Через город, простиравшийся у подножия Зимнего дворца, – мы, вопреки моим чаяниям, не поехали. Я надеялась, что там нас быстро заметят и развернут обратно люди Беликона, но Кингфишер слабоумием не страдал. Он был злобным, высокомерным, долбанутым, возмутительно красивым психом, но при этом вполне разумным и осторожным тактиком. Одно другого, похоже, не исключало. Я проклинала тот день, когда бесы дернули меня украсть латную рукавицу у гвардейца Мадры, пока Кингфишер вел нас вдоль окраин города крутыми, каменистыми, кривыми тропами, проложенными неведомо кем среди сугробов. Каким чудом он определял правильный путь, было непонятно. Еще более удивительным казался тот факт, что наши лошади не споткнулись и не переломали себе ноги на предательских дорогах, которые выбирал Кингфишер. Один неверный шаг – и мы бы оказались по уши в неприятностях, но лошади благополучно продвигались вперед тяжелой уверенной поступью, и, судя по всему, их ничуть не пугало это опасное ночное путешествие.

Я время от времени поглядывала, как голова Кэрриона болтается, ударяясь о бок вороного коня, и продолжала на него злиться. Мы между тем въезжали в темный лес. Была все-таки какая-то беспощадная справедливость в том, что рыжего ублюдка, пусть и находящегося в полном отрубе, секут низкие ветки деревьев. Кэррион заслужил каждый синяк, каждую царапину своим подлым поступком. Он солгал Кингфишеру. Почему? Что его заставило назваться Хейденом Фейном? Как это вообще произошло? Кингфишер спросил: «Как же звать-величать эту вонючую человекоподобную кучу дерьма? Не представишься ли, добрый молодец?» Или же он сказал: «Я здесь для того, чтобы доставить Хейдена Фейна в фейрийское королевство, где у него будет жратвы до фига и воды хоть залейся, а также мягкая перина – спи не хочу»? Потому что во втором случае Кэррион точно наврал бы не моргнув глазом, можно было не сомневаться.

Огни Зимнего дворца вскоре исчезли, звуки смолкли. Однако ни Кингфишера, ни лошадей объявшая нас беспросветная тьма, похоже, не волновала. Лошади уверенно шагали вперед, пофыркивая клубами пара, как будто не испытывали ни холода, ни страха. А темный лес между тем полнился странными завываниями, настолько напоминавшими человеческие голоса, что у меня все тело покрылось гусиной кожей и озноб не проходил. Мешок с лисом я держала перед собой, прижав к животу и наполовину прикрыв полой плаща. Оникс сжался в комочек и то скулил, то тявкал не переставая. Он словно хотел сделаться совсем маленьким и незаметным, но при этом производил столько шума, что я почти физически ощущала раздражение, волнами исходившее от Кингфишера, который ехал в десяти футах впереди. Воин пока ничего не сказал по поводу устроенной лисом истерики, но, видимо, потихоньку закипал, и это не сулило ничего хорошего.

Странные завывания прокатывались по лесу волнами, то приближаясь, то удаляясь от нас с неровными интервалами, пугая, заставляя меня дышать судорожно и отрывисто. В какой-то момент скорбный вой приблизился настолько, что мне показалось, кто-то умирающий от голода стонет прямо под копытами Аиды. Я вскрикнула, подпрыгнув в седле, и невольно задрала ноги повыше. Сердце отчаянно заколотилось в груди.

Кингфишер, остановив коня, обернулся ко мне и устало поинтересовался:

– Ну что там еще?

– Там… там… Да мы же сдохнем в это проклятом лесу! – выпалила я. – Ты что, оглох, дубина? Не слышишь вопли?

Он смерил меня таким взглядом, будто я была самой тупой и капризной девчонкой на свете.

– Это всего лишь тени, человек.

– Что значит – тени?

– Ну, отголоски, если хочешь. То, что осталось от живых существ, которые умерли в жутких мучениях.

Мой уровень паники подскочил еще на пару делений.

– В смысле – призраки?

– Призраки? – Кингфишер задумчиво нахмурился. – Мне этот термин незнаком. Я говорю о бесплотных сущностях, не имеющих физического воплощения. Они не могут причинить тебе вред. Более того, им даже неведомо, что ты здесь.

Боги ушедшие, я даже была не в силах сглотнуть: горло сдавило от ужаса.

– Тогда почему они так орут? – с трудом выдавила я.

– Они безостановочно переживают последние мгновения своей телесной жизни. Ты бы тоже орала без умолку, если бы умерла той смертью, что постигла каждого из них.

– Они погибли здесь, в этом лесу? – «Молчи, – заклинала я себя, – не спрашивай его, не смей, блин!» Но остановиться не могла. – Как это случилось?

Кингфишер обвел взглядом отблескивавших серебром глаз окружавшую нас тьму.

– А ты что, не видишь?

– Да тут такая темень, хоть глаз выколи! Я собственную руку не вижу, даже если ее к носу поднести!

В этот момент недолгую тишину разорвал очередной душераздирающий вопль, и прозвучал он так близко, что Оникс взвизгнул и принялся выкапывать на дне мешка нору, чтобы спрятаться поглубже.

– Все время забываю, насколько ваше зрение трагически ущербно по сравнению с нашим, – вздохнул Кингфишер.

– О, а ты, значит, видишь пейзаж во всех подробностях, да? – Я ткнула пальцем в сторону леса. Предполагалось, что вопрос убьет его сарказмом, учитывая непроглядную тьму, окружавшую нас черной стеной, но Кингфишер пожал плечами:

– Не то чтобы во всех подробностях. При дневном свете я рассмотрел бы куда больше мелочей, но да, я и сейчас неплохо вижу окрестности. Попроси Аиду подойти ближе ко мне, и я наделю тебя временным даром ночного зрения.

– Нет.

– Нет?

– Нет!

– Это почему же нет?

– Потому что в дальнейшем, когда мне наконец представится такая возможность, я собираюсь сладко спать по ночам. У меня нет ни малейшего желания видеть, как несчастные души корчатся в агонии, снова и снова переживая предсмертные муки. Спасибо большое, как-нибудь обойдусь.

Кингфишер презрительно фыркнул:

– Как тебе будет угодно. Но не надо так уж расстраиваться, слушая их вопли, человек. Это место – тюрьма. Сюда, в Кручёный лес, попадают навеки только злодеи, совершившие самые гнусные преступления. Под этими деревьями погребены истинные чудовища всех мастей.

Минуты складывались в часы, часы преумножались – прошло не менее трех, а может, и больше. Трудно было следить за течением времени, сидя на жесткой, раскачивающейся спине Аиды. Ужасно неудобное оказалось животное. Обширная грудная клетка лошади была слишком широка, и всякий раз, когда инерция движения бросала меня вперед на луку седла, коленки и бедра просили пощады. Задница им вторила, а самые нежные детали анатомии и вовсе горели огнем от трения, и это было ни разу не забавно.

Завывания призраков достигли уже какого-то немыслимого накала. Даже Аида, старавшаяся теперь держаться поближе к коню Кингфишера, тревожно прядала ушами и трясла головой. Пару раз она бросалась на Кэрриона и клацала зубами в опасной близости от его головы – ей не нравилось, видимо, что рядом болтается какое-то странное существо в полном отрубе. До сих пор мне лишь каким-то чудом удавалось осаживать ее в последний момент, и я думала, что если за оставшееся время пути до места назначения Кэррион не лишится-таки половины лица, он будет передо мной в большом долгу.

Я держала язык за зубами изо всех сил, но темнота, вопящие тени, тряска и изнурительный холод в конце концов сделали свое дело.

– Долго еще? – Я планировала это крикнуть, чтобы Кингфишер услышал меня за воем метавшегося между деревьями ветра и лязгом упряжи лошадей, которые нервно грызли удила, но собственные нервы меня подвели – вопрос прозвучал хриплым шепотом. Впрочем, помня о сверхъестественном фейрийском слухе, я надеялась, что повторять не придется.

Он лишь слегка повернул голову вправо – единственный признак того, что все-таки расслышал, – тем не менее вскоре ответил:

– Мы почти на месте. Осталось от силы полчаса. Если пустим лошадей рысью, доберемся и того быстрее.

– Рысью?! – Я злобно рассмеялась. – Ничто из того, что ты можешь сказать или сделать, не заставит меня расплющить собственные гениталии о седло сильнее, чем они уже расплющены.

– Что, задница побаливает, человек?

– «Побаливает» – не то слово, – проворчала я.

– Буду счастлив утолить твою боль поцелуями, как только мы устроим привал. Многие говорили мне, что мой рот обладает целительными свойствами. Особенно он эффективен в тех случаях, когда оказывается у кого-нибудь между ляжками.

Обещание прозвучало шелковым шелестом, бархатным шорохом в ночи. Весьма соблазнительно. И возбуждающе, если уж быть откровенной с самой собой. Но к откровениям я в тот момент не была расположена. Я тихо закипала от ярости, и мне зверски надоело вздрагивать каждый раз, когда какая-нибудь ветка задевала мои плечи. Очень хотелось, чтобы этот ночной бросок уже закончился.

– Удивительное дело, – хмыкнула я.

– Что в этом удивительного?

– Что ты изъявил желание опять оказаться у меня между ляжками. В прошлый раз, когда такое случилось, я нарочно заставила тебя подпустить меня поближе и отвлекла внимание, чтобы стырить кое-что ценное.

По тому, как затряслись плечи Кингфишера, я поняла, что он смеется.

– Думаешь, я не сразу заметил, что ты стащила мой перстень?

– Я точно знаю, что ты этого не заметил.

– О, да ладно! Я понял, что ты задумала, в ту самую секунду, когда ты забралась ко мне на колени.

Воистину, я бы предпочла этому самодовольному голосу предсмертные вопли призраков.

– Боги, да ты никак смириться не можешь, да? Не нравится, что жалкое человеческое существо тебя переиграло? Почему ты просто не можешь признать, что я тебя одурачила?

– Ты меня одурачишь, только если рак свистнет на горе в Саназроте, – он сказал это так, будто даже не рассматривал подобной возможности – просто констатировал факт как сам собой разумеющийся. – Едва ты вошла в кузницу, я уже знал: ты что-то замышляешь. И не стану отрицать, мне было немного любопытно, чем это все закончится.

– Ого! То есть ты готов продолжать врать и, возможно, даже самому себе, лишь бы не признавать правду? У тебя непомерное эго, Фишер.

– Я не вру.

– Да ну?

– Ну да.

– Ладно. Тогда будь любезен, объясни, чем я себя выдала, если уж ты так быстро догадался, что я строила какие-то козни.

– Ты притащила в кузницу мешок, набитый едой и одеждой. Это называется «дорожные припасы».

– Откуда ты знаешь, что было в мешке?

– Я туда заглянул одним глазком, когда ты отвернулась.

У меня челюсть отвисла.

– Засранец! Нельзя копаться в чужих вещах!

– Это мне говорит воришка, которая стянула с моего пальца ценное ювелирное изделие, пока елозила у меня коленях, чтобы отвлечь?

Тут он меня, конечно, подловил, но и сам попался. В прошлом мне приходилось совершать много бесчестных отвлекающих маневров, чтобы получить желаемое, но у меня никогда не возникало необходимости кого-либо целовать так, как я целовала Кингфишера. И в случае с ним необходимости тоже не было. Это произошло случайно. Анализировать такую случайность у меня не было никакого желания, как и признаваться в ней, поэтому я воспользовалась шансом сделать ответный выпад:

– Стало быть, ты согласен, что я затеяла это только для того, чтобы тебя отвлечь?

Он опять рассмеялся:

– Надо же! Я все сокрушался, что придется таскать за собой бестолковое и беспомощное человеческое существо, которое будет досадным бременем, и ничем больше. А у тебя, оказывается, есть чувство юмора! Теперь, по крайней мере, появилась надежда, что я не заскучаю.

Самодовольный ублюдок не собирался сдавать позиции. Но не на ту напал… Я еще раз прокрутила в голове сцену в кузнице. Вспомнила его руки на своем теле, его язык у себя во рту и как жадно впивались в меня его губы. Сомнений не было – отвлекся он тогда по полной.

– Ну и трепло же ты! Я тогда успела почувствовать, какой у тебя был твердый… – Я осеклась. Кровь бросилась мне в лицо – еще немного, и это могло стать проблемой.

Кингфишер резко остановил коня, и Аида тоже встала как вкопанная. Кэррион, вниз головой висевший на крупе вороного жеребца, качнулся так, что чуть не соскользнул на землю, но Кингфишер не обратил на это внимания. Он повернулся в седле с уничижительной усмешкой:

– Что именно у меня было твердым, человек?

– Ничего! – выпалила я слишком поспешно, чтобы это можно было выдать за пренебрежительный ответ. – Я всего лишь имела в виду, что тогда, в кузнице, ты и правда отвлекся, ясно? Так распустил руки, что…

– Руки у меня действовали сами по себе, а разум был полностью сосредоточен на твоих манипуляциях. И позволь заметить, человек, у тебя руки не такие проворные, как ты, похоже, себе воображаешь. Ты мне чуть палец не вывихнула, пока с него гребаный перстень стаскивала.

– Как ты смеешь?!

Аида нервно перебирала копытами, приближаясь к жеребцу – ей не терпелось продолжить путь, – в результате я оказалась на неуютном расстоянии от Кингфишера и воспользовалась этим, чтобы пнуть его ногой, но он ловко увернулся от удара, пришпорив скакуна и заставив его прянуть в сторону.

– Полегче, Оша. Если бы ты попала в Билла, он понес бы с места в карьер. Хочешь остаться одна в этом лесу, в кромешной тьме?

Я лишила его удовольствия услышать ответ, вместо этого сунула ногу обратно в стремя и скроила детскую гримаску:

– Это ж надо – назвать коня Биллом! Кому такое в голову могло прийти?

– Мне. Только что. Может, вперед поедешь? – Он указал рукой в перчатке… куда-то, где, вероятно, должна была находиться тропа, но я не видела ее во мраке.

– Нет.

– Я так и думал.

Вскоре мы выбрались к проезжей дороге. Там никого не было, насколько я могла разглядеть, но дорогой явно пользовались, и нередко, судя по тому, что снег на ней не задерживался. Глубокие колеи, пересекаясь, впечатывались в грязь; там были отпечатки лошадиных подков и лап неведомых зверей, а также таких здоровенных подошв, что я поежилась, попытавшись представить себе, кому они могли принадлежать. Билл и Аида зачавкали копытами по зловонному бурому месиву – мы продолжили путь по дороге.

Нашим пунктом назначения оказалось обветшалое двухэтажное здание из камня, стоявшее на берегу широкой замерзшей реки. Крыша у постройки была из соломы, наваленной толстым слоем и припорошенной снегом. Маленькие оконца сочились светом. Вдруг распахнулась входная дверь, и наружу вырвались смех, разноголосица разговоров, обрывок куплета какой-то песни, исполненной пьяно и фальшиво, а следом на крыльцо вывалился кто-то высокий и широкоплечий, сделал пять шатких шагов и рухнул мордой в сугроб.

Кингфишер придержал коня, когда здание появилось в поле зрения. Пару секунд он напряженно вглядывался в ту сторону, слегка приоткрыв рот, и на его лице мелькнуло непривычное мне, грустное и мечтательное выражение. Я нахмурилась и тоже принялась рассматривать здание, пытаясь понять, что он такого там увидел. Можно было подумать, Кингфишер любуется величайшей архитектурной достопримечательностью всей Ивелии, но с того места, где я сидела на своей отбитой и ноющей заднице, эта халупа была похожа на самую обычную придорожную тошниловку.

– Мы что, будем ночевать здесь? – поинтересовалась я, подбородком указав на постройку. Посетитель, только что ее покинувший, подтвердил мой вывод относительно природы заведения, потому что кое-как встал на четверньки и теперь блевал в снег.

– Может, да. Может, нет. – Кингфишер пришпорил коня, сделав мне знак следовать за ним. – Зависит от того, как скоро к нам присоединится Рэн.

Лохматый, неопрятный конюх с клочковатой рыжей бороденкой принял у нас лошадей, когда мы спешились. Я очень старалась не пялиться на два закрученных бараньих рога, торчавших из дырок в его шерстяной шапке, но ничего не могла с собой поделать. Было ужасно любопытно, как они крепятся к черепу… Конюха мое пристальное внимание, впрочем, ничуть не смутило. Он молчал и только зубасто лыбился – до тех пор пока я не развязала мешок и не высадила оттуда на снег у своих ног сонного Оникса.

– О-о-о, вот это экземпляр! – восхитился конюх. – Редкий, однако. Никогда не видел у них ушей с черными кончиками и такого знатного хвостяры. Даю за него две крёны.

– Чего? – опешила я, а лис шмыгнул за мои ноги, оскалившись и вздыбив шерсть на загривке, как будто понял, о чем говорит конюх, и готов был продать свою жизнь подороже, если придется.

Конюх смерил меня взглядом:

– Ладно. Четыре крёны. Больше отсыпать не могу. Жена меня убьет, если…

Я демонстративно положила ладонь на рукоятку кинжала в ножнах на бедре:

– Он не продается.

– Человеческое существо вбило себе в голову, что блохастая тварь – его домашний питомец, – пояснил Кингфишер, снимая с Билла одну из своих сумок. Затем он проворно отвязал длинный узкий сверток, который путешествовал под седельным крылом Аиды.

Оникс запрыгнул ко мне на руки, угнездился на сгибе локтя и сунул морду под мышку.

– Он не блохастый, – сказала я.

– Откуда тебе знать? – хмыкнул Кингфишер.

– А как насчет этого? – Конюх ткнул пальцем в сторону Кэрриона Свифта. – Он продается?

– Сколько предложишь? – заинтересовался Кингфишер.

– Нет! – рявкнула я.

У отморозка еще хватило наглости напустить на себя обиженный вид, когда я шлепнула его по руке.

– Нет, – ответил он конюху досадливым тоном, – полудохлый человек тоже не продается. Отнеси его на конюшню, положи на солому в свободном стойле и накрой одеялом. Если я потом обнаружу, что ему причинен вред тем или иным способом… – Кингфишер многозначительно опустил ладонь на рукоять Нимереля, привлекая тем самым внимание конюха к черному мечу угрожающих размеров.

Фавн побледнел – белая как мел кожа составила резкий контраст с рыжей бороденкой. Он быстро дотумкал, какими тяжкими телесными повреждениями ему угрожают, и сделал выводы.

– Конечно, господин. Не извольте беспокоиться. Под моим бдительным оком никакого вреда человеку никто не причинит. Будет и дальше спать как младенец, смею заверить.

Когда мы вошли в таверну, нас тотчас накрыла волна звуков и жа́ра. А у меня еще и нервы натянулись до звона. Это был не «Дом Калы». В «Доме Калы» меня знали, и я могла чувствовать себя в безопасности. Ну, настолько, конечно, насколько это было возможно в заведении с дурной репутацией, где по углам кучковались бандиты и обделывались грязные дела. А этот постоялый двор был для меня чужим. Что еще важнее – я сама здесь была чужой. И понятия не имела, чего ждать. Но оказалось, что заведение мало отличается от любой таверны в Зильварене.

Все колченогие стулья здесь были заняты, а такие же колченогие столы уставлены сказочным разнообразием пивных кружек и стаканов всех форм и размеров, по большей части уже опустевших. Мужчины и женщины фейри сидели небольшими компаниями и вели негромкие разговоры. В Зимнем дворце я видела самых что ни на есть причудливых представителей этого народа, но от разнообразия форм жизни, представленного в обеденном зале таверны, у меня отвисла челюсть.

Здесь были фейри, высокие и тоненькие, как тростник, с ногами-веточками и руками-прутиками, с кожей, похожей на древесную кору, и длинными белыми струящимися волосами. Были низенькие, безволосые, с угольно-черными лицами, с красными, как горящие угли, глазами и острыми, точно иглы, зубами.

За барной стойкой сидели, тихо беседуя, два дальних родича конюха. Поросшие косматой шерстью ноги у них заканчивались расщепленными копытами, а прямо изо лба над бровями росли длинные витые рога, которые закручивались более замысловато, чем у фавна с рыжей бороденкой, и спускались за спину.

У кого-то из посетителей были большие носы-луковицы и зеленая кожа, у кого-то огненно-рыжие волосы извивались вокруг головы, как языки пламени, колеблемые незримым ветром…

Куда бы я ни посмотрела, повсюду взгляд натыкался на странных, пугающих, удивительных, диковинных созданий, от которых захватывало дух.

Перед тем как войти, Кингфишер накинул капюшон и опустил голову так, что лицо было не разглядеть в его тени. Мы направились к бару. Вокруг нас вдруг закружилась целая стайка крошечных фей с паутинками-крылышками. Они принялись дергать меня за волосы, хватая выбившиеся из косы прядки. Это было больно.

– Эй! – Я попыталась их разогнать, но Кингфишер перехватил мою руку.

– Я бы на твоем месте не стал с ними ссориться. Они же пьяные. Все феи становятся злыми, когда напиваются.

– Да я в тысячу раз больше каждой из них! Могу прихлопнуть любую одной левой… Ай! – Я зашипела, отдернув руку от облака нажравшихся фей. На тыльной стороне ладони краснела ранка в форме идеального овала и поблескивала рубиновая капля крови. – Это что, укус? Они меня покусали?! – Я сунула руку под нос Кингфишеру, но он даже не взглянул на нее.

– Феи звереют, когда от них так отмахиваются, а еще они говорят на общефейрийском и обиделись, когда ты сказала, что можешь их прихлопнуть… Два пива, пожалуйста. И одну порцию самого крепкого вашего пойла.

Бармен был низеньким и круглым, с похожими на пружинки седыми волосами и самыми кустистыми бровями в мире. Он хрюкнул в ответ Кингфишеру, не удостоив нас взглядом, и пошел наливать напитки. Вернувшись, брякнул на барную стойку две кружки, расплескав изрядное количество нашего пива, а рядом поставил рюмку с ядовитой на вид жидкостью зеленого цвета для Кингфишера. Тот молча заплатил, взял обе кружки, рюмку и нырнул в толпу посетителей искать свободные места.

Нам повезло: две фейрийские женщины в темно-синих платьях и теплых дорожных плащах встали из-за столика у камина в самом углу, как раз когда мы проходили мимо. Кингфишер ждал, пока они соберут вещи, – стоял, низко опустив голову, и рассматривал собственные сапоги. Когда женщины удалились, он кивнул мне на стул. Оникс, жавшийся к ногам и следовавший за мной тенью, с тех пор как мы вошли в таверну, тотчас нырнул под столик.

Как только мой зад коснулся сиденья, я зашипела – боги, как больно! Мне казалось, я уже никогда не смогу нормально садиться без такого короткого выдоха от боли. Взбесившая меня ухмылка Кингфишера была единственной деталью его лица, заметной в тени черного капюшона.

– Рада, что тебя это забавляет, – буркнула я, принимая у него из рук кружку с пивом.

– Меня это приводит в ликование, – осклабился он. – Ты была занозой в моей заднице с тех пор, как мы встретились. А теперь Вселенная устроила неприятности твоей заднице. Я называю это справедливостью.

– А я называю это гребаной непрухой… Эй, ты что делаешь?!

Он наклонился через стол и резко схватил меня за запястье. Я хотела отдернуть руку, но он сжал ее еще сильнее и процедил сквозь зубы:

– Слушай сюда. За последние двенадцать часов тебя покусал шелудивый лис, обжег меч, который тебе вообще нельзя было трогать, а теперь еще и феи от себя добавили. Ты не местная. В этом воздухе, наверное, несчетное количество бактерий и возбудителей всяких болезней, которые могут тебя прикончить. Твое тело слишком слабое, плохо поддается лечению и медленно восстанавливается. Эти укусы и ожоги надо продезинфицировать, пока у тебя не начался жар, потому что иначе ты сдохнешь.

Я неохотно прекратила сопротивление, перестав вырываться из его хватки.

– Полегче, Кингфишер, а то я еще подумаю, что ты обо мне заботишься, если… а-а-ай! Какого хера?! Оу, жжет!

Он без предупреждения полил ядовито-зеленой жидкостью из рюмки мою руку и еще крепче сжал ее, когда у меня судорогой свело пальцы. Оникс под столом нервно заскулил и заскреб когтями.

– Дыши, – велел Кингфишер. – Через секунду пройдет.

Через секунду боль действительно начала утихать, а вот мой гнев… тут все было наоборот.

– Больной ублюдок, – процедила я. – Ты же наслаждаешься этим, да? Что ты за тварь, если тебе нравится мучить людей?

Он отпустил мою руку. Его лицо ничего не выражало.

– Мне не нравится мучить людей, – ровно произнес он. – Я не получаю от этого никакого удовольствия. Но иногда приходится так делать. Порой необходимо причинить кому-то малую боль, чтобы избавить от бо́льших страданий. Ты с такой иронией сказала, что я о тебе забочусь, но так оно и есть – твое здоровье для меня имеет значение. Ты имеешь значение. Без тебя я не смогу закончить войну и защитить свой народ. Я вынужден о тебе заботиться ради достижения высших целей. Так что я и впредь буду причинять тебе боль, если от этого будет зависеть твоя жизнь. И я заставил тебя последовать за мной на край света, потому что только так я могу твою жизнь сохранить. А теперь давай пей свое пиво.

Все это звучало вполне разумно и обоснованно – вроде как он поступал правильно и ради всеобщего блага, нет смысла отрицать. Но можно же было сказать об этом по-другому – мягче, по-дружески. Кингфишер явно так не умел. Мир был к нему жесток, и он отвечал миру тем же. Мне вовсе не нужно было, чтобы со мной сюсюкали, как с ребенком, – я тоже привыкла иметь дело с суровой реальностью и уже потеряла счет тому, сколько раз меня били или грубо со мной обращались. Но, блин, это же не означало, что Кингфишер может вести себя как конченый отморозок!

Я сделала большой глоток пива, заранее зная, что для поднятия настроения мне такого количества не хватит. Можно было ожидать, что в этой дыре пиво будет дерьмовым, но оно оказалось на удивление приятным – густым, с богатым оттенками вкусом. Очень даже приятным…

– Сильно не налегай, – предупредил Кингфишер, когда я сразу же сделала второй могучий глоток. – Оно крепкое.

Вот дубина! Он и правда думал, что я слабая. А потому что не знал о бесчисленных питейных состязаниях, в которых я участвовала в Зильварене. Участвовала и побеждала. Причем пила-то я там не пиво, а кое-что покрепче, мать его! Впрочем, мне хватило ума не опрокинуть залпом всю кружку только ради того, чтобы что-то ему доказать. Я была на чужой территории без карт – во всех смыслах.

– Когда очнется Кэррион? – прищурилась я, глядя на Кингфишера.

– Откуда мне знать? – Он тоже пил пиво; зеленые глаза ярко блестели над ободком кружки. В тени капюшона этот блеск был особенно заметным и удивительным.

– Я провела в отключке десять дней. И что, ты планируешь примерно столько же времени возить его вниз башкой на лошади? – поинтересовалась я.

– Нет, – лаконично ответил Кингфишер.

– Что значит – «нет»?

– Это значит, что я не планирую возить его на лошади столько времени. Ты была при смерти, поэтому так долго не приходила в себя. Кроме того, нам уже не понадобится долгая прогулка верхом, чтобы попасть туда, куда мы направляемся. Так что карьера твоего приятеля в качестве седельной сумки почти закончена.

– А куда ты меня везешь?

– Домой.

– И где же этот… твой дом? – Я уже начинала испытывать раздражение и отступать не собиралась.

Он тоже сделал несколько долгих глотков из кружки – мышцы заиграли на шее под татуированной кожей.

– Там, где я родился.

– Да что ты? Правда? Тебе обязательно надо быть таким засранцем?

– Совершенно необходимо. Меня это развлекает.

– Кингфишер!

– Я везу тебя на границу, Оша. В маленький феод на самом краю ивелийских земель. В местечко под названием Калиш.

Калиш? Я уже слышала это название, и не раз. Рэн говорил Эверлейн, что хочет поскорее отправить туда Кингфишера, пока не обнаружено его присутствие в Зимнем дворце. Беликон заявил, что Кингфишер может провести в королевской резиденции неделю, а потом ему придется вернуться в Калиш.

– А это разумно? Король же и так велел тебе туда убираться. Если он будет нас искать, то прямо туда и заявится, разве нет?

Кингфишер покачал головой:

– У моего родного отца и Беликона долгая история вражды. Отец знал о его замыслах задолго до того, как Беликон убил королевскую семью Даянтус и завладел короной. Поэтому отец принял меры предосторожности и установил защиту на своих землях – такую, чтобы ни Беликон, ни его прихвостни не смогли ее преодолеть. Он обладал большой силой, и его защита очень надежна. Она до сих пор незыблема. Беликон может подступить к границам Калиша, но не сумеет их пересечь. Этого не будет до тех пор, пока я жив и в моих жилах течет отцовская кровь.

Вот это была занятная новость. Но меня больше занимало кое-что другое.

– Возможно, я ошибаюсь, но из того, что я слышала раньше о Калише, у меня сложилось впечатление, что он находится на линии фронта.

– Именно так.

– В смысле там идут настоящие бои…

Кингфишер выудил пальцем из кружки плававшую на поверхности пива соринку.

– Разумеется, – кивнул он.

– То есть ты только что трындел, как тебе важны мое здоровье и безопасность ради спасения твоего народа… – медленно начала я, – а теперь заявляешь, что везешь меня прямиком в эпицентр войны?

– Звучит прикольно, правда?

– Как же я, песок мне в рот, Фишер, останусь целой и невредимой там, где идут боевые действия?!

В этот раз, когда он рассмеялся, его смех показался мне неискренним.

– Останешься, если будешь держаться поближе ко мне. Как можно ближе.

Я выпила три кружки пива и скормила Ониксу почти все тушеное мясо, которое заказал нам Кингфишер. От аромата, исходившего от миски, у меня слюнки текли, но я не могла проглотить ни кусочка. Кэррион валялся на конюшне. Кэррион гребаный Свифт, а не мой брат Хейден! Я связала себя кровным зароком, толком не разобравшись в том, к чему это меня обязывает и что я получу взамен. В лучшем случае мой брат сейчас прячется где-то в Зильварене – голодает, погибает от жажды и оглядывается на каждом шагу в страхе, что за ним пришли гвардейцы Мадры. В худшем случае он мертв по моей вине, и теперь уже ничего нельзя исправить. Так что да, аппетита у меня не было.

Рэн появился через два часа после того, как наши кружки с пивом и миски с мясом окончательно опустели. Я увидела, как он вошел – могучая фигура заслонила весь дверной проем таверны; с длинных, песочного цвета волос посыпался снег – и меня накрыла волна облегчения. Ну наконец-то в нашей компании зазвучит голос разума!

Сначала генерал Беликона заметил меня в уголке у камина, и тревожная складка у него между бровями мгновенно разгладилась. Когда же он увидел спину Кингфишера и черный капюшон, заулыбался так искренне и радостно, что у меня защемило сердце. Должно быть, те же эмоции отражались и на моем лице в первые пару секунд, когда Кингфишер вынес человека из резервуара со ртутью и я была уверена, что это Хейден. В те благословенные секунды, пока я думала, что мой брат жив и здоров… Ох, боги ушедшие…

Кингфишер обернулся, как только Рэн с широченной улыбкой подошел к нашему столику. Он встал, и генерал заключил его в крепкие объятия, весело похлопав по спине. Затем Рэн отстранился, не отпуская Кингфишера, на расстояние вытянутой руки, шумно выдохнул через нос, потрепал его по щеке и радостно сообщил:

– Ну, дружище, ты по уши в заднице!

– Эверлейн рвет и мечет! Она сказала, что больше с тобой не разговаривает. О чем ты вообще думал?!

Теперь перед Рэном тоже стояла кружка с пивом, а это означало, что мне принесли уже четвертую. Но опьянения я не чувствовала. Все тело у меня ныло, я зверски устала, злилась до усрачки, и единственное, о чем мечтала, – это о своей постели в Зильварене. Мечтать было не вредно, а Рэн как-никак привез новости, так что я собрала остатки сил в кулак и внимательно слушала жаркую дискуссию, которую мужчины вели яростным шепотом.

– У нас же был другой план, – сердито прошипел Рэн.

– Не смотри на меня так, это не я, а наша подружка, присутствующая здесь, его нарушила, – не менее сердито заявил Кингфишер. – Она хотела покончить с собой.

– Вранье! – возмутилась я. – Ничего такого я не хотела!

– Когда я ее нашел, она собиралась прыгнуть в резервуар без реликвии.

– У меня был твой перстень, дубина. Я думала, это и есть реликвия!

Кингфишер уставился на меня поверх кружки пива, и ртуть засеребрилась сильнее вокруг его правого зрачка, когда он одарил меня ироничным оскалом:

– Да ну? Перстень у тебя был? Мой, да? А не хочешь рассказать Рэну, как ты его у меня позаимствовала?

– Это не имеет отношения к делу! – с ненавистью отрезала я.

– Мне не интересно, что и как у тебя позаимствовала Сейрис, – вмешался Рэнфис. – Ты позаимствовал у Беликона алхимика. И не только. Еще и меч его прихватил.

Кингфишер так крепко сжал пальцы на пивной кружке, что побелели костяшки:

– В последний раз, когда в руке Беликона был такой же значимый меч, он убил законного короля и вырезал весь род Даянтусов на хрен. Если бы Рурик Даянтус…

– Как ты уже заметил, Рурик Даянтус убит. Нет смысла играть в «если бы да кабы». Сейчас наш король – Беликон. И нравится тебе это или нет, он имеет полное право владеть тем, чем ему заблагорассудится. Все боги мечей давно спят мертвым сном, и толку от них теперь не больше, чем от пресс-папье. Таким мечом Беликон натворит не больше вреда, чем самым обычным, на коленке деланым. Почему ты просто не оставил меч ему для коллекции? Пусть бы любовался им. Какая в том беда?

– Беда? – прорычал Кингфишер. – Ты что, шутишь? Беда! Ха! – Он тряхнул головой. – Этот меч сам по себе – священная реликвия, Рэнфис. Мерзавец Беликон не достоин даже любоваться им, не то что владеть. Да я лучше сдохну, чем позволю ему носить Утешителя в ножнах на поясе. И между прочим, ты ошибаешься. Не все боги мечей спят. Нимерель…

– Стало быть, ты забрал Утешителя вовсе не потому, что он принадлежал твоему отцу, этот факт здесь совершенно ни при чем, да? – перебил генерал, кипя от ярости. – Хотя нет, можешь не отвечать, и так все ясно. А что касается твоего Нимереля, он тоже мертв уже много веков.

Кингфишер шарахнул ладонями по столу, капюшон слетел у него с головы.

– Нимерель – единственное, что стоит между Ивелией и вечной тьмой последние четыреста гребаных лет! – Он уже не мог сдерживаться от злости и говорил слишком громко. Ярость пробила себе путь наружу, и за соседними столиками сделалось поразительно тихо. Разговоры смолкли, бокалы вернулись на столешницы, и десятки пар глаз обратились к нам.

Кингфишера била крупная дрожь, он буравил Рэна взглядом, не замечая, как вокруг набирает силу многоголосый шепот, распространяясь по всему залу: «Рэнфис Орифианский… Рэнфис Кровный Зарок… Рэнфис с Серебряного озера…» Не заметил он поначалу и того, как внимание переключилось на него. А когда все-таки заметил, было поздно.

– Кингфишер!

– Нет, быть того не может…

– Это правда!

– Он вернулся!

– Он здесь!

– Кингфишер!

– Кингфишер!

– Кингфишер!

Гнев воина тотчас рассеялся как дым. Он повесил голову, и лицо его сделалось пепельно-серым, несмотря на жар, исходивший от потрескивавшего в камине огня. Ругательство, которое он произнес, можно было разобрать только по тому, как шевельнулись его губы – вслух не прозвучало ни звука.

– Уходим! – прорычал Рэнфис.

– Что? Почему? В чем проблема? – Я огляделась, пытаясь распознать эмоции на окружавших нас лицах, но замечала на всех только оторопь. За время, проведенное в таверне, пока мы ждали Рэна, Кингфишер соизволил рассказать мне вкратце о разных видах причудливых существ в зале и о том, откуда они пришла. Теперь я видела, что и высшие фейри, и крошечные крылатые феи, зависшие в воздухе, и сатиры у барной стойки, и гоблины, и селки[10], и все-все-все… лишились дара речи. Повсюду, куда бы я ни бросила взгляд, были округлившиеся глаза и разинутые рты. Даже бармен, который лишь хмуро покосился на нас, когда мы заказывали напитки, сейчас оцепенел, занеся тряпку над бокалом из толстого стекла, который он протирал…

А, уже нет.

Бокал выскользнул у него из рук и гулко разбился об пол.

Рэнфис вскочил со стула, набычившись. Затем помог подняться мне. Кингфишер медленно последовал нашему примеру и встал у стола, втянув голову в плечи, с непроницаемым выражением ярко-зеленых глаз. Взгляд он устремил себе под ноги.

Втроем мы двинулись к выходу. Кингфишер шел впереди, я – за ним. К моим ботинкам жался Оникс. Рэнфис замыкал процессию. Мы были на полпути к двери, когда могучий фейрийский воин с длинными светлыми волосами, заплетенными в несколько борцовских кос со лба до затылка и выбритыми по бокам головы, заступил дорогу Кингфишеру. Он был почти такой же огромный, как Кингфишер и Рэнфис. Черты лица у воина были тонкие, но без намека на изнеженность. Глаза цвета олова смотрели таким тяжелым взглядом, который мог принадлежать только отчаянному рубаке. И я охнула от неожиданности, когда он вдруг упал на одно колено перед Кингфишером.

– Для меня великая честь преклонить колено перед Истребителем Драконов. Прошу, благослови на новый бой, командир, – сказал он и добавил, запинаясь от волнения: – Конечно, если сочтешь меня достойным…

– Прости… – Кингфишер похлопал воина по плечу. – Ты принял меня за кого-то другого.

Светловолосый фейри горестно улыбнулся:

– Мой двоюродный брат сражался с тобой и твоими «волками» на Аджун-Скай. Он рассказывал о тебе, и, судя по тому, как он тебя описал… – Воин почтительно склонил голову. – Ты Король-Рыбак[11]. Не можешь быть никем иным.

У Кингфишера дернулся кадык. Я видела, как мучительно он подбирает слова и заставляет себя их произнести.

– Возможно, я подхожу под услышанное тобой от брата описание… внешне. Для меня это честь. Но я не тот воин, с которым он сражался на Аджунском перевале. Прости, брат. Я…

– Ты спас развевающееся знамя гордого Аннакрейка, – прервал его светловолосый фейри. – На рассвете пятого дня ты криком приветствовал восходящее солнце и разжег в сердцах нашего народа такой огонь, который даже тех, кто уже собирался шагнуть за черные врата, отвратил от смерти и заставил найти в себе силы, чтобы поднять голову. И луки. И мечи. И помочь подняться на ноги друзьям. Ты возглавил атаку на алой от крови горе. – Голос воина дрогнул.

Рядом с ним встала высокая фейрийская женщина в походных кожаных доспехах. Ее нижняя губа была изуродована рваным шрамом.

– Под Зиндер-Ричем ты остановил орду, которая явилась уничтожить все, что создал мой народ. Пятьдесят тысяч жизней, храмы, библиотеки, школы, жилища… Город уцелел и существует поныне. Благодаря тебе.

Щека Кингфишера дернулась. Он не мог взглянуть женщине в лицо.

От барной стойки отошел один из двух сатиров с внушительными гнутыми рогами и поросшими лохматой козлиной шерстью конечностями. Его глаза ярко блестели, отражая пламя огня, пылавшего в очаге. Он поднял бокал, глядя на Кингфишера, и произнес низким скрипучим голосом:

– Иништар не так велик, как другие города. Считай, захолустный поселок. Мы не были рады тебе, когда ты пришел. В ту пору наши народы еще не стали союзниками. Но пятеро ваших той ночью встали супротив тьмы и спасли четыре сотни жизней. Ты тоже был там, Рэнфис Орифианский.

Рэн склонил голову в знак согласия; в его темных глазах отразилась печаль.

– Я помню, – тихо сказал он.

Сатир качнул бокалом два раза – отдал дань уважения сначала ему, потом Кингфишеру:

– Вечная благодарность вам обоим за то, что вы сделали. Сарруш! – Он поднес бокал к губам и опрокинул в себя янтарную жидкость.

– Сарруш!

– Сарруш!

По всему бару раздался звон стекла – все без исключения поднимали кружки и бокалы, выкрикивали это странное слово и пили за двух воинов, стоявших рядом со мной.

– Ты оборонял мост у Лотброка!

– Ты удерживал Туррорданский перевал до самых снегопадов!

– Ты бился с полчищами Малькольма на берегах Дарна, пока река не стала черной от крови врагов!

Посетители таверны вставали с поднятыми бокалами один за другим. Казалось, у каждого в этой таверне есть своя история о подвигах. Кингфишер стоял молча, только кадык дергался на шее и желваки играли на скулах. В конце концов он не выдержал:

– Я не… Я вовсе… Это было слишком давно. Того воина больше не существует. – Он бросился к выходу мимо светловолосого фейри, по-прежнему стоявшего на одном колене, распахнул дверь таверны и исчез в ночи.

Я проводила его взглядом, не в силах осмыслить то, что мне довелось услышать и увидеть. Все, кто был в зале, говорили о нем, о Кингфишере. И о Рэне. Столько историй о славных битвах и великих победах… Судя по первой реакции моих спутников на то, что их узнали, можно было ожидать, что на нас нападут и придется драться. Но я ошиблась – случилось нечто прямо противоположное.

До сих пор Кингфишер был для меня угрюмым, грубым, лживым ублюдком, чья жизнь в моих глазах не стоила ломаного гроша.

Для каждого в этой таверне он был, мать его, живым богом.