бардак и свистопляска! Что же сделал наш герой? От Таладаюса мы знаем, что он бросил один неустрашимый взор в дыру, затем прыг-скок туда – и был таков! Ни на миг не задумался. Исчез и не вернулся. Я был немало удивлен, Фишер. Ведь сколько раз я предлагал тебе возможность покинуть лабиринт, но ты всегда отказывался. А потом взял и ушел не попрощавшись. Бросил столько несчастных душ дожидаться, когда же ты избавишь их от страданий. Это было совершенно не в твоем стиле. Ответь же мне, я умираю от любопытства! Что́ спустя сто десять лет пребывания в лабиринте заставило тебя его покинуть?

– Ты задрючил его скукой, и он не мог больше это терпеть, – язвительно хмыкнул Кэррион. До сих пор он почему-то держал язык за зубами, но чудо не продлилось долго. Парень был не из тех, кто упускает шанс съязвить, независимо от обстоятельств.

Малькольм шагнул к нему, схватил за горло, обнажил клыки и приблизил их к шее Кэрриона.

– Ты мне не нравишься, человек, – прошипел король вампиров. – Душок от тебя какой-то… странный.

– Да это… наверно… лишайник, которым меня… ду́хи воды… отдраили… – прохрипел Кэррион. – Воняла эта дрянь… как будто… что-то сдохло.

Боги непреходящие, вот уж кто точно не знает, когда нужно остановиться.

– Языкастый какой, – хмыкнул Малькольм. – С удовольствием выпью тебя до последней капли, едва все закончится.

– Ты хотел знать, почему я прыгнул в портал, – напомнил Кингфишер.

Он нарочно пытался отвлечь внимание вампира от Свифта. Если нам повезет выбраться из этой заварухи, откручу рыжему вору башку за тупость, при условии, конечно, что мне удастся опередить в этом Кингфишера. К счастью, уловка сработала: Малькольм отпустил Кэрриона, брезгливо вытер руки и повернулся к Кингфишеру.

– Пес прыгнул в резервуар со ртутью, потому что безумие, которому он так долго сопротивлялся, наконец его одолело, – вмешался Беликон. – Мы все знали, что рано или поздно это произойдет. Его организм был отравлен ртутью задолго до того, как он появился у врат Гиллетрая.

– Это правда, любовь моя? – осведомился Малькольм. – Ртуть у тебя в голове все-таки пробила защитные барьеры и столкнула тебя в пропасть безумия?

Кингфишер потер лоб.

– Чувствовал я себя неважно, это да. Но причина, по которой я прыгнул в портал, была другой. – Он слегка напряг плечи и перенес вес тела с пяток на мыски. Я наблюдала за каждым его движением так пристально, что не могла это упустить. Мне уже не раз доводилось видеть его в бою, чтобы понимать: если Кингфишер переносит центр тяжести, меняя стойку, это неспроста.

Я замерла, глядя на него во все глаза: «Что ты задумал, Фишер?»

У него дрогнули брови, едва заметно: «Стой на месте, Сейрис».

– Я прыгнул в портал, потому что услышал зов отцовского меча, – вслух обратился он к Малькольму. – Как будто знал, что он мне понадобится для этого… – Кингфишер превратился в черный дым.

Он был ранен и смертельно устал, но перемещался с запредельной скоростью – такого я раньше еще не видела. Кингфишер в один миг оказался рядом со мной. Одна его ладонь взялась за ножны у меня на бедре, вторая сомкнулась на рукояти меча. Он выхватил Утешитель из ножен, и клинок сверкнул лучом ослепительного света в густом от пепла воздухе.

Кингфишер двигался, будто перетекал, как расплавленный металл. Стремительно, как молния. Неудержимо, как месть. Развернул меч острием вниз. Упал на одно колено, взялся за рукоять обеими руками. Крутанул клинок по дуге назад и вверх…

…в живот Беликону.

Все случилось очень быстро. Невероятно быстро. Я едва успела уловить последовательность движений.

Беликон этого точно не ожидал.

Изо рта ивелийского короля вырвался хлюпающий хрип, когда Кингфишер выдернул отцовский меч. Не прерывая движения, воин развернулся и вонзил острие Беликону в горло. Нажал, скрипнув зубами, – и сверкающее лезвие вышло с другой стороны, под основанием черепа короля.

– Мне не нужна магия, чтобы расправиться с тобой, ублюдок! – прорычал Кингфишер. – Это не только за меня. Прежде всего – за моих родителей.

Мадра, Бессмертная Королева Серебряного города, Великого и Блистательного Эталона Севера, издала душераздирающий вопль. И разверзся ад.