Оникс выскочил из кузницы вместе со мной и бодро скакал рядом, пока я мчалась по коридорам Калиша. Как только я открыла дверь спальни, он ворвался туда первым и сразу запрыгнул на кровать, где, откинувшись спиной на горку подушек, сидел Кингфишер в одних штанах и читал какую-то книгу.

Кингфишер заулыбался, когда лис влез к нему на колени и принялся энергично облизывать подбородок. По-настоящему заулыбался. Радостно! Но едва его внимание переключилось на меня и он увидел, в каком я состоянии, улыбка исчезла.

– Чтоб я сдох, Оша! На тебя по дороге кто-то напал? Ты вся взмокла!

Я переступила порог, захлопнула за собой дверь и, тяжело дыша, спросила:

– Почему ты никогда не называл меня по имени? Раньше почему не называл?

– Не понял…

– Я здесь уже много недель, но до сегодняшнего дня ты ни разу не произнес мое имя. Почему?

Он отложил книжку и осторожно пересадил Оникса со своих коленей на покрывало.

– Гм… Просто я…

– У меня только что состоялся занятный разговор с Тэ-Леной. Раньше, когда она приходила лечить меня после нападения фидеров за ужином здесь, в Калише, мне было так плохо, что я ни на что не обращала внимания, а теперь внезапно рассмотрела татуировки у нее на руках. – Я выставила собственные ладони тыльной стороной к нему для большей наглядности. – Она мне все рассказала об этих чернильных фиговинах и о том, откуда они берутся. А потом! Потом! Ха-ха! Представь себе, как я обалдела, когда услышала от нее про Божественные узы, Фишер!

– Капец, – пробормотал он.

– Вот чудеса! Я отреагировала примерно так же!

– Слушай…

– Скажи, почему ты не обращаешься ко мне по имени! – рявкнула я. Сердце бухало в груди гигантским поршнем. Надо было срочно присесть, чтобы колени не подогнулись, но я собиралась сначала выслушать ответ стоя. Мне необходимо было услышать его гребаное признание. – Я в курсе, что ты не можешь мне лгать, поэтому давай говори. Почему?

Кингфишер сидел неподвижно, голая грудь в чернильных узорах едва заметно вздымалась, черные волны волос падали на лицо – такое прекрасное, такое совершенное, что у меня в самой глубине души что-то заныло от сладостной боли и простонало: «Он мой!»

«Ты знаешь почему», – сказал Кингфишер у меня в сознании.

– Нет, Фишер. Давай вслух.

– Ладно, пусть будет по-твоему. Поначалу я не называл тебя по имени, потому что мне было ненавистно все, что с тобой связано.

Кровь заледенела в моих венах, но я должна была выслушать его до конца.

– Что именно?

– Слабость. Уязвимость.

– Я не слабая, Фишер! Я не такая, как те жалкие бабочки, которые рождаются и умирают на холоде в один день!

– Я не про тебя. Про себя! – Он ударил себя в грудь, внезапно разозлившись. – Ты моя слабость, моя уязвимость! Я много веков знал, что ты появишься в моей жизни. Знал, что придет день, когда ты возникнешь из ниоткуда – и все изменится! Ты брешь в моих доспехах, Сейрис. Щель, в которую может проскользнуть клинок. Малькольм уязвит тебя, чтобы причинить боль мне, а я… я, тысяча проклятий, не смогу этого вынести!

Я прикусила внутреннюю сторону щеки так, что во рту появился металлический привкус крови.

– А что до бабочек… – продолжал он. – Да, я нарек тебя Ошеллит. Рассказал о том, что бабочки этого вида рождаются и умирают в течение одного дня. Но я покривил душой, Сейрис, не рассказав тебе о них самое главное.

В спальне ничего не изменилось. Ничто не сдвинулось с места. Но мне показалось, с воздухом что-то произошло – он словно загустел. И фейри с искалеченными лицами на изрезанных картинах как будто затаили дыхание.

– Что же это? – прошептала я.

– Бабочки из рода ошеллит появляются на свет всего однажды на протяжении целой фейрийской жизни. Это происходит далеко на севере, за хребтом Аджун-Скай, посреди заснеженных пустошей, где когда-то обитали драконы и где воздух такой стылый, что выморозит легкие, если вдохнешь его без маски. С тех пор как драконы исчезли, там больше нет никакой жизни. Но раз в тысячу лет ревущие северные ветра стихают, предвещая рождение ошеллит. Весть об этом быстро разносится по земле, и самые отважные из нас отправляются на север. Они преодолевают пешком последний отрезок пути там, где не могут пройти лошади, находят долину с коконами бабочек и укрывают их от холода своими телами. Они отдают ошеллит свое тепло – сколько могут. На то, чтобы выбраться из кокона, у бабочек порой уходит двенадцать часов. Но когда они появляются на свет… – Кингфишер перевел дыхание и тряхнул головой. – Это самое прекрасное зрелище из того, что нам дано увидеть под небесами. Бабочки испускают нездешнее сияние – голубое, розовое, серебристое. И каким-то образом, глядя на них, ты слышишь музыку – сладкозвучную тихую мелодию, которая врачует любые раны. Ошеллит спариваются и откладывают яйца, а потом взмывают в воздух и кружатся в танце. Оберегать их короткую жизнь – для нас священный ритуал, и многие фейри умирают, выполняя свой долг. «Святыня» – вот что означает «ошеллит» на старофейрийском, Сейрис. «Святыня». – Он на секунду закрыл глаза, его черты исказило страдание, дыхание сделалось отрывистым. – В Ивелии все прозвища наделены силой. И каждое из них несет смысл. У нас есть также истинные имена, которые мы никому не открываем – ни друзьям, ни родственникам. Зачастую здесь только матери знают истинные имена родных детей. Но даже мать может использовать эти имена к собственной выгоде в своем стремлении к власти. Это про́клятое место, Сейрис. Оно оставалось про́клятым тысячелетия, а потом вдруг появилась ты, и у тебя было всего одно имя, одно-единственное, и его знали все. Все называли тебя по имени, а я не мог, потому что боялся. Боялся того, что оно сделает со мной, когда я произнесу его вслух. Назвать тебя по имени было бы окончательным признанием того, что ты здесь, что ты пришла после стольких лет ожидания. Поэтому я нарек тебя Оша. Но это было больше, чем прозвище, Сейрис. Для меня оно значило невероятно много.

Неужели он это всерьез? Нет, не может быть…

– «После стольких лет ожидания…» – прошептала я. – Но ты ведь начал называть меня так с самого начала. Значит, уже тогда ты понимал, что я…

Кингфишер кивнул; его взор был ясен, глаза сияли.

– Святыня, – повторил он едва слышно.

Я закрыла лицо руками и больше не сдерживалась – разревелась. Прозвище, которое он мне дал и которое я ненавидела, было выражением того, что́ я для него значу, уже тогда, в самом начале. Я долго рыдала и не могла остановиться, потрясенная этим откровением. Наконец в душе моей воцарился хрупкий покой, и я сумела выговорить:

– Как ты узнал, что я приду? Ты сказал, что о моем появлении тебе было известно заранее.

Он стиснул челюсти, помолчал и ответил:

– Меня об этом предупредила много веков назад моя мать. Она была оракулом. Я ей не верил, пока не оказался в… – Кингфишер вдруг закашлялся так, что на глазах у него выступили слезы, перекатился на бок и свесил голые ноги с кровати, согнувшись пополам и хрипя, будто не мог дышать.

Он не мог дышать!

Я шагнула к нему, но он взмахнул рукой, этим жестом велев мне оставаться на месте. Крепко зажмурившись и наклонившись вперед, вцепился в край кровати так, что побелели костяшки пальцев, и замер. Прошло несколько мгновений, которые показались мне вечностью, прежде чем он испустил вздох.

С ним все было нормально. Способность дышать вернулась.

Я, всхлипнув, попятилась, уперлась спиной в шкаф и медленно сползла по нему на пол.

– Нужно… быть осторожнее, – прохрипел Кингфишер. – Мне нельзя… – Он резко замолчал и посмотрел на меня исподлобья, будто заклиная понять, что есть вещи, о которых он не может говорить без мучительных последствий – мол, ты сама должна догадаться, что я молчу об этом не по своей воле. – Мать написала о тебе. Много страниц. Она знала, что скоро умрет, и оставила мне книгу. «Матери всегда должны нести утешение сыновьям, – не раз говорила она. – Даже когда сыновья вырастают и входят в силу. Ведь порой и самым суровым воинам жизнь разбивает сердце и опустошает душу. Поскольку меня уже не будет рядом, когда ты столкнешься с такими испытаниями, которые покажутся тебе неодолимыми, в этой книге найдешь ты и утешение, и наставление. Помни одно: настанут времена, когда весь мир ополчится на тебя, Кингфишер. Тебя захотят уничтожить. Но ты сильнее, чем сам о себе будешь думать. Ты не дрогнешь и не споткнешься на своем пути. А когда настанет час испытаний, ты будешь не одинок».

Гнев мой был велик, но от этого признания он слегка рассеялся. Я не знала, что делать с услышанным. Слишком много предстояло осмыслить.

Кингфишер поник головой.

– Она сказала, что ты ворвешься в мою жизнь, как метеор, когда я буду больше всего в тебе нуждаться, примчишься верхом на волне хаоса и перевернешь мой мир вверх дном, – проговорил он с горькой усмешкой. – Сказала, ты будешь гореть так ярко, что воспламенишь обледенелый ад и выведешь меня из тьмы к свету. Мать не знала, каким будет твое имя. Но в ее виде́ниях у тебя были темные волосы и неотразимая улыбка. И еще она сказала мне, что я буду любить тебя страстно и неистово вопреки собственной воле.

У меня защемило сердце и перехватило дыхание. Много веков назад прорицательница заглянула в будущее своего сына, желая удостовериться, что он проживет счастливую и спокойную жизнь, но увидела там боль и страдания, уготованные ее мальчику фатами, вершительницами судеб. А потом увидела меня и поняла, что с ним все будет хорошо.

Бремя ответственности, обрушившееся на мои плечи, было невыносимым. Я не могла сделать вдох…

– Мать говорила, у нее возникло ощущение, будто она знает тебя давным-давно, будто вы с ней добрые подруги, хотя вас разделяла тысяча лет. Она… она тебя нарисовала. – Голос Кингфишера сделался глухим и сдавленным, но он заставил себя рассмеяться. – И ей удалось почти идеально передать сходство.

Я была не такая сильная, как Кингфишер, поэтому не сумела сдержать слезы.

– Почти? – едва слышно всхлипнула я.

Кингфишер вздохнул, опустив взгляд на свои руки. Вид у него был поникший, когда он снова поднял на меня глаза:

– Иногда мать ошибалась в предсказаниях. Ошибалась в каких-то мелочах, которые имели огромные последствия. На всех ее рисунках у тебя такие же остроконечные уши, как у меня. В ее виде́ниях ты была фейри. Поэтому, когда я… – Он испустил глубокий вздох и сел чуть ровнее. – Когда я услышал зов Утешителя, прошел через ртутный портал и увидел, что ты – человек… я мгновенно понял, как легко мой мир может тебя уничтожить, и хотел оставить тебя в Зильварене. Но как можно было бросить тебя там? Я видел рану в животе, ты умирала. Выбора не было – я взял тебя с собой. А здесь, в Ивелии, я решил вести себя с тобой как последний мерзавец, чтобы ты меня возненавидела и не захотела иметь со мной ничего общего.

– Блистательный план, – прошептала я. – Сработал в точности до наоборот.

У меня чуть сердце на разорвалось от его вымученной усмешки.

– Будь честна, поначалу-то он и правда сработал. Чуть-чуть.

Я печально покачала головой:

– Ты думаешь, руны проявились бы на моих руках, если бы твой план сработал хоть чуть-чуть?

– Нет, – признал он, – думаю, не проявились бы.

– Чем грозят нам эти знаки, Фишер? Нам с тобой?

– Тэ-Лена тебе не сказала?

– Я хочу услышать это от тебя.

В спальне стало очень тихо. Кингфишер некоторое время разглядывал ковер у себя под ногами.

– Мать никогда ничего не говорила мне о брачных рунах. Они давно ни у кого не проявлялись. Мне и в голову не приходило, что истинные знаки, скрепляющие супружеский союз, могут вернуться в наш мир. Но едва увидев тебя на краю ртутного резервуара, лежавшую там в крови, я их почувствовал – меня как будто связала с тобой неразрывная нить. И… я так разозлился! – Он стиснул зубы, а затем продолжил: – Разозлился оттого, что боги связали нас сейчас, когда никто из живущих уже и не помнит об Узах. Разозлился, потому что это случилось до того, как мы успели узнать друг друга. Я даже не представлял, что знаки могут проявиться вот так – внезапно, без предупреждения, до свадьбы, до того… до того, как мы сами для себя решим, что хотим быть вместе. Я видел, как они проступали на твоей коже в ту ночь, пока ты спала. Смотрел, как руны одна за другой становятся все чернее, обретают форму. Их было больше, чем упоминается в сказаниях, и я перепугался до смерти, Сейрис. – Он грустно покачал головой. – Фейрийская история свидетельствует о том, что знаки всегда имеют свою цену. О таких знаках слагали легенды, и ни одна из них не заканчивается хорошо.

Стало быть, это правда. Тэ-Лена тоже сказала, что истории о влюбленных, соединенных Божественными узами, трагичны. Последнее слово эхом заметалось в моей голове, становясь все громче. Трагичны… Трагичны.

– Мои дела совсем плохи, – прошептал Кингфишер. – Я уже не могу спать. Меня преследуют голоса и виде́ния. Мне становится все хуже. – Он сжал в кулаке серебряную подвеску, висевшую у него на шее. – Это больше не помогает.

– Я могу сделать тебе другую реликвию! У меня как раз сегодня получилось!

– Это не просто реликвия, Сейрис. Она несет в себе еще и заклятие защиты. Мать раздобыла подвеску у ведьм вместе с другими магическими вещами для меня. Она ходила к ведьмам незадолго до смерти, потому что знала, что эти вещи мне понадобятся. Но ртуть во мне становится все сильнее. А заклятия, способного удержать ее в узде, не существует. Очень скоро подвеска совсем перестанет справляться, и тогда я погибну. Но тебе не о чем беспокоиться – я откажусь принять Божественные узы. Не хочу, чтобы они привязали тебя ко мне, когда все так плохо.

– Ты разорвешь наши Узы? – У меня сдавило горло, и слова прорывались сквозь него, раня, как кинжалы. Я словно шла по канату посреди бушующей вокруг бури эмоций, вызванной всем, что поведал Кингфишер. Эта буря грозила сбросить меня в пропасть.

Он вздохнул:

– Честно говоря, я не вполне представляю, как эти Узы устроены и что нужно сделать, чтобы их разорвать. Я перевернул вверх дном библиотеку в Калише. Две недели читал все книги, где могли упоминаться брачные знаки и Божественные узы. Прежде всего я хотел понять, как предотвратить их появление, хотя тут уж, конечно, было поздно что-либо делать. – Он пожал плечами. – В книгах нашлось вот что: после появления знаков можно инициировать период ожидания, во время которого каждый влюбленный волен либо принять Узы, либо отвергнуть их. И я инициировал период ожидания для нас с тобой в Балларде.

Фрагменты головоломки наконец начали складываться у меня в голове в единую картину.

– Значит, вот откуда взялось столько книг в твоей палатке в Иррине? – Мне вдруг захотелось свернуться в клубок и перестать дышать. – Вот чем ты занимался все время, когда отлучался из Калиша, после того как на меня напали вампиры в за́мке? Ты искал способ освободиться от меня.

Кингфишер поднял глаза, в которых не было ничего, кроме опустошения, и медленно покачал головой:

– Я искал способ спасти тебя.

– Поэтому ты инициировал период ожидания – ради меня. Ради моего блага. Потому что так было правильно. С твоей точки зрения, – отрывисто проговорила я.

Он горько рассмеялся:

– Отвергнуть наш союз – это правильно, Сейрис.

– Тогда почему ты его сразу не отверг, без периода ожидания?

– Я много раз задавался таким вопросом. Я принял решение, что сделаю это, когда увидел, как знаки проступают на твоей коже, и окончательно утвердился в нем, когда у тебя на запястьях появились Божественные узы. Но когда дошло до дела, я понял, что не могу разорвать нашу связь. Не знаю почему. Просто… не могу. Но опять же тебе не нужно беспокоиться. За месяц ожидания ничего страшного не случится. Сначала мы вернем Эверлейн, потом ты закончишь ковать реликвии, а когда все будет готово, вернешься в Зильварен к своему брату.

Мне показалось, что я тону, ухожу с головой все глубже в тоску, все дальше от надежды и счастья.

– Что ж, отлично. Здорово ты все придумал. Мои поздравления. Я восхищена.

Кингфишера как будто озадачил и даже обидел мой резкий тон. А так ему и надо.

– Сейрис…

– Нет, правда! Как же круто, что ты так долго жил с этим тайным знанием! Сотни лет назад тебе сказали, что я когда-нибудь появлюсь в твоей жизни, ты с самого начала был в курсе, что означают все эти татуировки, и сразу решил отвергнуть меня ради моего же блага и отправить в Зильварен, как посылку с вещами. Раз-два, и готово! Я в восторге от того, что ты так самоотверженно принял столько трудных и страшных решений за меня, Кингфишер!

– Ох, Сейрис! Да взгляни же правде в глаза! – Он вскочил, в отчаянии взъерошил волосы, навис надо мной горой мышц, покрытых чернильными узорами, как наскальными рисунками. – Теперь ты тоже все знаешь! И что это меняет? У нас что, внезапно появились другие варианты? Такие, которые не приведут к катастрофе? Такие, от которых не станет тошно обоим?

– Я понятия не имею! Это у тебя есть ответы на все. Что говорится в книге твоей матери о нашем будущем?

У Кингфишера опять заиграли желваки на скулах.

– Ничего, – ответил он, помолчав. – Ты появляешься там на последних страницах. Мать написала только, что я тебя найду и дальше нашу судьбу будут определять фаты.

Ну, класс!.. Я прислонилась затылком к шкафу и закрыла глаза.

– Пусть фаты дружно идут лесом. Я не позволю им решать за меня. Сама выберу, каким станет мое будущее.

– Ты должна вернуться на родину, Сейрис, и помочь своему народу завоевать свободу. Ты еще будешь счастлива. А я скоро умру и…

Я резко открыла глаза:

– Чего? Как это – скоро умрешь? Ты не умираешь. Тебе просто… Тебе…

Он так тяжело вздохнул, что у меня чуть сердце не разорвалось. Кингфишер, стоявший надо мной, вдруг присел на корточки и потянулся за моей рукой – я отдернула ее, ударившись локтем о дверцу шкафа. Он охнул и снова попытался поймать мою руку – теперь уже я ему это позволила. Кингфишер переплел свои пальцы с моими и долго смотрел на наши сомкнутые руки.

– Ты права, – произнес он наконец, взглянув мне в лицо. – От боли и чудовищных видений я могу сойти с ума, но не умереть. Только это не жизнь, Сейрис. По крайней мере, не та жизнь, которую я хотел бы. Когда безумие одержит верх надо мной, я буду опасен, возможно даже для тех, кто мне дорог. И в любом случае я стану тяжелым бременем для близких, а я не хочу обременять ни тебя, ни кого-либо из друзей. Этого не будет.

– То есть ты, типа, просто убьешь себя?

Он напрягся – словно натянулась до звона тетива лука:

– Рэнфис поможет мне…

Я оттолкнула его с такой силой, что он потерял равновесие от неожиданности – плюхнулся на задницу. Я вскочила и теперь сама встала над ним.

– Даже не смей договаривать эту чушь! – процедила я, кипя от злости. – Какой же ты… эгоист!

Ртуть, плескавшаяся вокруг его правого зрачка, полностью затопила зеленую радужку. Он сел ровнее, обхватив руками колени. Боги немилосердные, вид у него был совершенно сломленный.

– Согласен, – выдавил он. – Но я не хочу умирать. Я хочу… – Он не договорил – это причиняло ему слишком сильную душевную боль, – только качнул коленками и судорожно выдохнул.

Меня вдруг осенило:

– Ты не можешь сдаться! Если ты умрешь, Лоррет тоже погибнет!

– Что?..

– Ты спас Лоррета, отдав ему частицу своей души. Если ты умрешь, застрянешь в этом мире бесплотным духом до тех пор, пока та частица к тебе не вернется, чтобы душа обрела полноту и смогла его покинуть.

Кингфишер досадливо вскинул бровь:

– Это была очень личная история. Вот уж не думал, что Лоррет рассказывает ее направо и налево. Слушай, меня не волнует, что будет со мной после смерти. Я с этим заранее смирился. Если мне суждено тысячу лет болтаться в эфире, так тому и быть. Все лучше, чем безумие.

– Лоррет сказал, что он не позволит такому случиться. Он тоже умрет, чтобы вернуть тебе твой дар. Ты готов оборвать и его жизнь тоже?

– Лоррет даже не узнает, что меня больше нет, – буркнул Кингфишер.

– Да ну? – хмыкнула я. – Ты всерьез думаешь, что он не заметит твоего отсутствия? А может, ты собираешься ему сказать, что переезжаешь в другое королевство в поисках лучшей жизни или типа того?

– Типа того, – проворчал он.

– Ну ты и дебил! Рэнфис с Лорретом – твои друзья. Они тебя любят. Ты правда намерен попросить Рэна, чтобы он тебя убил и до конца дней скрывал этот страшный поступок ото всех, кому ты небезразличен? Ты готов взвалить на него такое бремя? А Лоррета ты, видимо, держишь за идиота? Он никогда не поверит, что ты бросил Ивелию и не желаешь сюда возвращаться.

– Ему придется.

– Да хрена с два! – Я решительно направилась к двери.

– Куда ты, Сейрис? – окликнул он меня.

– Спать! – отрезала я. – А утром я пойду в библиотеку и выясню, как спасти не только Эверлейн, но и тебя. Потому что я не собираюсь сидеть сложа руки, заранее смирившись с поражением, даже если все очень плохо. И я в шоке от того, что ты уже смирился!