В кузнице было жарко, как, вероятно, во всех пяти преисподних вместе взятых. Пот градом катил у меня по спине, рубаха уже пропиталась им насквозь, штанины липли к ногам, но мокрая одежда была ничтожной ценой за то, что дело спорилось. А дело у меня, боги незабвенные, спорилось еще как!

Осколки меча Даньи плавились идеально. Ртуть ни разу не посмеялась надо мной за все время работы. Она не отделялась от стали и не отказывалась вступать в реакцию. Впервые она молчала и охотно сотрудничала со мной. При этом я постоянно чувствовала ее пристальное внимание, будто кто-то стоял у меня за спиной, положив руку на плечо. Ртуть проявляла живое любопытство. Ей не терпелось узнать, что за оружие я собираюсь выковать и сумею ли исполнить свою часть сделки.

Я годами мечтала создать нечто подобное. В Зильварене у меня осталась куча блокнотов с набросками вещей, выковать которые не было ни единого шанса из-за недоступности металлов. Если ртуть хочет превратиться в оружие, при виде которого все ахнут, я ее не разочарую. Однако кое в чем мне тут требовалась помощь. Для изготовления определенных деталей у меня не хватало опыта.

Солнце уже садилось, когда я вышла из кузницы на снег позвать Лоррета. Он сидел на обломке скалы у костра и метал кинжал в ствол мертвого дерева, уже лишенный коры и испещренный дырками от клинка. Кэррион что-то готовил в котелке над огнем, сердито поджав губы. Увидев меня, он потыкал пальцем в сторону Лоррета и обиженно сообщил:

– Эти местные фраеры – все как один жулики.

Лоррет от души расхохотался, вытянул руку, и кинжал, только что воткнувшийся в ствол, сам собой высвободился из древесины, скользнул по воздуху обратно и плавно лег рукояткой ему в ладонь.

– А ты – жалкий неудачник, – отозвался воин.

– Он только что разул меня на одиннадцать читов! Это половина всех денег, которые у меня есть!

– Да тебе их тут даже потратить негде, Кэррион, – напомнила я.

– Дело не в этом! Дело в том, что он жульничает. У нас был честный уговор: кидаем кинжалы в ствол до первого промаха по очереди. Кто попадет больше раз подряд, тот победил. И я великодушно предоставил ему право первого броска.

– Как же он тебя обжулил? – изобразила я улыбку.

– Он ни разу не промахнулся! – возмущенно выпалил Кэррион. – Я специально спросил, играл ли он в такую игру раньше, и он сказал: «Нет»!

– Я правда не играл. – Лоррет плавно качнул запястьем – кинжал отделился от его ладони, свистнул в воздухе и врезался в ствол на бешеной скорости так, что рукоятка завибрировала. – Метание кинжалов для меня никогда не было игрой. Потому что обычно я целюсь в голову вампирам, а при таких обстоятельствах очень важно не промахиваться.

У Кэрриона от возмущения запылали щеки.

– Ну и как, скажи на милость, Сейрис, я мог его победить, если он живая машина для убийства?

Я хмыкнула.

– А сколько раз он попал в дерево? – Жестоко было продолжать расспросы на эту тему, но униженный и обиженный Кэррион Свифт – такое редкое зрелище, что я не могла отказать себе в удовольствии насладиться им сполна.

– Не знаю, – отрезал он. – Может, раз пятьдесят.

– Двести семнадцать, – сказал Лоррет. Кинжал выскочил из ствола и вернулся к нему. Воин поймал его на лету и метнул снова одним гибким движением. – Двести восемнадцать. – Вся последовательность действий повторилась еще раз, при этом Лоррет даже не смотрел в сторону дерева. – Двести девятнадцать.

– Ладно, ладно, кончай, – буркнул Кэррион. – Я уже приготовил гребаную еду.

– Так вы из-за этого состязались? – взглянула я на Лоррета. – Решали, кому еду готовить?

Воин пожал плечами. В угасающем свете дня едва заметно блеснули верхние клыки, когда он улыбнулся:

– Я очень голоден.

– Жулик, – снова буркнул Кэррион, помешивая содержимое котелка над огнем.

– Лоррет не жульничал, – сказала я ему. – К тому же он победил тебя твоим же оружием. Сколько раз ты сам обманывал Хейдена, заставляя его заключать с тобой заведомо проигрышные пари, а?

– Я не виноват, что твой братишка слишком доверчив, Сейрис.

– А сам-то ты, умник недоверчивый, о чем думал, когда решил поиграть в ножички с чистокровным фейрийским воином в семь футов ростом? Он сотни лет практиковался в истреблении всякой мелочи, которая ему в пупок дышит!

– Да ну вас на фиг обоих! – проворчал Кэррион, надув губы. – Если бы я не уступил ему право первого броска, этого разговора вообще бы не было. Я бы до сих пор дырявил чертово дерево!

Кинжал в очередной раз вернулся в руку Лоррета, но теперь он развернул оружие рукояткой вперед и с коварным блеском в глазах протянул его Кэрриону:

– Как скажешь, человек. На, попробуй.

Порозовевшие от гневного румянца щеки контрабандиста сделались пунцовыми:

– Нетушки, поздно! Я уже проиграл, так что нет смысла суетиться.

Лоррет покачал головой:

– Жалкий неудачник.

– Жалкий до слез, – покивала я.

– Да блин! – взвыл Кэррион. – Может, просто поужинаем тем, что я приготовил, и вы оба заткнетесь?

– У меня нет времени на еду. Я вышла кое-что спросить у тебя, Лоррет.

Воин развернулся ко мне на обломке скалы:

– Слушаю.

– Ты резьбой по дереву когда-нибудь занимался? Выстругивать фигурки умеешь?

– Так уж вышло, что да, порой я уделял минутку этому ремеслу.

– Будь осторожна, солнышко, – влез Кэррион. – Возможно, он уделял этому гребаному ремеслу каждый день своей бесконечной фейрийской жизни. Возможно, он даже выигрывал состязания по резьбе.

Я закатила глаза:

– У меня и в мыслях не было с ним состязаться в чем бы то ни было, Кэррион. Мне просто нужно знать, хороший он резчик по дереву или нет.

Лоррет расхохотался, и его смех далеко разнесся в сгущавшихся сумерках.

– В таком случае могу сказать, что я не просто хороший резчик. Я в этом деле непревзойденный мастер!

Часы летели один за другим. Когда осколки меча Даньи расплавились, я вытащила длинную болванку из литейной формы и принялась ковать новый меч – плющила ее молотом, переворачивала, уплощала, раскаляла металл, охлаждала его, опять бралась за молот, придавала форму, добавляла жара – снова и снова. Повторяла одни и те же действия тысячи раз. Вечер сменился ночью, облака рассеялись, выглянули звезды, но я не останавливалась. Руки налились свинцовой тяжестью, мышцы спины просили пощады всякий раз, когда я поднимала молот, но чутье подсказывало мне, что труд мой не завершен. Пока нет. Когда я уже решила, что сталь достаточно закалена и клинок готов, в глубинах сознания прозвучали слова: «Еще немного, Сейрис Фейн».

К часу ночи явился Лоррет и принес вырезанную из тиса голову волка. Это было настоящее произведение искусства, с совершенными пропорциями и тонко проработанными деталями. Как я и надеялась, оскаленная морда зверя имела разительное сходство с той, что была вытатуирована на груди Кингфишера, и с эмблемами на доспехах членов отряда «Лупо проэлиа».

Я объяснила воину, как сделать литейную форму для навершия рукояти, и он в точности выполнил все, что требовалось, не возроптав, даже когда ему пришлось раскопать мерзлую землю, добраться до глины, а потом смешать глину с конским навозом голыми руками. Деревянную волчью голову он тщательно облепил этой смесью и нетерпеливо ждал у печи, когда закончится обжиг на слабом огне, который мы специально развели так, чтобы глиняная форма не треснула.

Около четырех утра, когда я уже сходила с ума от жары и усталости, Кэррион объявил, что идет спать. Но никуда не пошел. Вместо того чтобы отправиться в лагерную палатку, он растянулся прямо на полу кузницы в уголке у двери, где было попрохладнее, свернул кафтан, подложил его себе под голову и отрубился.

«Тебе тоже пора отдохнуть, Оша».

Я так ждала этого голоса и все равно подпрыгнула на месте от неожиданности, когда он прозвучал прямо у меня в голове.

«Сначала надо доделать, – возразила я. – Уже заканчиваю».

Кингфишер был где-то рядом. Я необъяснимым образом чувствовала его присутствие на небольшом расстоянии. Бросила взгляд на дверной проем, и мне показалось, что я различила его силуэт среди ночных теней, пляшущих вокруг костра.

«Ты давно там сидишь?» – мысленно спросила я.

«Всего несколько часов», – прилетел ответ.

«Почему не зашел?»

Последовала долгая пауза. Потом он сказал: «Не знал, захочешь ли ты меня видеть».

«Зайди в кузницу, погрейся, Фишер».

«Скоро зайду. Посижу еще немного здесь. Мне надо подумать».

Когда он чуть позже переступил порог, я не обратила на него внимания. Он уселся на стул у окна и принялся наблюдать, как я работаю. Лунный свет струился сквозь его волосы, тени обвивали руки, ласкали лицо. Кингфишер с Лорретом завели тихий разговор, а я продолжала махать молотом. Они оба помогали мне, когда я заливала расплавленную сталь в глиняную форму с волчьей головой. А когда сталь застыла и я расколола глину, Кингфишер присвистнул, увидев творение Лоррета. За все это время мы обменялись всего несколькими словами. Я соединила широкое прямое лезвие с крестовиной, рукоятью и навершием, обвила рукоять переплетенной, сверкающей проволокой, черной и золотой. И тогда в кузнице установилась напряженная тишина, как будто все затаили дыхание.

Вот теперь наконец мой труд был завершен.

И я чуть не грохнулась в обморок прямо там, где стояла.

Меч был прекрасен. Неоспоримо прекрасен. Помимо внушительной волчьей головы в качестве навершия, эфес был украшен виноградными лозами, которые обвивались вокруг рукояти и гарды, – их я сумела выковать сама, без помощи Лоррета. По всей длине клинка бежала радужная зыбь из-за многочисленных нагревов и охлаждений стали в процессе закалки. Последний час я провела, нанося гравировку посередине лезвия. Эти слова должны были стать добрым напутствием для самого́ меча и для воина, который будет носить его в ножнах, и дурным предзнаменованием для тех, кто встанет на пути разящего острия: «В праведных руках освобождение неправедно убиенным».

– Невероятно, – выдохнул Кингфишер. Наши взгляды пересеклись, и я увидела в его глазах восхищение.

– Можно мне его подержать? – с надеждой спросил Лоррет.

– Бери.

Он благоговейно принял меч на обе ладони. У меня почему-то сдавило горло при виде его с этим оружием в руках. Лоррет провел кончиками пальцев по заостренному краю, едва касаясь стали, и вдруг зашипел, отдернув руку:

– Боги, достаточно всего лишь посмотреть на него, чтобы порезаться… – Он поднес указательный палец к губам и слизнул кровь.

Впервые с тех пор как мы покинули штабной шатер, ртуть снова заговорила, и теперь это была уже не разноголосица, а один сильный и чистый голос:

«Пора. Дай нам песню».

Когда мы вышли из кузницы, в небе над горой играли зеленые и розовые сполохи – при виде этой удивительной картины у меня перехватило дыхание.

– Что это? – чуть слышно проговорила я.

– Северное сияние, – тихо ответил Кингфишер. – Добрый знак.

– О боги… – Лоррет с разинутым ртом бухнулся на колени в снег, глядя в небо. – Как… прекрасно. Северного сияния в наших краях никто не видел уже… уже…

– Больше тысячи лет, – подсказал Кингфишер. – Оно было здесь всю ночь. Я хотел вас позвать, пока сидел у костра, но почему-то подумал, что оно никуда не денется к тому времени, как вы закончите работу.

Глаза Лоррета сияли, когда он, запрокинув голову, следил за плясавшими в небе огнями. Там, над горизонтом, словно реял на ветру огромный стяг: зеленые волны перетекали в изумрудные, изумрудные – в пурпурные, пурпурные – в розовые… Кажется, воин готов был разрыдаться, и, должна признать, я тоже.

Я была вымотана до предела. Выжата. Опустошена. Но из последних сил держалась на ногах, глядя в небо, поскольку понимала, что стала свидетельницей редчайшего и удивительного зрелища.

Меч лежал у Лоррета на коленях. Опустив ладонь на рукоять, воин, охваченный благоговейным трепетом перед небесными огнями, вдруг запел:

Кингфишер, стоявший рядом со мной, оцепенел. На его скулах заиграли желваки. Он повесил голову и невидящим взором, словно забыв о северном сиянии, смотрел теперь на снег у себя под ногами, а полнозвучный голос Лоррета выводил один куплет за другим.

В таверне Лоррет говорил мне, что был когда-то весьма посредственным странствующим бардом. Но это исполнение посредственным никто не назвал бы. Его голос обволакивал слушателей, как дым погребального костра, и был пронизан скорбью. Песня, наполненная болью и слезами, то набирала силу, то почти затихала, повествуя о неравной битве и героическом самопожертвовании, каждой своей строчкой отдавая дань мужеству Кингфишера. Сам он слушал молча, не шелохнувшись, но я чувствовала, что у него внутри все кипит от гнева. Его ноздри раздувались, руки, сжатые в кулаки, подрагивали, а песня все звучала, несмотря ни на что.

Когда смолкли последние, тягостные, но вместе с тем пронизанные ликованием строки, Лоррет с тяжким вздохом поднял сияющие звездами глаза к небосводу, на котором бушевали сполохи северного сияния.

– Безобразие какое-то. Он еще и поет охрененно… – Оказалось, Кэррион проснулся и стоит рядом со мной, скрестив руки на груди и буравя сердитым взглядом барда. – Баллада тоже ничего, должен признать. Довольно сумбурно, но в целом недурно.

Кингфишер, переступив с ноги на ногу, слегка расправил поникшие плечи, поднял голову и посмотрел на меня:

– Думаешь, для ртути этого будет достаточно?

– Не знаю. Пожалуй, нам пора звать Данью. – Я знала, что неизбежно настанет миг, когда придется пригласить ее в кузницу. После всех затраченных усилий, после того как наш труд был завершен и отзвучала баллада, меня совсем не радовало, что Данья заявится сюда и испортит такой особенный момент, но…

«Мы приняли решение».

Кингфишер вздрогнул, выпрямив спину. И Лоррет тоже. Неужели они оба, как и я, услышали голос ртути? Допустим, Фишер его услышал, потому что ртуть живет в его теле. Но Лоррет ведь не мог…

– Почему у вас у всех такой вид, как будто вы только что обосрались? – полюбопытствовал Кэррион.

«Мы одобряем песню как подношение. Условие сделки выполнено. Согласие достигнуто».

– Но ты же сказала, что тебе нужно проверить кровь того, кто будет владеть мечом… – У меня сердце замерло в груди. – А Данья еще не…

«Мы уже проверили, – перебила ртуть. – Проверили первую каплю крови на нашем клинке».

– Но…

Лоррет вскочил на ноги, уставившись на меч так, будто у него в руках была ядовитая змея, готовая его ужалить.

– Проклятие! Какой же я идиот! Простите меня! На, забери его немедленно! – Он протянул меч Кингфишеру, но тот покачал головой с очень довольным видом:

– О нет, брат. Я не прикоснусь к этому оружию. На нем повсюду выбито твое имя.

– Кто-нибудь соизволит мне объяснить, что тут, на хер, творится? – осведомился Кэррион, и его предельно вежливый тон не сулил ничего хорошего тому, кто откажется это сделать сию же минуту.

– «Боги, достаточно всего лишь посмотреть на него, чтобы порезаться…» – прошептала я. Эти слова Лоррет произнес после того, как провел подушечками пальцев по лезвию. Он был первым, чья кровь попала на только что выкованное оружие. И меч все узнал о нем по одной капле.

Лицо Лоррета сделалось пепельно-серым.

– Я не хотел, – выдохнул он. – Мне хватает кинжалов, клянусь вам. Я не собирался претендовать на меч Даньи!

«Это не меч Даньи, – прошипела ртуть. – Нас переплавили. Перековали. Меча не было, теперь есть. Ты не можешь претендовать на нас, Лоррет Сокрушитель Шпилей. Это мы на тебя претендуем. Мы сделали выбор».

– Становится забавно, – сказал Кингфишер, но даже не улыбнулся.

Лоррет тоже был более чем серьезен:

– Данья будет в бешенстве…

– Ей придется с этим смириться, брат. У нее нет других вариантов. Ты был членом «Лупо проэлиа» без доброго меча целых четыреста лет. Теперь ее очередь сражаться обычным оружием.

На лице Лоррета отчетливо читалось сомнение, но его рука уже крепко, по-хозяйски сжалась на рукояти меча. Что до меня, я была полностью согласна, что это оружие должно принадлежать именно ему.

– Ты его заслужил, Лоррет, – сказала я. – Ты вырезал волка для навершия. Ты помог отлить рукоять. А мою сделку со ртутью скрепила твоя песня.

Теперь в глазах воина-барда отразилось недоумение. Кингфишера со Свифтом мои последние слова тоже явно озадачили.

– Песня? – переспросил Лоррет. – Какая песня? Ты о чем?

– Я о той самой песне, которую ты только что нам спел, – хмыкнула я. – Называется «Баллада об Аджунском перевале». Про дракона Омнамшакрая и про то, как Кингфишер перерезал ему глотку. Ничего не напоминает, нет?

Кингфишер, Лоррет и Кэррион уставились на меня как на умалишенную.

– Признаться, я всегда хотел сложить балладу о битве за Аджунский перевал, но так и не сподобился почему-то, – медленно сказал Лоррет.

– Даже начинать не смей, – проворчал Кингфишер. – Давно это было. Не надо ворошить прошлое.

«Она теперь наша, – шепнула ртуть. – Наша песня. Мы ее забрали, как и было условлено».

На этот раз, как я поняла, никто, кроме меня, ее не услышал.

«Так вот что ты имела в виду? Ты забрала песню и она исчезла? Поэтому они теперь ее не помнят?»

«Песня наша теперь, – повторила ртуть. – Наша. Наша. Наша».

Мне было жаль, что прекрасная баллада Лоррета исчезла из этого мира и стерлась из памяти всех, кто ее слышал. Меня она тронула до глубины души. И многое мне объяснила.

«А почему тогда я все еще ее помню?» – спохватилась я.

«Мы помним, потому и алхимик помнит».

Ага… Я не представляла, что делать с этим новым знанием. Единолично владеть балладой Лоррета, посвященной подвигу Кингфишера, казалось кощунством. А сколько еще важных вещей придется сохранить в памяти, отняв их у других людей, для того чтобы выковать реликвии? Ведь мне предстоит заключить не одну сделку – я это уже понимала. На горизонте маячили тысячи новых договоров со ртутью. Как не наломать дров? Не наделать таких ошибок, о которых я пожалею? При одной мысли об этом меня прошибал холодный пот. В итоге я решила задвинуть свои тревоги подальше и все обдумать, когда придет время.

«Так что же? Ты позволишь мечу стать проводником магии?» – спросила я ртуть и принялась ждать ответа. В принципе, было не так уж важно, появится магия в этом оружии или нет. Я выковала настоящий боевой меч – изрядное достижение даже в моих собственных глазах, – а шансы уговорить ртуть, чтобы она сплавилась с серебряными кольцами, и в результате изготовить реликвии для фейрийских воинов существенно возросли. Если у меня наконец все получится, я выполню свою часть сделки с Кингфишером. Этим вполне можно было бы ограничиться. Но сделать полноценное магическое оружие стало для меня вопросом чести. Хотелось выяснить, на что я способна в работе с таким упрямым и удивительным металлом. И вопрос этот не давал мне покоя…

«Вознеси меня обеими руками, Лоррет Сокрушитель Шпилей, и дай мне имя», – сказала ртуть. Или меч?

Лоррет огляделся в полном замешательстве.

– Я? – вслух уточнил он.

«Это твоя привилегия».

Воин-бард смущенно взглянул на меня. Вероятно, в Ивелии, как и в Зильварене, право наречь оружие именем принадлежало кузнецу, который его выковал. Вид у Лоррета стал совсем виноватый. Но я как раз ничуть не обиделась, поскольку считала, что меч без него был бы неполноценным.

– Давай, – сказала я. – Ты же слышал просьбу. Придумай клинку имя.

Вот теперь сомнения были отброшены – на лице Лоррета отразилась решимость. Он поднял меч, сжав рукоять двумя недрогнувшими руками, и произнес чистым громким голосом:

– Нарекаю тебя Ависиэт, Неспетая Песня, Заря Искупления.

Когда смолкло последнее слово, по клинку волной прокатилось голубое пламя, заполняя на гладком металле руны, которые складывались в девиз, выгравированный мной. А потом из Ависиэта вырвался белый свет. Мощный, ослепительный луч ударил вверх – столб чистой энергии, превративший ночь в день. И земля содрогнулась у нас под ногами.

Кингфишер удивленно охнул, и его лицо просияло от радости, когда он окинул взглядом могучую сияющую колонну, вознесшуюся до небес.

– Дыхание ангелов, брат! – заорал он во всю глотку. – Дыхание ангелов!