Меня разбудил крик. Страшный, преисполненный ужаса вопль. Так может орать живое существо, которое убивают.

Я вскочила с кровати, бросилась в темноту, но тут же споткнулась о какой-то предмет мебели, отбив большой палец на ноге, и грязно выругалась. Я не могла сориентироваться в этой незнакомой спальне. Когда я пришла сюда, было уже темно, так что до кровати добиралась на ощупь. Фиг знает сколько еще препятствий стоит между мной и дверью. Фиг знает где эта дверь… Крик не смолкал. В конце концов я нащупала дверную ручку и чуть не споткнулась об Оникса, который первым, подвывая, метнулся в открывшийся проем. Я ринулась по коридору за этим белесым пятном, стремительно уносившимся во тьму.

– Хватит! Нет! Я сказал «Нет»! ХВАТИТ! – орал Кингфишер.

Я недолго думая распахнула дверь и ворвалась во вторую спальню. Здесь шторы не были задернуты, и в окна сочился лунный свет, заливая комнату сверкающим серебром. Кингфишер в одних штанах лежал на слишком маленькой для него кровати навзничь поверх одеяла. Все его тело, блестевшее от пота, было охвачено дрожью. Сначала я подумала, что он спит и ему снится кошмар, но потом увидела, что глаза его открыты, а неподвижный взгляд устремлен в потолок. Он моргнул – по виску скатилась слеза и исчезла в волосах.

– Фишер!..

Он дернулся сильнее, услышав мой голос. Пальцы судорожно вцепились в одеяло.

– Уходи, – сдавленно проговорил Кингфишер, кося на меня одним глазом, как будто не мог повернуть голову, откинутую на подушку.

– Что с тобой?

– Уходи!

– Я не могу просто уйти. С тобой что-то не так.

– Со мной… все будет… нормально… – Его лицо исказила гримаса страдания, глаза закатились, спина выгнулась дугой. Он заскрежетал зубами, разразившись потоком проклятий на старофейрийском, и взвыл: – Хватит! Хватит! Довольно! Пожалуйста, хватит!

Приступ, судорожный припадок – не знаю, что причиняло ему такую боль, но кажется, это прекратилось. Я проглотила ком в горле, когда его тело снова рухнуло на кровать и мелко затряслось, едва спина коснулась одеяла.

– Я кого-нибудь позову на помощь, – запаниковала я. – Происходит что-то странное!

– Нет! Нет… – Кингфишер попытался сглотнуть, но, видимо, горло свело судорогой, потому что он закашлялся. – Это скоро… закончится, – выдавил он.

– Как скоро?

– Через… час. Или два. Все будет… хорошо.

– Фишер, тебе нужна помощь! В селении должен быть лекарь…

– Нет! Пожалуйста… просто дай мне воды. Это поможет. И… возвращайся в постель. Иди… спать.

Ага, в постель. Ну да. Он тут будет заходиться криком от боли в соседней комнате, а мне предлагается поспать! Я не могла этого допустить. Вот ведь гребаный упрямец…

– Вернусь через секунду! – отрезала я.

Все свечи в доме давно погасли, а я не владела магией, чтобы зажечь их одним щелчком пальцев, так что пошла искать воду на ощупь. В гостиной я раздернула шторы, и, слава богам, лунный свет вырвал из темноты очертания стола, стульев и всего, что могло стоять между мной и кухней.

В кухне быстро нашелся запыленный стакан на полке буфета, я наполнила его водой из кувшина – наверное, Фишер перед сном успел наколдовать? – и поспешно вернулась к нему. В мое отсутствие Оникс запрыгнул на кровать и свернулся калачиком под боком Кингфишера, положив морду ему на живот. Лис заскулил, когда я вошла в спальню, его взгляд заметался между мной и Кингфишером, как будто он пытался мне что-то сказать.

– Можешь поднять голову? – спросила я.

– Нет. Не могу… пошевелиться. – Кингфишер закрыл глаза, крепко зажмурившись.

– Ладно. Тогда я тебе помогу.

– Просто… поставь стакан у кровати. Я выпью… потом. Иди. – Каждое слово давалось ему с трудом; тело было так напряжено, что, казалось, натянутые жилы на шее и на руках вот-вот лопнут.

– Я не оставлю тебя в таком состоянии, дурень. – Забравшись на кровать, я приподняла его голову, затем кое-как просунула руки ему под плечи и постаралась приподнять торс настолько, чтобы можно было под него подлезть. Это потребовало немалых усилий, но я справилась, а затем, опершись спиной на изголовье кровати, подтащила его повыше, так, чтобы затылок лег мне на живот, а мои согнутые колени оказались по бокам его тела.

Кингфишер не протестовал, когда я поднесла стакан к его губам и принялась осторожно заливать воду в приоткрытый рот. Он пил долго, но довольно уверенно и в конце концов осушил стакан.

– Теперь можешь идти. Кажется… отпустило, – выдохнул он.

Трепло! Если, по его мнению, эта дрожь означала, что его отпустило, то я могла бы поклясться, что приступ только начинается.

– Никуда я не уйду.

Мокрые от пота волосы облепили голову Кингфишера черными волнами. Он взглянул мне в глаза снизу вверх, и у меня сердце пропустило удар, когда я увидела серебристый ореол вокруг его правого зрачка. Ртуть неистово плясала и пульсировала, почти полностью скрывая радужку, так, что лишь по краям можно было различить зеленый ободок.

– Я могу… заставить тебя… уйти… если понадобится, – прохрипел он.

Заставить? Сейчас? Паршивец! Я пытаюсь ему помочь, а он норовит от меня отделаться. Сам не может даже пошевелиться, едва способен дышать от боли, но продолжает бесить меня до ужаса!

– Если ты используешь силу кровного зарока, чтобы заставить меня покинуть эту спальню прямо сейчас, – начала я четко и ясно, тщательно подбирая слова, чтобы у него не было шансов неверно меня понять или не расслышать, – я никогда тебя не прощу. Я найду способ сделать твою жизнь абсолютно невыносимой. Поэтому, раз уж мы тут сидим и ведем такую приятную светскую беседу, я хочу, чтобы ты пообещал никогда больше не принуждать меня делать то, чего я не сделала бы по своей воле. Ты слышишь меня? Ты понимаешь?

– Я не должен ничего обе…

– Я серьезно, Фишер. Если у тебя есть хоть капля уважения ко мне, если я для тебя хоть что-нибудь значу, хоть самую малость, ты больше никогда, никогда в жизни не станешь меня ни к чему принуждать. Ты понял?

Он облизнул губы; взор горящих глаз был устремлен на меня. В поле его зрения мое лицо было перевернуто, но он, видимо, все же не мог не разглядеть на нем гримасу гнева, потому что в следующий миг его веки дрогнули, и он сказал:

– Я… понял.

– Отлично. И перестань твердить мне, чтобы я ушла. Я остаюсь.

Веки опять дрогнули:

– Хорошо.

Следующие четыре часа – не один, не два, а четыре! – были мучительными. Оникс зарывался мордой под одеяло всякий раз, когда Кингфишера одолевал новый приступ. Поначалу я изо всех сил пыталась удерживать его руками и ногами, когда он выгибался, но это не помогало, поэтому дальше я просто смотрела, как его тело неистово извивается и трясется. Серебряная цепочка на шее провисла, подвеска с двумя скрещенными клинками, увитыми лозами, завалилась в ямку между ключицами, мокрая от его пота, и я смотрела на эту проклятую побрякушку, недоумевая, почему она не работает, не защищает Кингфишера от ртути. Ибо виной тому, что с ним творилось, была ртуть, я в этом не сомневалась. Даже если бы не видела, как остервенело пляшет живое серебро вокруг его зрачка, все равно поняла бы, в чем дело, по неумолкающему многоголосию, которое слышала постоянно, все четыре часа, где-то на задворках сознания.

«Аннорат мор!

Аннорат мор!

Аннорат мор!»

Эти два слова то тише, то громче гремели в моей голове, как беспощадное пророчество.

В самую темную ночную пору, когда тучи скрыли луну и комната наполнилась густыми непроглядными тенями, Кингфишер на время затих.

– Расскажи мне что-нибудь, Оша. Отвлеки. Иногда становится… легче, если мой разум чем-то занят.

Я провела ладонями по его плечам, скользя пальцами по тугим мускулам. Я гладила его уже целый час и не удивлялась, когда черные линии татуировок подползали ближе к тем местам, где моя кожа соприкасалась с его кожей. Я видела, как чернила перетекают на мои пальцы и движутся вверх по рукам, складываясь в новые узоры и образуя неведомые руны. Наверняка они так и останутся на мне утром, но в тот момент меня это не волновало.

– Что же тебе рассказать? – спросила я.

– Что угодно. Расскажи о своей… прежней жизни.

Я ненадолго задумалась, потому что не знала, с чего начать. В моей жизни было много такого, о чем мне не хотелось рассказывать. И такого, о чем не хотелось вспоминать. Некоторые события хранились в самых опасных уголках моей памяти, куда вообще не следовало заглядывать.

Голова Кингфишера качнулась у меня на животе.

– Почему ты хмуришься? – проговорил он.

Я опустила взгляд на него и обнаружила, что он тоже хмурится. Пот больше не катил градом с его лба, дрожь слегка унялась. Настала передышка.

– Не знаю. У меня мало светлых воспоминаний о Зильварене, таких, которыми можно было бы поделиться.

За последние четыре часа я постоянно к нему прикасалась, так что уже перестала это замечать, поэтому и сейчас рассеянно прошлась подушечками пальцев по его лбу, по виску, убрала с лица мокрые волосы. Он закрыл глаза. Длинные ресницы казались изящными мазками тонкой кисти на бледной коже.

– Мне не нужны светлые воспоминания, – хрипло прошептал он. – Мне нужна правда.

Эти слова прозвучали как дерзкий вызов, учитывая, что исходили они от мужчины, который сам отказывался говорить мне правду о себе в ответ на любые расспросы. Но я давно подозревала, что Кингфишер тоже связан чем-то вроде кровного зарока и попросту не может быть со мной откровенным. Это подозрение потихоньку крепло. Кроме того, так уж вышло, что сейчас он лежал в моих объятиях, неподвижный, беззащитный во всех отношениях. Так почему бы и мне немножко не ослабить защиту?

– Отец погиб, когда мне исполнилось два года. Я его даже не помню, – ровным голосом начала я. – Мать была на четвертом месяце беременна моим братом Хейденом, когда это случилось. Песчаная дюна накрыла лагерь купцов на Стеклянных равнинах. Отец либо задохнулся, либо был раздавлен массой песка. Одно из двух. Мы потеряли кормильца, и мать стала проституткой.

В Зильварене это ни для кого не было тайной. Все знали про Ирис Фейн, либо потому, что сами покупали ее услуги, либо понаслышке, ибо наши местные кумушки из Третьего сектора сплетничали день-деньской о том, что среди них завелась падшая женщина.

– Она продавала свое тело чаще всего за еду и воду. Но и деньги ей тоже иногда платили. В списке маминых клиентов были в основном гвардейцы, стражи Мадры. Пять дней в неделю она принимала их в таверне рядом с рыночной площадью. В таверне под названием «Дом Калы». Хозяйка заведения нанимала охранников, чтобы обеспечить работавшим там женщинам хоть какую-то безопасность. Одного крика из спальни было достаточно, чтобы пятеро громил вынесли дверь с ноги и выбили все дерьмо из того, кто позволил себе лишнее. Но домой мать тоже приводила клиентов, потому что заработка в таверне не хватало на жизнь. Я видела этих ублюдков через щель в двери ее спальни – надменных, самодовольных гвардейцев в золоте с ног до головы… Что тебе еще рассказать? Элрой… Человек, который взял меня в подмастерья, любил мою мать. Она была прекрасна, в ней кипела энергия жизни… Элрой приходил к нам время от времени помочь по хозяйству – починить что-нибудь, залатать. Но он никогда не пытался к ней приставать. Элрой не из таких. Он заботился о моей матери, выхаживал, когда какой-нибудь гвардеец избивал ее до полусмерти у нас в доме… – Я покачала головой, рассеянно накручивая на палец прядь мокрых волос Кингфишера. – Она не хотела, чтобы я пошла ее дорожкой, поэтому взяла с Элроя обещание, что он обучит меня стекольному ремеслу и пристроит к делу, как только я немного подрасту. Мне было десять, когда я впервые переступила порог его мастерской. А мать к тому времени взялась налаживать подпольную торговлю оружием в нашем секторе. Все начиналось с поисков металлолома, любых железяк, которые можно было переплавить в клинки. Элрой поначалу охотно ковал для нее кинжалы – маленькие корявые ножички. Мать раздавала их своим подругам в «Доме Калы», чтобы они могли защититься от буйных клиентов, которых принимали у себя в жилищах. А потом она начала приносить в наш дом настоящие мечи и щиты. Если бы ее поймали с таким оружием, казнили бы без разговоров.

Отчаянно не хотелось вспоминать те времена, когда меня будил посреди ночи стук в дверь и приходилось идти открывать, потому что матери дома не было – она работала в «Доме Калы». На пороге каждый раз оказывался какой-нибудь парень в маске, молча совал мне в руки тяжеленный холстяной мешок и со всех ног убегал в ночную тьму. Не хотелось, но я заставила себя продолжить рассказ:

– Почти каждый день по ее поручению я носила из дома куски металла в стекольную мастерскую, превращенную в кузницу. Гвардейские патрули на улицах не обращали внимания на костлявую девчонку, спешившую на работу. Годы шли, и мать начала знакомить меня с разными мужчинами…

Кингфишер шумно втянул воздух. Его скованное странным параличом тело заметно расслабилось, но теперь он опять напрягся, ноздри начали раздуваться. Он не сказал ни слова, но я знала, что́ у него на уме, и упредила вопрос:

– Не с теми, о ком ты подумал. Не с клиентами. Никто из них ко мне не прикасался. Это были мятежники, враги Мадры. Они учили меня полезным вещам. Показали, где находятся входы в подземный лабиринт под Зильвареном и какие туннели ведут к королевским водохранилищам. Там было столько воды, что хватило бы напоить весь Зильварен и еще осталось бы! Мятежники объяснили мне, как вскрывать цистерны в городе и сливать понемножку воду так, чтобы никто не заметил. Как взламывать замки́ и взбираться на стены. Я научилась у них драться на ножах и метать кинжалы. Иногда кто-нибудь из тех людей скрывался от гвардейцев у нас на чердаке. Они жили там неделями по одному или по двое, потом уходили, и их место занимали другие. Хейден ничего об этом не знал. Он был слишком мал, чтобы понимать, что происходит, и не умел держать язык за зубами. Так что с этим знанием приходилось жить только мне. Я научилась сражаться, воровать и заботиться о брате, потому что матери никогда не было дома. Так продолжалось долго. Днем я работала в мастерской, вечером готовила еду для Хейдена, прибиралась в доме, а потом, когда брат засыпал, отправлялась на промысел – воровать то, что нужно для жизни семьи.

– Когда же ты спала? – Кингфишер, судя по всему, больше не испытывал боли – его голос звучал расслабленно и вяло, будто он боролся со сном.

– Да я и не спала, наверное. Иногда удавалось прикорнуть ненадолго в течение дня, здесь и там… Правда не знаю. Как-то обходилась без этого, потому что надо было держаться.

– Звучит хреново.

– Так и было. И становилось хуже. Мать все больше ожесточалась. Она была сыта по горло тем, что мужчины вытирают о нее ноги, относятся к ней как к грязи, заявляют о своем превосходстве. Отказалась принимать в «Доме Калы» гвардейцев. Некоторым из ее постоянных клиентов, тем, что приходили и в наше жилище, это не понравилось. Однажды утром, шесть лет назад, мать отправилась в таверну и забыла взять дневной рацион воды. Оставила бутылку на столе в кухне. Даже перед выходом не сделала ни глоточка. Я знала, что до вечера ей будет больше негде взять воду, поэтому схватила бутылку и побежала вдогонку. Догнала. На площади. Мать стояла на коленях, а над ней возвышался гвардеец, которого она выставила из нашего дома прошлой ночью. Этот мудак в сверкающих доспехах поигрывал мечом, пока его подчиненные рылись в вещах матери. У нее в сумке они нашли два кинжала. Всего лишь два тоненьких зазубренных ножичка. Лезвия были не длиннее пальца. Но это не имело значения.

– Потому что кара за ношение любого оружия в Третьем секторе – смертная казнь, – прошептал Кингфишер.

– Я видела, как ей перере́зали горло, – продолжила я. – Не было ни ареста, ни суда. Власти в таких случаях предпочитали выносить приговор на месте – должно быть, из соображений экономии времени и сил. Она упала лицом в раскаленный песок, над которым дрожало знойное марево, и пятеро мужиков помочились ей на спину. А потом они ушли, оставив мою мать там, где она лежала. Я бросилась к ней, как только гвардейцы исчезли за углом, перевернула ее, принялась трясти… – Я пожала плечами. – Она уже была мертва. Я не донесла бы труп одна, поэтому побежала за Элроем. Когда мы с ним примчались на площадь, там уже собрались наши соседи. Стояли и плевали моей матери в лицо. Элрой одним ударом вырубил мужика, который пытался снять с нее одежду.

«А чё? Она была поганой шлюхой, гнилой от срамных болезней. Титьками трясла у каждого перед носом, не стеснялась! Пусть теперь голышом и валяется! Хошь, я ей заплачу́ напоследок?» – с такими словами мужик кинул затертую мелкую монету на живот моей матери и пнул ее ногой в ребра. Вот тогда-то Элрой и разбил ему морду. Но об этом я не стала рассказывать Кингфишеру. Некоторые воспоминания можно облечь в слова, даже если у тебя внутри все переворачивается, когда ты выпускаешь их на волю. А некоторые – нельзя. Я никогда бы не смогла произнести то, что сказал о моей матери тот человек.

– На следующий день мы предали ее тело огню – в дюнах, в миле от Стеклянных равнин. Жара стояла такая, что воздух обжигал ноздри. Хейден упал в обморок, и Элрой понес его домой на руках, но я осталась и смотрела на погребальный костер матери. Смотрела, как она обращается в пепел. Смотрела, пока ветер не разметал ее прах. Когда же я наконец добрела до дома, оказалось, что окна и двери там заколочены досками, а на каменной стене намалеван краской косой крест. Наш дом власти первым закрыли «на карантин». Вскоре та же участь постигла и другие дома. А через неделю Мадра объявила локдаун во всем Третьем секторе. Отныне никому не разрешалось его покидать. Власти объявили, что у нас мор.

Те дни после смерти матери были кошмаром, душным и липким; воспоминания о них преследовали меня и теперь во сне и наяву. Скорбь у Хейдена быстро перешла в безудержный гнев. Он винил нашу мать в том, что мы лишились крова. Друзья в конце концов рассказали ему, что в «Доме Калы» она работала вовсе не за барной стойкой, как он думал. Некоторые даже похвастались, что их папаши трахали Ирис Фейн за гроши, на которые можно купить кувшин дрянного пива. Хейден бесился, дрался, вытворял хрен знает что, а когда немного успокоился, у него проснулась страсть к азартным играм.

– Вы стали жить у Элроя? – спросил Кингфишер, массируя переносицу – так я поняла, что паралич прошел. Но позу он не сменил и по-прежнему лежал в моих объятиях. Когда же он убрал руку ото лба, ладонь будто невзначай легла на мою ногу и осталась там.

– Нет. Если бы Элрой приютил нас, гвардейцы сложили бы два и два и поняли бы, что это он выковал кинжалы для нашей матери, те самые, которые нашли у нее в сумке в тот день. Я не хотела подвергать Элроя опасности, поэтому мы с Хейденом, можно сказать, исчезли. Ночевали на разных чердаках, чаще всего над тавернами, где на шум никто бы не обратил внимания. В мастерскую я пробиралась так, чтобы никому не попасться на глаза. Никто не знал, что я продолжаю там работать. В конце концов то, чему меня научили мятежники, мамины друзья, пригодилось нам с братом, чтобы выжить. Мы худо-бедно справлялись.

Я многое опустила в своем рассказе. Мучительные ночи, проведенные в спорах. И ночи без сна на голом полу, в разгар изнуряющей жары, в ослепительном свете Двойняшек, заглядывавших в окна, которые нечем было задернуть. Опустила бесконечный голод и неутолимую жажду. «Худо-бедно справлялись» – слишком мягкое определение для жизни, которую нам приходилось вести, после того как ублюдок в сверкающих доспехах перерезал горло нашей матери.

Кингфишер наконец перекатился на бок и положил голову на подушку.

– Иди ко мне, – сказал он.

– Что?..

– Не заставляй меня тебя тащить. – Его голос звучал устало, но в нем слышались игривые нотки.

Он хотел, чтобы я легла рядом. Я решила обдумать это со всех сторон утром, поскольку и сама умирала от изнеможения, поэтому немедленно растянулась на кровати и впервые за четыре часа с наслаждением распрямила затекшие ноги. Я тоже перевернулась на бок, очень постаравшись улечься так, чтобы не касаться Кингфишера никакой частью тела, но он обиженно запыхтел, обнял меня сзади одной рукой, положив ладонь мне на живот, и притянул к себе, так что я уперлась спиной в его торс. Тепло, исходившее от его тела, было восхитительно приятным. Я чувствовала лопатками биение его сердца – медленное и ровное, – ощущала, как его грудь вздымается с каждым вздохом. Оникс в изножье кровати уютно заворчал и зарылся глубже под одеяло.

Это было… что-то новенькое.

Что-то удивительным образом изменилось.

Рука Кингфишера скользнула под мою рубаху и осталась там, на моей коже. В этом не было ничего сексуального – простой телесный контакт, проявление приязни, близости.

– Мою мать тоже убили, – прошептал он чуть слышно. – У нас общая беда, Оша.

Я хотела расспросить его о матери, но он уже заснул.