Осколки меча так и торчали из стены в зале совета. Острые, как иголки, они поблескивали в свете огня, полыхавшего в камине. Я подошла поближе и принялась хмуро их рассматривать.

– Всего пятьсот шестьдесят три фрагмента стали, – сообщил Рэнфис. – Один из наших кузнецов попытался достать их щипцами, но они такие тонкие, что невозможно как следует ухватиться. Два сломались, так что кончики остались в камне. И это… гм… скверно.

У Рэна на скуле тоже был кровоподтек, медленно наливавшийся синевой и пурпуром.

– Что у вас сегодня случилось на тренировке? – тихо поинтересовалась я.

Рэн даже не покосился в сторону Кингфишера, стоявшего в другом конце зала.

– Ничего. А почему ты спросила?

– Потому что вы оба в кровище и ковыляете так, будто вам надрали задницы.

– Фишер не в духе, вот что случилось на тренировке, – сказал Лоррет, воин с темными волосами, заплетенными в борцовские косы. Он сидел на стуле у камина, и взгляд его светло-голубых глаз ловил каждое движение в зале. Сейчас взгляд этот был устремлен на Кингфишера, занятого жарким спором с Даньей, но внимание Лоррета явно было сосредоточено на нас с Рэнфисом.

– С Фишером все в порядке, – спокойно возразил генерал. – С нами обоими. Попозже заглянем к Тэ-Лене. А пока давайте-ка сосредоточимся на более насущных проблемах. У вас есть соображения, как достать эти осколки из камня?

Он, разумеется, чего-то недоговаривал, но я не стала тянуть клещами то, о чем ему хотелось умолчать.

– Почему нельзя просто сре́зать острые концы кусачками, а прочее оставить в камне? – спросила я. – Данье все равно придется заказывать новый меч.

Рэн коротко рассмеялся:

– Все не так просто. Меч Даньи был особенным. Когда-то в нем, как и в Нимереле, жила древняя, очень мощная магия. Это… – Он поморщился, разглядывая торчавшие из стены стальные иглы. – Это фейрийская фамильная драгоценность, унаследованная Даньей по праву рождения. Один из богов мечей, выкованный древними алхимерийскими мастерами. Такие мечи священны для фейри, как предметы культа. Меч Даньи свидетельствовал о ее статусе и о том, что она принадлежит к «Лупо проэлиа», как и большинство из…

– Прости, «лупо…» что?

– «Лупо проэлиа». Так называем себя мы, «Боевые волки» Кингфишера. – Рэн вздохнул. – Нас должно быть восемь, хотя в последнее время численность сократилась. Мы сражаемся вместе, действуя как стая волков. Наверняка ты замечала волчью морду у некоторых воинов на доспехах.

О да, я замечала. Эта эмблема была на латном воротнике Кингфишера. И на его нагруднике. А вытатуированная у него на груди волчья морда скалилась на меня не однажды. К примеру, вчера ночью, когда предводитель «Лупо проэлиа» вспахал меня, как плуг – поле.

– Как ты уже знаешь, в сердцевине клинка Нимерель еще жива древняя магия. Другие алхимерийские мечи уснули столетия назад, но Данья своим по-прежнему дорожит. Он сохранил ценность и для всего нашего народа. Мы не можем оставить половину осколков в стене, а половину выбросить. Это будет кощунство.

– Ну здо́рово! То есть получается, что, не успела я провести и пяти минут в лагере, как уже уничтожила древнее оружие, которое представляет культурно-историческую ценность для всего рода фейрийского! – подвела я итог.

– Вот! Слышали? Ей наплевать! – взревела Данья, указывая на меня. – Она понимает, что натворила, и даже не раскаивается!

– Ей не наплевать. – Кингфишер с тяжким вздохом пересек зал и окинул взглядом то, что осталось от меча. – Просто у нее ужасное чувство юмора.

Мне не понравился полный ненависти взгляд, устремленный на меня Даньей, и палец, нацеленный мне в лицо, тоже не добавил симпатии к ней.

– Я дико извиняюсь, но ты всегда такая дерганая или мне уже во второй раз не повезло застать тебя в неподходящий момент? – поинтересовалась я.

У Даньи отвисла челюсть.

– Уму непостижимо! Фишер, и ты позволишь ей говорить таким тоном с высокорожденной фейри? – уставилась она на Кингфишера.

– А что я могу сделать? – отозвался он. – У нее своя голова на плечах, и говорит она сама за себя. Я тут вообще ни при чем. – Он подергал тонкий осколок стали, торчавший из стены, и нахмурился.

– А ты простил бы своему солдату такое неуважительное отношение к старшему по званию? – не унималась Данья.

– Нет, конечно, – признал Кингфишер.

– Тогда почему…

– Она не солдат, а ты не старшая по званию, – отрезал он. – Теперь будь любезна, дай ей время прикинуть, сможет ли она восстановить меч, которым ты хотела меня убить. Или предпочитаешь путаться у нее под ногами и скандалить?

Данья, похоже, лишилась дара речи. Она ошалело уставилась на Кингфишера, перевела взгляд на Рэна, затем, минуя меня, на темноволосого воина с косами.

– Лоррет… – начала она.

Парень, сидевший у камина, выставил перед собой руки и замотал головой:

– О нет! Сразу нет! У меня еще синяк не прошел, после того как ты мне врезала вчера вечером, так что не ищи моей поддержки. А уж своим нападением на Кингфишера ты точно перешла все границы. Сама виновата, что твой меч разлетелся вдребезги. Надо сказать, меня очень даже впечатлил поступок человека. И я считаю, ты это вполне заслужила.

– Ублюдок, – процедила Данья. – Надо было врезать тебе сильнее.

– Ну, вряд ли тебе это удалось бы, – осклабился Лоррет.

Я перестала прислушиваться к их перебранке. Данья была не права: я искренне переживала из-за того, что случайно уничтожила драгоценный клинок. Надо было исправить дело… Я рассматривала стену, ощетинившуюся стальными иглами, размышляла о том, как их оттуда достать, и вдруг почувствовала слабое покалывание в пальцах, а потом услышала… легкое дуновение, не более того. По сравнению с этим звуком шепот ртути, доносившийся до меня в кузнице на склоне горы, можно было бы назвать диким ревом. Тем не менее я услышала голоса и порывисто обернулась к Кингфишеру:

– Меч выкован не из чистой стали. В нее добавлена ртуть?

Он кивнул, и в глазах его на секунду мелькнуло довольное выражение:

– Верно. Очень мало ртути. Ничтожное количество. Но именно поэтому меч откликнулся, когда ты приказала ему остановиться.

– Значит… с самого начала, еще в Зильварене, когда мне казалось, что я чувствую энергию железа, меди или золота, на самом деле со мной говорила…

Кингфишер опять кивнул:

– Ртуть. Каждый раз это была ртуть. Ее часто использовали в самых разных сплавах в те стародавние времена, когда среди нас жили алхимики и переходы между мирами были открыты. Ртуть делала любое оружие более мощным, превращая его в проводник магической энергии.

У меня голова пошла кру́гом.

– Поэтому в Зильварене так трудно было найти металлические вещи, – осенило меня. – Мадра конфисковала их. Она хотела отобрать ртуть у простого народа, потому что знала: в городе могут найтись такие люди, как я, способные взаимодействовать с этим металлом.

Кингфишер молчал, и теперь вместо него заговорил Рэн:

– В наших исторических источниках есть записи о том, что алхимики умели управлять только теми сплавами, в составе которых было не меньше пяти процентов ртути. Но даже тогда их способность влиять на ртуть ограничивалась ее трансмутацией из твердого состояния в жидкое для создания новых сплавов. Нет ни единой записи о том, что они могли заставить металлический предмет вот так разлететься на осколки, – он кивнул на остатки меча Даньи.

– Ясно. То есть получается, что я – выродок какой-то? – Я покосилась на Кингфишера. Мне хотелось, чтобы он тоже принял участие в разговоре. Несмотря на постоянную игру в кошки-мышки, которую мы вели с чувствами друг друга, я хотела знать, что́ он думает о сказанном Рэном. Но Кингфишер упорно избегал моего взгляда. Он присел на край большого стола, где были разложены военные карты, и смотрел в пол, играя желваками на скулах.

– Получается, что ты – самый могущественный алхимик из всех вошедших в анналы истории, – сказал Лоррет. – Ты можешь изменить ход войны, помочь нам сражаться так, как никто до нас не сражался. Почти все мы были детьми, когда захлопнулись переходы между планетами и алхимики начали вымирать. А некоторые из нас тогда и вовсе еще не родились. Мы даже вообразить себе не можем, как выглядело поле битвы в те времена, когда в каждом военном лагере был алхимик, неустанно кующий новое оружие, стократно усиленное магией…

– Эй-эй-эй! Я понятия не имею, как ковать оружие, усиленное магией! Я даже реликвию до сих пор не могу выковать! – Меня вдруг прошиб холодный пот. – Я пока что вообще ничего не добилась. Ни в Зимнем дворце. Ни в Калише. Эксперименты со сплавами, которые я проводила сегодня утром в кузнице лагеря, тоже оказались пустой тратой времени. Если вы еще тешите себя иллюзиями, что я каким-то чудом помогу вам победить в войне, тогда поскорее пересмотрите стратегию, пожалуйста.

– Вот! Слышали? Надеюсь, она хотя бы задницу сама себе подтереть спосо…

– Данья, клянусь семью богами, если ты не заткнешься, я собственноручно вышвырну тебя отсюда, – мрачно процедил Рэн.

Белокурая воительница отпрянула, будто получила пощечину. Губы у нее задрожали, сиреневые глаза наполнились слезами.

– Ты же не всерьез, да? – вымолвила она. – Только не ты, Рэн. Ты не можешь так запросто смириться с тем, что происходит. Не можешь их поддержать! Мы с тобой были здесь все это время, сражались бок о бок по колено в грязи и видели, как наши друзья один за другим погибают. Когда это человеческое существо родилось, мы уже сотни лет вели свою битву!

– Ты права! – резко ответил Рэн. – Мы были здесь, в глуши, у демонов на рогах, на краю нашей земли защищали границу, до которой высокорожденным гаденышам с севера не было никакого дела. Это длилось веками. Если падет наш форпост, падет и все королевство. Очередную сотню лет мы не продержимся.

– Продержимся, если надо будет, потому что… – начала Данья.

– Нет! – резко перебил генерал. – Не продержимся. Потому что каждый день нас становится все меньше, а полчища Малькольма прирастают бойцами. В горах уже не осталось дичи, пригодной для охоты, а Беликон больше не отправляет на линию фронта обозы с провиантом. У нас нет дров для костров. Нет корма для лошадей. Нет теплой одежды. Не хватает, мать твою, оружия! Поэтому да, я поддерживаю план, согласно которому в решающий момент из-за угла выпрыгивает человек и совершает чудо, чтобы помочь нам переломить ход войны! Поддерживаю, потому что без человека и без ее магии все мы погибнем очень скоро. И под словом «скоро» я подразумеваю не какую-нибудь там сотню лет. Даже не пятьдесят и не десять. У нас остался год, Данья. Один год. Двенадцать месяцев. Если мы не придумаем выход, через год Малькольм на этом самом месте будет праздновать победу.

– Голову пониже опусти. Должно помочь. – Лоррет отрезал кусочек яблока, наколол его на острие кинжала и отправил в рот.

У него за спиной небо кренилось и качалось, очертания военного лагеря превращались в размытое пятно. Я, сидя на земле, обхватила руками колени, ткнулась в них лбом, пригнув голову, и попыталась выровнять дыхание, справляясь с приступом паники. Грудь сдавило так, что воздух пробивался туда рывками. В ушах упорно звучали слова Рэна. Отчаянно хотелось их заглушить, но они прокручивались в сознании без остановки, каждый раз вызывая новый прилив страха. Остался один год. Один-единственный. Ивелийцы сделали все, чтобы склонить чашу весов в свою пользу, переломить ход войны, но не вышло. Теперь у них нет ничего, кроме стратегии выжидания. Когда время выйдет, они не сумеют удержать линию фронта, и сотни тысяч голодных вампиров хлынут в королевство кровавой смертоносной волной. Все это неминуемо произойдет, если я не придумаю, как превратить пригоршню долбаного серебра в надежную защиту и, более того, простой металл – в оружие.

Боги немилосердные, святые мученики и заблудшие души…

Мы в жопе.

– Ничего, скоро привыкнешь, – непринужденно продолжил Лоррет, поддерживая светскую беседу. – Постоянное ощущение надвигающейся беды уйдет на второй план, превратится в ежедневный фон жизни, на который ты перестанешь обращать внимание.

– Где… Кингфишер?

Некоторое время назад я, нетвердо держась на ногах, вывалилась из зала совета вслед за Рэном, который умчался принимать рапорт вернувшихся разведчиков. Данья тоже унеслась куда-то к реке, бормоча под нос проклятия. Лоррет показался минут через десять и с беспечным, как всегда, видом уселся на пень неподалеку от меня. Кингфишер из шатра так и не вышел.

– Он отлучился в Калиш. – Лоррет слопал еще кусочек яблока.

– Чего?!..

– Сказал, что ему нужно повидаться с Тэ-Леной.

Прекрасная целительница заштопала меня после атаки вампиров, и с тех пор я о ней почти не вспоминала. Но Кингфишер к Тэ-Лене уже наведывался недавно, а теперь вот опять отправился к ней, и оба раза у него явно не было серьезных травм…

Боги, да что такое со мной творится?! На кону судьба целого королевства, Ивелии грозит полное уничтожение, я умираю от страха перед неизвестностью, чем это все закончится для меня и для всех ивелийцев, и вместе с тем… схожу с ума от ревности?! Мне стало еще хуже, я почувствовала себя жалкой. С трудом сдержалась, чтобы не забросать Лоррета вопросами – Кингфишер и Тэ-Лена давно знакомы, он к ней неровно дышит, у них роман? – чуть со стыда не сгорела уже от того, что эти глупости пришли мне в голову, и, задыхаясь, поспешно задала совсем другой, более уместный вопрос:

– Где тут… можно… выпить?

Деревянное строение в центре военного лагеря оказалось таверной, и выпивка там была отменная. В результате я уговорила пять нехилых порций крепчайшего пойла, и голова уже потихоньку кружилась. Нервное напряжение меня давно отпустило, я начала видеть всю абсурдность ситуации и могла над ней посмеяться.

– Если так подумать, все просто, – вынесла я вердикт.

Лоррет заглянул в свой бокал с таким видом, будто был уверен, что на дне должно остаться еще спиртное, и удивлялся, что его там нет.

– Что просто? – уточнил он.

– Просто он брехло. Врал мне как по писаному все это время.

Воин нахмурился:

– Кто? Фишер врал?

– Да, Фишер. Кто же еще?

– Нет, исключено. Он высший фейри под присягой.

– И что?

– Он не может врать.

Я с сомнением уставилась на Лоррета, прищурив один глаз:

– Хрень собачья и всяческая брехня.

Он покачал головой:

– В двадцать один год мы преклоняем колено перед Фиринновым камнем и делаем главный выбор в жизни. Каждый из нас может пролить на камень свою кровь и принести присягу – дать кровный зарок всегда говорить только правду и держать слово, чего бы это ни стоило.

– Или?..

– Или каждый из нас может выбрать Малый путь. Меньшие фейри вольны лгать, жульничать и воровать. Должен признать, иногда это очень даже удобно. Но они платят за свою привилегию цену, которую Кингфишер, как и все мы, не пожелал заплатить.

Я вскинула бровь:

– И какова же эта цена?

Воин невозмутимо пожал плечами, будто ответ был очевиден:

– Честь, конечно.

Я хмыкнула.

– Так что теперь ты понимаешь, – продолжил Лоррет, – мы физически не способны нарушить обещание или солгать, как бы нам этого ни хотелось.

– Гм… Угу, – промычала я. – Кингфишер что-то такое говорил в кузнице Зимнего дворца, но я тогда решила, что он врет.

– Почему?

– Потому что если брехло не хочет, чтобы его поймали на брехне, он непременно набрешет, что не способен набрехать, и это будет брехучая брехня… Блин, чуть не запуталась.

– А почему ты вообще решила, что он тебе лгал? О чем вы говорили?

Тут память услужливо напомнила мой завуалированный вопрос о длине члена и ленивую высокомерную ухмылку Кингфишера: «Он достаточно большой, чтобы заставить тебя визжать. Хотя нет – еще больше». Как выяснилось, он тогда не солгал, и теперь мне пришлось признаться в этом самой себе с изрядной долей досады. Проклятие…

– Это неважно, – сказала я вслух. – Важно, что уже тогда он понимал: вы, ребята, не выстоите против Малькольма, если я не сделаю для вас оружие. Но он поклялся, что от меня ничего не требуется, кроме реликвий, позволяющих проходить через ртутные порталы, для каждого из вас, и что как только я выполню свою задачу, он отпустит меня домой.

Лоррет, хоть и залил в себя пойла процентов на десять больше, чем я, округлил глаза:

– Он заключил с тобой такую сделку?

Я кивнула и осушила бокал.

– Что ж, если он дал слово, тебе не о чем беспокоиться. Даже если бы Кингфишер не был связан магической присягой, обязывающей его держать любое обещание, он все равно не нарушил бы клятву из принципа. Потому что такова его природа. – Голос Лоррета звучал напряженно: суть моей сделки с Кингфишером явно стала для него сюрпризом, но он старался этого не показать.

В любом случае мне захотелось сменить тему.

– Слушай… Насчет ваших зубов… – Я нацелила палец на рот Лоррета. – Фишер сказал, это отголосок проклятия крови, некогда наложенного на ваших предков. Но клыки же еще… работают, как раньше, да? Вы можете пить кровь?

Лоррет мгновенно протрезвел, его зрачки сузились до черных точек. Он быстро огляделся, словно хотел удостовериться, что никто за соседними столиками не слышал моего вопроса.

– Э-э… вообще-то, такие вещи в тавернах не обсуждают, – тихо проговорил он.

– Почему нет?

– Боги немилосердные… Для такого разговора мне нужно еще выпить. Погоди-ка… – Он жестом велел бармену принести добавки, и существо с грубым, угловатым лицом – чуть раньше Лоррет представил его мне как горного тролля – в очередной раз плеснуло нам обоим щедрые порции спиртного. Воин со вздохом поднял бокал, глядя на меня: – Сарруш!

Я звякнула по его бокалу своим:

– Сарруш.

– Ладно… Короче… – Он сделал еще один глубокий вдох и с затаенной надеждой спросил: – А тебе раньше про это никто не рассказывал? Вообще ничего?

– Не-а.

– Так… – Лоррет держался с полнейшей невозмутимостью во время заварухи в штабном шатре, когда Данья пыталась перерезать Кингфишеру горло. Он и бровью не повел, слушая внезапное откровение Рэна о том, что ивелийцев очень скоро ждет поражение в войне. Теперь же парень явно заробел и чувствовал себя крайне неловко. – Да, с клыками у нас все в порядке. По-прежнему работают как у вампиров. Но пить кровь строжайше запрещено. Это табу. Даже больше – скандальное дело.

– Но фейри по-прежнему делают это… иногда?

У Лоретта на скулах проступил румянец.

– Да, – кивнул он.

– При этом кровь не имеет для вас жизненной необходимости как пища?

– Не имеет.

– Тогда зачем вы ее пьете?

– Затем, что… – Он еще раз беспокойно огляделся и поерзал на стуле. – Мы используем эту фишку в любовных играх. Когда мужчина кусает партнершу, у него член становится тверже, чем когда-либо. Возникает такое состояние эйфории… У обоих. Во время секса.

– О-о…

– Вот именно «о-о»… Но это дело опасное. Кусая кого-то, мы можем потерять над собой контроль. Приходится прилагать неимоверные усилия, чтобы остановиться, перестать пить. Это как… В общем, о таких вещах не принято говорить в приличном обществе.

Мой затуманенный пара́ми алкоголя разум не знал, что делать с этим открытием. Теперь отчасти можно было объяснить бурную реакцию Кингфишера на обвинение в том, что он меня укусил, но в остальном… я не знала что и думать.

– Если у тебя есть еще вопросы по той же теме, лучше обсуди это в другой раз. Наедине. Предпочтительно с тем, кто захочет… э-э… выпить твоей крови, – последние слова Лоррет едва слышно пробормотал, сунув нос в бокал.

Я густо покраснела:

– Да, конечно.

О том, что случилось между мной и Кингфишером, я никому не рассказывала. Утром долго отмокала в ванне и скребла себя мочалкой в надежде избавиться от его запаха на своей коже, но ведь фейри обладали таким тонким обонянием, что аромат мыла не помешал бы им учуять лишнее. Вдруг Лоррет понял, что у меня этой ночью был секс, и не с кем-нибудь, а с Кингфишером? Хотя… какая разница? Даже если он понял, что это меняет? Я ничего не знаю о Лоррете, так почему меня должно волновать его мнение? Лоррет – незнакомец.

Однако он мне нравился, и я не хотела, чтобы этот парень и дальше оставался для меня чужим.

– А как ты здесь оказался? – поинтересовалась я.

– В Ивелии? Я здесь родился, – отозвался он.

– Нет. Я имею в виду – на войне.

– А… – Он неопределенно взмахнул рукой. – Долгая история. Скажем, я был когда-то странствующим бардом. Веришь, нет?

Голос у него был довольно приятный, когда он говорил, но я никак не могла себе представить этого здоровенного, очень опасного на вид воина в роли бродячего певца.

– Ты был хорошим бардом? – осторожно спросила я.

– Весьма посредственным! Оказалось, что убивать у меня получается куда лучше, чем слагать песни. Так или иначе, однажды ночью на большой дороге я познакомился с Кингфишером. Он куда-то спешил со своими «волками» и случайно заметил меня в канаве на обочине.

Я постаралась сдержать улыбку:

– Ты валялся там пьяный?

– Нет. Мертвый. Ну, или почти. – Он подмигнул мне, хотя его лицо вдруг сделалось грустным и измученным в тусклом свете таверны. – На меня напали два вампира. Бродяги, они не были частью орды. Брели куда-то. Голодные. Увидели меня – тощего парнишку с лютней за спиной – и решили, что на перекус им хватит. Напали вдвоем и выпили меня почти досуха.

– Капец. Звучит страшно…

– Ну, весело-то мне точно не было. Однако это давняя история, с тех пор мне приходилось страдать и пострашнее. Как бы то ни было, мы находились в глуши, вдали от любого жилья. Если бы соратники Фишера взяли меня с собой, я бы умер в пути, не дождавшись помощи лекарей, и тогда, воскреснув как вампир, мог бы убить кого-нибудь из их отряда. Они сказали Фишеру, что лучше прикончить меня и забыть, но он отказался, велел им разбить лагерь и заночевать в поле, а сам перенесся вместе со мной в Калиш. Держал меня на руках… Тогда я был куда легче, чем сейчас… В за́мке Фишер уложил меня на кровать, привел лекарей и дождался их вердикта. Они сказали, что дело дрянь – в моих венах было больше яда, чем крови, а даже у самых искусных целителей есть пределы возможностей. При таких обстоятельствах они ничего не могли сделать, поэтому велели Фишеру возвращаться к своим «волкам» и пообещали похоронить меня под тисом на одном из окрестных лугов. Но Фишер их не послушался.

– Что же он сделал?

Лоррет рассмеялся, запрокинув голову:

– То, о чем с тех пор ему наверняка приходилось жалеть бесчисленное множество раз! Он сделал меня братом по крови. Отдал мне частицу своей души.

– Частицу души?.. – Я усомнилась, что правильно расслышала – из-за спиртного уши могли сыграть со мной злую шутку. Даже если душа существует – а я не до конца была в этом уверена, – разве можно раздавать ее горстями направо и налево?

– Это древний ритуал, – пояснил Лоррет. – В наши дни мало кто умеет его совершать. Но отец Фишера однажды умер, и друг спас его, поделившись душой. Впоследствии, когда Фишер был совсем мал, Финран рассказал ему, как провести обряд, на случай, если когда-нибудь понадобится спасти жизнь важного для него человека.

– Но ведь тебя Фишер даже не знал…

Голубые глаза Лоррета поблескивали холодным колючим светом, как бриллианты. Он сделал еще глоток и поставил бокал на стол, не отрывая от него взгляда.

– Да, не знал. Я был ему чужим. Но Фишер все равно меня спас. Он связал частицу себя с тем отголоском жизни, который еще звучал во мне. И у него получилось. Я был чудовищно слаб, тем не менее смерть ослабила хватку на моем горле. Я понял, что выживу, и Фишер тоже это понял. Он сказал мне, что должен отправиться к своим «волкам» и вернется только через три месяца. Сказал, что я, если захочу, могу уйти на все четыре стороны, как только почувствую себя лучше, а если решу остаться, для меня в Калише всегда найдется место.

– Ты решил остаться. И сражаться.

Лоррет медленно кивнул:

– У меня не было семьи. Никто нигде меня не ждал. Так что я решил послать на хрен свою прежнюю жизнь. Ведь я все еще дышал только благодаря Фишеру. Надо было получше рапорядиться заново отмеренным мне временем и стать достойным дара, который я получил от него. Ради этого стоило постараться. В общем, я остался в Калише и, едва начал твердо стоять на ногах, приступил к тренировкам. До этого я меч никогда в руках не держал, теперь же упражнялся в фехтовании без устали. И жрал в три горла, так что повар вздрагивал всякий раз, видя меня на кухне. Когда Фишер вернулся через три месяца, он не нашел меня в Калише. Я ждал его в военном лагере и был к тому времени на ладонь выше и вдвое тяжелее, чем в тот день, когда он оставил меня в своем доме. Но что еще важнее, я был готов убивать вампиров.

– Погоди, ты что, перешел Омнамеррин? На своих двоих? – недоверчиво спросила я. Кингфишер говорил, что только самоубийцы решаются пересечь горный массив между Иррином и Калишем.

– Именно так. Это заняло девять дней, меня чуть не накрыло лавиной, но в конце концов я добрался до лагеря.

– Тебе повезло, что ты уцелел… Постой-ка, а что было бы, если б ты погиб? Что произошло бы с частицей души, которую тебе отдал Фишер?

– Хороший вопрос. Если я погибну первым, эта частица вернется к нему, и его душа снова станет цельной. Все довольны, танцы-шманцы, конец. Но если он умрет раньше меня, ему придется остаться в этом мире до тех пор, пока я буду жив. Он застрянет здесь, в ловушке, бестелесный дух, неспособный никого обнять, ни к чему прикоснуться. Так бывает – фейри, отдавшие кому-то часть души, умирают от естественных причин или насильственной смертью, а те, кого они спасли, живут и здравствуют еще пару тысяч лет. Вот, к примеру, Сирша, королева лиссийских фейри. Мать, занимавшая престол до нее, спасла Сиршу от смерти, когда та была ребенком. Сто восемьдесят лет спустя мать убили неведомые твари, и вся власть перешла к дочери. Сирша выглядит молодой и прекрасной, ей нравится быть королевой. Она объявила, что собирается жить вечно, и окружила себя влюбленными без задних ног мужчинами, которые готовы умереть за нее и защитить от любого врага. Она принимает разные эликсиры, а также, по слухам, не брезгует кровью вампиров, чтобы продлить себе жизнь. Со дня смерти ее матери прошло три тысячи лет, а нынешняя лиссийская королева выглядит не старше, чем на тридцать. И все это время дух матери, прикованный к Сирше ритуалом, вынужден наблюдать за миром живых без права участвовать в их жизни и без надежды обрести вечный покой… – Лоррет побледнел так, будто его затошнило от такой перспективы.

Должна признать, мне тоже стало нехорошо. Уму непостижимо, как можно обречь родную мать на кошмарное существование в полном одиночестве и в результате – на кромешное безумие, которое наверняка неизбежно.

– Фишер говорит, его не волнует, что с ним будет, если он умрет первым, – продолжил Лоррет. – И я тоже из-за этого не переживаю, потому что планирую его опередить. Но если судьба все же рассудит иначе и Кингфишер шагнет за последнюю черту раньше меня, я не позволю себе сделать ни единого вздоха, после того как он перестанет дышать. Недрогнувшей рукой я отпущу дарованную частицу его души в обратный путь, к законному владельцу. И если мои земные деяния будут признаны достойными, чтобы я мог занять место подле него, я безропотно и с величайшей радостью последую за братом в запредельные дали.