– Поверить не могу, что мы просто дали ему увести Лейн с собой! – Лоррет мерил шагами зал совета в штабном шатре, сжимая кулаки. Разворачиваясь у большого стола, он каждый раз со стуком задевал что-нибудь ножнами висевшего у него на поясе Ависиэта, поскольку не привык носить такой длинный меч. – Надо же было что-то сделать, мать его!

– Например, что?

Я еще не слышала, чтобы голос Рэна звучал так обреченно. Генерал сидел во главе стола и грыз ноготь на большом пальце. После того как мы вернулись сюда, окоченевшие и промокшие до костей, он без устали строил все новые и новые планы освобождения Эверлейн, громко разговаривая сам с собой, – начинал разрабатывать стратегию, сам себя загонял в тупик, бросал ее, придумывал другую. А теперь, похоже, официально сдался.

Кингфишер не произнес ни слова с тех пор, как ввалился в шатер и уселся на противоположной стороне стола. Все это время он сидел и просто смотрел на меня усталыми глазами, в которых плескалось море зелени и серебра. Сидел не шелохнувшись, только напряженные мышцы подрагивали на шее. Поначалу быть объектом такого пристального внимания было неуютно, но за последний час я пообвыклась и тоже посматривала на него, мысленно пытаясь хоть как-то расшевелить и заставить нарушить молчание.

«Ну же! Поговори со мной. Скажи что-нибудь. Что угодно! – взывала я. – Нельзя же так замыкаться в себе!» Но он продолжал молчать. Видимо, решил, что впасть в кому – отличный защитный прием при таких обстоятельствах.

– Должен же быть какой-то способ! – Лоррет свирепо пнул поленицу у камина – одна деревяшка упала и покатилась по полу. Он этого даже не заметил, резко развернулся, чиркнув Рэна по лодыжке ножнами Ависиэта, и устремился к выходу, но у самого порога, вместо того чтобы выскочить из шатра, остановился, опять развернулся и бросился назад. – Фишер, в библиотеке Калиша тысячи книг. Должна же хоть в одной из них найтись подсказка! Твой отец изучал проклятие крови десятилетиями. Бьюсь об заклад, он оставил какие-то записи, в том числе о том, как очистить кровь фейри, связанных чарами порабощения, как разорвать узы между хозяином и невольником, пока не началась трансформация.

Брови Кингфишера сошлись на переносице, взгляд, обращенный на меня, сделался еще пристальнее.

– Кингфишер!.. – позвал Лоррет.

– Он тебя не слышит, – утомленно сказал Рэн, потер переносицу и откинулся на спинку стула. – Дай ему время. Он думает.

«Можно ли в Калише найти сведения о проклятии крови?» – мысленно спросила я Кингфишера, но по его лицу невозможно было сказать, услышал он меня или нет. Вот дерьмо… Ладно, если он не собирается отвечать, придется вытрясти ответы из Рэна и Лоррета, иначе у меня мозг взорвется!

– Почему укусы Малькольма отличаются от укусов других вампиров? – спросила я вслух и уставилась на Рэна так, что по одному моему виду он должен был понять: отвертеться не выйдет. К счастью, он соизволил ответить без принуждения:

– Малькольм был первым, кого поразило проклятие крови. Самым первым. А когда Рурик Даянтус, последний король Ивелии, нашел лекарство, Малькольм стал одним из тех немногих высших вампиров, кто отказался его принять. Потом на протяжении многих веков фейри систематически истребляли упырей, добровольно сохранивших проклятие крови, пока не остался один только Малькольм. Ходили слухи, что сила убитых вампиров каким-то образом перешла к нему. Он живет на этой земле много тысячелетий, не стареет и с каждым годом становится все могущественнее. Его яд обладает невообразимой силой. Когда князья Малькольма кусают жертву, они могут насытиться, не убив ее сразу. Если же они пьют кровь одного и того же человека или фейри несколько раз, в конце концов он становится «невольником» – его лишают воли чары порабощения…

– Стоп! «Чары порабощения»! Что это значит?

– Это значит, что жертва попадает в полную зависимость от вампира, который ее укусил, – подхватил нить повествования Лоррет. – Невольники бездумно подчиняются всем прихотям хозяина. Они кормят его своей кровью и ублажают, не думая о себе. Рано или поздно вампир пресыщается и осушает невольников до дна, убивая их, а через три дня они воскресают и становятся такими же, как фидеры, которых ты видела на реке.

– Но Эверлейн… – начала я и замолчала, потому что представила себе, как упырь с серебристыми волосами вонзает зубы в ее шею, и меня затошнило.

– Малькольму, в отличие от его князей, достаточно укусить жертву всего один раз, чтобы превратить ее в невольника, – продолжил Рэн. – Или в невольницу. Эверлейн сейчас полностью под его контролем. Даже если мы ворвемся в Аммонтрайет и сумеем ее отбить, она никуда с нами не пойдет. Наоборот – будет сражаться за право остаться и выполнять прихоти хозяина. А меньше чем через пятьдесят часов она умрет.

– Не смей так говорить! – возмутилась я. – Мы ничего не знаем о планах Малькольма. Может, он ее не выпьет досуха! Есть вероятность, что она нужна ему как козырь на переговорах…

– Яд Малькольма смертелен, Сейрис. И достаточно всего одной его капли. Ему не потребуется обескровить ее полностью, чтобы убить. Дело уже сделано. У Эверлейн теперь только два пути. Если Малькольм позволит ей вкусить своей крови, а она согласится и сделает это, тогда ей суждено возродиться и стать такой же, как остальные его князья. Если же он не даст ей подобной возможности или Эверлейн откажется пить его кровь, тогда она умрет и вернется фидером.

Похоже, Кингфишер услышал это краем уха. Слова проникли в его отгородившееся от нас сознание и пошатнули стену, за которой он укрывался. В следующий миг он встал из-за стола, сделал глубокий вздох и пригладил волосы пятернями.

– Добро пожаловать обратно, – проворчал Рэн.

Кингфишер собирался что-то сказать, но полог шатра отлетел в сторону и ворвалась Данья. На ней были те же доспехи, в которых она, видимо, сражалась на берегу. Глаза полыхали яростью. Оскалившись и глухо зарычав, она ринулась на Лоррета.

– Данья… – упреждающе начал Рэн, но было поздно.

Воительница на ходу выкинула вперед кулак, и тот врезался Лоррету в лицо. Бард видел ее приближение, он нарочно принял устойчивую позу, а потом скрестил руки на груди и ничего не сделал, чтобы уклониться от удара или блокировать его. Из носа Лоррета от могучего удара сразу хлынула кровь.

– Сволочь! – взревела Данья. – А ну, отдай немедленно! Отдай мой меч, ублюдок!

– Это уже не твой меч, – сказал Кингфишер.

– Да хрена с два! Я носила его триста тринадцать лет! Я заслужила это право!

– Заслужила? Ты унаследовала меч от отца, и только, – сухо поправил Кингфишер. – Тот меч, который ты носила, переплавлен и перекован. Это уже совсем другой клинок. И он выбрал Лоррета.

– Он мой! – рявкнула Данья.

Мы все видели, что она собирается схватить Ависиэт. Я была не в силах удержать ее от опрометчивого поступка, но Кингфишер, Рэн и Лоррет могли это сделать. Тем не менее никто из них и пальцем не шевельнул. Порой жестокие уроки приносят больше пользы, чем увещевания. Меч, принадлежавший Данье, уже молчал в то время, когда она его получила. В нем стихло даже эхо былой магии. Возможно, она знала из древних сказаний, что происходит с теми, кто прикасается к богам мечей без их одобрения. Но Данья в своей гордыне верила, что меч на бедре Лоррета действительно принадлежит ей. И Лоррет позволил ей схватить оружие. В ту самую секунду, когда пальцы Даньи сомкнулись на рукояти Ависиэта, она разразилась воплем, от которого у меня кровь застыла в жилах. Ее кисть взорвалась, превратившись в облако алых капель, из навершия Ависиэта ударил луч ослепительно белого света – Данья отлетела в другой конец зала и обрушилась на кресло, разломав его в щепы.

– Охренеть, – выдавил Рэн. – Ей же руку оторвало…

– Может, перестанет бить честных воинов кулаком в лицо. – В голосе Кингфишера не было ни капли сочувствия. Он подошел к лежавшей на полу Данье и остановился над ней, глядя сверху вниз холодными блестящими глазами.

Тем временем воительница, оглушенная падением, пришла в себя и осознала, что у нее теперь нет кисти – правой, той, в которой она держит меч в бою. Я ожидала очередного вопля, но Данья вместо этого придушенно всхлипнула:

– О боги! Нет! Нет-нет-нет…

– Есть шанс, что руку удастся восстановить, – спокойно произнес Кингфишер. – Если я прямо сейчас перенесу тебя в Калиш и поручу заботам целительницы, обещаешь прекратить трепать нам нервы и успокоиться раз и навсегда?

Данья не заслуживала новой руки. Пора было этой скандалистке столкнуться с последствиями собственного поведения, вышедшего за границы разумного. Думать так было не слишком-то милосердно с моей стороны, но меня достал ее говенный характер. Данья вела себя как конченая сука, с тех пор как Кингфишер впервые за долгое время появился в лагере, а у нас были заботы поважнее, чем постоянно утихомиривать наглую девицу, которая давала волю своему бешеному темпераменту всякий раз, когда заявлялась в штабной шатер. К счастью для нее, Кингфишер был более великодушен, чем я.

– Да, – простонала Данья в ответ. Она бережно поддерживала кровоточащий обрубок другой рукой, и по ее щекам катились слезы. – Да, обещаю. Клянусь.

– Значит, ты отправляешься в Калиш? – спросил Рэн Кингфишера.

– Мы все туда отправляемся. Троим из нас пятерых нужно заглянуть к Тэ-Лене. А потом мы дружно перевернем вверх дном библиотеку и не уйдем оттуда, пока не найдем способ помочь Эверлейн. Время у нас есть. Немного, но есть. Надо использовать его с умом.

Рэн все еще был мертвенно-бледен, зато теперь, как мне показалось, его руки тряслись уже не от тревоги, а от облегчения. Кингфишер взял на себя контроль над ситуацией, а это означало, что генерал может сложить с себя ответственность за поиск выхода из катастрофического положения, в которое мы все попали. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но Кингфишер его опередил:

– Перед тем как мы покинем штаб, нам нужно сделать кое-что еще. – Он обернулся ко мне с решительным видом: – Наш алхимик сегодня впервые вступил в открытый бой с врагом и проявил чудеса доблести. Теперь среди нас появилась еще одна смертоносная воительница. Воздадим ей должное.

О нет… Боги неумирающие, нетушки, не надо…

Мне было неловко оттого, что все они на меня так уставились. Кингфишер – с затаенной гордостью. Рэн – с дружеским одобрением. Лоррет – с радостным волчьим оскалом. При нормальных обстоятельствах мне, наверное, польстило бы, что они признаю́т мои заслуги в битве с фидерами, но у меня перед глазами стояла беззащитная Эверлейн в окружении вампиров, и ни о чем другом я думать не могла.

– Давайте как-нибудь без громких слов, – проворчала я.

– Без громких слов? – рассмеялся Лоррет. – Мы делаем это не только ради тебя, Сейрис. Наш священный долг – воздать воинские почести тому, кто это заслужил. Ты – одна из нас.

Я посмотрела на Рэна в поисках поддержки, но он виновато пожал плечами:

– Прости, но Лоррет прав.

– Слушайте, почести могут подождать. У нас тут та еще заваруха, – напомнила я. – Давайте отложим чествование на потом… Не знаю, что вы там задумали, но это правда может подождать!

Кингфишера мои доводы не убедили. Ни капельки. Он присел на край стола, скрестив руки на груди:

– Такое нельзя откладывать на потом. Идет война. Ни у кого из нас нет гарантии, что мы проснемся завтра утром. Поэтому мы чествуем воинов по мере их заслуг. Ибо воины должны знать, что мы их ценим.

Первым вперед выступил Лоррет. Он обнажил Ависиэт, опустился передо мной на колени и провел ладонью по клинку. На лезвии осталась полоска крови. Бард вытянул руку и прижал ее к моей груди. В этом жесте не было ничего сексуального, тем не менее Кингфишер слегка напрягся.

– Моя кровь – в благодарность тебе, сестра, – тихо проговорил Лоррет. Затем он встал, все так же радостно мне улыбаясь, и отступил в сторону, чтобы его место мог занять Рэн.

Генерал тоже преклонил колени, кивнул мне, рассек себе ладонь кинжалом и оставил свой кровавый отпечаток поверх отпечатка Лоррета.

– Для меня было честью сражаться плечом к плечу с тобой, – сказал он. – Моя кровь – в благодарность тебе, сестра.

Щеки у меня пылали, как кузнечный горн, когда Кингфишер тихо приблизился и встал передо мной на колени. Спутанные черные волосы падали на лицо, казавшееся бледнее обычного в отблесках горящих факелов. Но взор его был спокоен и полон решимости. Он не сводил с меня глаз, обнажая Нимерель и смыкая пальцы на его клинке. Положив ладонь мне на грудь, он указательным и средним пальцами постучал по грудине в ритме моего сердцебиения, улыбнулся – очень устало и очень печально, – после чего произнес:

– Я отдаю свою кровь в благодарность тебе, Сейрис Фейн.