Оникс вышел за мной из кузницы и бежал рядом, пока я спешила по коридорам Калиша. Как только я распахнула дверь, лис юркнул в спальню и запрыгнул на кровать, где обнаженный по пояс Фишер сидел, откинувшись на подушки, и листал книгу.

Он улыбнулся, когда маленький лисенок запрыгнул к нему на колени и принялся вылизывать подбородок. По-настоящему улыбнулся. Улыбка померкла, когда Кингфишер перевел взгляд на меня и увидел, в каком я состоянии.

– Черт возьми, малышка Оша! На тебя напали по дороге сюда? Ты вся вспотела.

Я захлопнула за собой дверь.

– Почему ты не называл мое имя? Раньше? – выпалила я.

– Что?

– Я здесь уже многие недели, и до сегодняшнего дня ты отказывался произносить мое имя. Почему?

Он положил книгу на кровать и осторожно снял Оникса со своих колен.

– Я… я просто…

– У меня только что состоялся очень интересный разговор с Те Леной. Я была слишком больна, чтобы заметить раньше, когда она приходила и лечила меня после той стычки с вампиром, но у нее на руках есть эти безумные татуировки. – Я подняла для пущего эффекта свою руку. – Она рассказала мне о том, откуда они взялись и почему. А потом! Потом! Ха-ха! Представь мое удивление, когда она рассказала мне о божественных узах!

– Черт, – прошептал Фишер.

– О, забавно. Я подумала именно это!

– Послушай…

– Скажи мне, почему ты не произносил мое имя?! – прорычала я. Сердце стучало в груди, как поршень. Если в ближайшее время я не сяду на что-нибудь, то рухну, но я хотела сначала услышать, как он это скажет. Мне нужно было его гребаное признание. – Я знаю, ты не можешь лгать, так что давай. Скажи мне почему!

Кингфишер замер, его обнаженная, покрытая татуировками грудь почти не двигалась, черные волосы падали на лицо, такое совершенное, такое красивое, что гребаная тварь в глубине моей души сжалась от боли и сказала: «Мой».

– Ты знаешь почему, – ответил он у меня в голове.

– Нет, Фишер. Вслух.

– Ладно, хорошо. Пусть будет по-твоему. Сначала я не говорил этого, потому что чертовски ненавидел тебя, – сказал он. – Ненавидел то, что ты собой олицетворяешь.

Моя кровь застыла в венах, как лед, но я должна была это услышать.

– И что же это?

– Слабость. Уязвимость.

– Я не слабая, Фишер! Я не такая, как эти жалкие бабочки, которые вылупляются и умирают на холоде…

– Не ты слабая! Я! – Он ударил себя в грудь, внезапно придя в ярость. – Ты олицетворяешь мою слабость! Мою уязвимость! Я веками знал, что ты придешь. Что однажды ты появишься и все изменишь. Ты – брешь в моей броне, Саэрис. Уязвимое место, куда вонзится нож. Ты – та, с помощью кого Малкольм причинит мне боль, и я не мог… не мог, черт возьми, этого вынести!

Я так сильно прикусила кончик языка, что почувствовала вкус крови.

– И да. Я как-то рассказывал тебе об ошеллит. Да, я говорил, что эти бабочки вылупляются и умирают за один день. Но я был жесток с тобой, Саэрис. Я не рассказал о них самого главного.

В спальне ничего не изменилось. Ничто не двигалось, но воздух, казалось, застыл. Фигуры на картинах с изрезанными лицами словно затаили дыхание.

– Что ты имеешь в виду? – прошептала я.

– Ошеллит вылупляется один раз в жизни большинства фей. На севере, в пустошах, далеко за Аджун-Скай, где раньше жили драконы. Воздух там такой холодный, что может заморозить легкие, если вдыхать его без маски. Долгое время там нет никакой жизни. Но раз в тысячу лет завывающие ветра стихают, возвещая о приходе ошеллит. Весть об этом быстро распространяется. Именно тогда самые храбрые из нас отправляются в путь. Они идут пешком туда, куда не доберется ни одна лошадь. Когда они достигают долины, где вылупляются ошеллит, они находят коконы бабочек и согревают их своими телами. Они дают им столько тепла, сколько могут, и так долго, сколько хватает сил. Бабочкам может потребоваться до двенадцати часов, чтобы выбраться из коконов. Но когда это происходит… – Кингфишер сглотнул и покачал головой. – Это самое прекрасное, что можно увидеть в этой жизни. Ошеллит светятся голубым, розовым и серебряным неземным светом. Их появление сопровождает музыка, хотя никто не знает, откуда она берется. Сладкая, нежная песня, способная исцелять. Бабочки спариваются и откладывают яйца, а потом поднимаются в воздух и танцуют. Защитить их, пока они живы, считается ритуалом, священным долгом, и многие погибают ради того, чтобы его выполнить. Вот что означает «Ошеллит» на древнем языке фей, Саэрис. Самая священная.

Он на мгновение прикрыл глаза, выражение его лица исказилось от боли. Дыхание стало прерывистым.

– В нашем мире все имена обладают силой. Каждое имя что-то значит. У нас есть истинные имена, которыми мы ни с кем не делимся. Ни с друзьями. Ни с родными. Часто наши матери – единственные, кто их знает. И даже мать может использовать имя ребенка в своих интересах в погоне за властью. Это место в полном дерьме. И ты появляешься тут, и у тебя всего одно гребаное имя, и все его знают. Я не мог его произнести, потому что боялся. Того, что оно сделает со мной, когда я его скажу. Это было бы все равно что признать, что ты появилась здесь после стольких лет моего ожидания. Поэтому я назвал тебя Ошей. Но это было больше, чем просто прозвище, Саэрис. Для меня это всегда значило больше.

Он говорил не всерьез. Поверить в такое было невозможно.

– Все это время… – прошептала я. – Но… ты называл меня так с самого начала!

Кингфишер медленно кивнул, его глаза ярко сияли.

– Самая священная, – повторил он шепотом.

Я закрыла лицо ладонями и сдалась. Я разрыдалась. Имя, которое он дал мне, имя, которое я ненавидела, было признанием того, что я значила для него уже тогда. Долгое-долгое время я могла только плакать, переживая это грандиозное откровение. В конце концов внутри меня воцарилось некое спокойствие.

– Как ты узнал, что я приду? Ты сказал, что ждал меня.

Фишер стиснул зубы.

– Мне предсказали твое появление. Давным-давно. Моя мать. Она была оракулом. Я ей не поверил, но потом, когда меня забрали в… – Он тяжело сглотнул, его глаза наполнились слезами. Он быстро подвинулся к краю кровати, упираясь босыми ногами в пол. Он не мог дышать.

Он не мог дышать!

Я шагнула вперед, но он вытянул руку, жестом показывая, чтобы я оставалась на месте. Зажмурившись, он наклонился вперед, ухватившись за край кровати так, что его покрытые татуировками костяшки пальцев побелели. После долгого молчания он наконец сделал поверхностный вдох.

С ним все было в порядке. Он снова дышал.

Я отшатнулась, всхлипнув, ударилась о комод позади меня и медленно осела на пол.

– Я… должен быть осторожен, – выдохнул Кингфишер. – Я не могу… – Замолчав, он бросил на меня косой взгляд, умоляя понять, что хочет сказать. Что есть вещи, которые он не может произнести, чтобы не пострадать от ужасных последствий. И что я должна сама заполнить пробелы. – Она писала о тебе, – прошептал он. – Моя мать. Страницы за страницами. Она знала, что скоро умрет, и поэтому написала для меня книгу. «Мать всегда будет рядом со своим сыном, – сказала она. – Неважно, что он растет и мужает. Даже у самого сильного воина может разбиться сердце. Его душа может страдать. Я не смогу утешить тебя, когда испытания покажутся слишком жестокими, но возьми эту книгу. Храни ее и используй как руководство к действию. Знай, настанут времена, когда мир захочет уничтожить тебя, Кингфишер. Но ты сильнее, чем можешь себе представить. Ты не дрогнешь. И ты будешь не один».

Я очень злилась на него, но перед лицом этого откровения дрогнула. Я не знала, что чувствовать. Это было невыносимо.

Кингфишер опустил голову, на его губах появилась горькая улыбка.

– Она сказала, что, когда я буду нуждаться в тебе больше всего, ты ворвешься в мою жизнь, как метеорит, на волне хаоса, который перевернет весь мой мир с ног на голову. Что ты будешь сиять так ярко, что осветишь сам ад и выведешь меня из тьмы. Она понятия не имела, как тебя будут звать. Знала лишь, что у тебя будут темные волосы и потрясающая улыбка. И что я буду любить тебя с неистовой силой, забыв о себе.

Сердце сжалось, в горле клокотали эмоции. Столетия назад мать заглянула в будущее сына, ища утешения, чтобы убедиться, что он проживет хорошую жизнь. Она увидела боль и страдания, уготованные судьбой для ее мальчика, а потом увидела меня и поняла, что с ним все будет хорошо. Тяжесть этого…

Черт, я не могла дышать.

– Ей казалось, будто она знает тебя давным-давно. Что вы с ней подруги, хотя между вами тысяча лет. Она… она нарисовала тебя. – Голос Фишера становился все тверже по мере того, как он подбирал слова. Он готов был заплакать, но вместо этого заставил себя рассмеяться. – И она запечатлела тебя почти идеально.

Я не была такой сильной, как Фишер. Я позволила слезам пролиться.

– Почти? – прошептала я.

Фишер сглотнул, глядя на свои руки. Он выглядел разбитым, когда снова встретил мой взгляд.

– Иногда она ошибалась. В мелочах. В небольших деталях, но с серьезными последствиями. – Он указал на свое ухо. – На всех ее рисунках твои уши были похожи на мои. Ты была феей. И когда я увидел… – Он глубоко вдохнул. И сел чуть прямее. – Когда я почувствовал, что Солейс зовет меня, и шагнул в тот портал, я увидел, что ты человек, и в тот же миг понял, как легко это место тебя уничтожит. Поэтому я принял решение оставить тебя там. Но я не мог так поступить, верно? – продолжил он. – Твоя рана в животе… Ты умирала. У меня не было другого выбора, кроме как забрать тебя в Ивелию. Поэтому я решил вести себя с тобой как можно более отвратительно, чтобы ты, черт возьми, возненавидела меня и не захотела иметь со мной ничего общего.

– Блестящий план, – прошептала я. – А главное, он сработал.

Его кривая улыбка чуть не разбила мне сердце.

– Не лги. Думаю, немного все же сработал.

Я с сожалением покачала головой.

– А эти татуировки появились бы на моих руках, если бы у тебя получилось?

– Нет, – признал он. – Не думаю, что появились бы.

– Что они означают, Фишер? Для нас?

– Разве Те Лена не сказала тебе? – спросил он.

– Я хочу услышать от тебя.

В комнате повисла напряженная тишина. Кингфишер уставился на ковер, ковыряя ноготь большого пальца.

– Моя мать никогда не говорила о брачных узах. Их так долго не существовало. Эта мысль даже не приходила мне в голову. Но когда я нашел тебя лежащей в луже крови, я почувствовал, как будто защелкнулся замок. Я почувствовал твой запах. И я… я был так чертовски зол. – Он сжал челюсти. – Злился на то, что судьба соединила нас таким образом, когда на памяти живущих этого ни с кем не случалось. Злился, что это произошло еще до того, как мы успели узнать друг друга. Я и представить не мог, что символы появятся так внезапно. Без всякого гребаного предупреждения. Без того, чтобы мы поженились или даже… даже… решили для себя, что хотим быть вместе.

– Я смотрел, как они появлялись, пока ты спала той ночью. Наблюдал, как они темнеют, один за другим, больше знаков, чем я когда-либо видел, и это напугало меня до смерти, Саэрис. – Он печально кивнул сам себе. – Во все времена за такие знаки приходилось платить. Люди любят сочинять об этом легенды. Но ни одна из них не заканчивается хорошо.

Значит, это было правдой. Те Лена была права. Она сказала, что такие истории любви всегда трагичны. Это слово эхом прокатилось по пустым коридорам моего сознания, становясь все громче с каждым повторением.

– Со мной все не очень хорошо, – прошептал Фишер. – Я уже не могу спать. Меня преследуют галлюцинации. Я постоянно что-то вижу. Что-то слышу. И мне становится все хуже. – Он подцепил кулон пальцем и сжал его. – Этого надолго не хватит…

– Я могу сделать тебе другую реликвию! Я только что сделала одну…

– Это не просто реликвия, Саэрис. На нее наложены чары. Моя мать перед смертью обратилась к ведьмам и сделала для меня этот кулон, а также ряд других предметов. Она знала, что они мне понадобятся. Но ртуть внутри меня становится все сильнее. И нет ни одного заклинания, которое было бы достаточно могущественным, чтобы сдерживать ее вечно. Скоро кулон вообще перестанет помогать, и я буду потерян. Но тебе не стоит беспокоиться. Я отказываюсь привязывать тебя к себе, когда на горизонте маячит такая перспектива. Я на это не пойду. Не хочу, чтобы ты была прикована ко мне, когда все станет совсем плохо.

– Ты… отверг наши узы? – У меня запершило в горле, когда я произнесла эти слова. Они резали, словно лезвия. Я шла по эмоциональному канату, разрываясь на части от того, что узнавала.

Фишер вздохнул.

– Я не знаю, как именно образуются узы. Я перерыл всю библиотеку в Калише. Две недели читал все, что только мог найти. Я хотел отыскать способ предотвратить появление брачных уз, хотя понимал, что для этого уже слишком поздно. – Он пожал плечами. – Я вычитал, что в случае появления знаков можно начать период ожидания. В это время любая из сторон может решить принять или отвергнуть связь. Я инициировал период ожидания для нас еще в Балларде.

Теперь кусочки мозаики начали вставать на свои места.

– Так вот для чего были нужны все эти книги? В твоей палатке в Иррине? – От одной мысли об этом мне захотелось свернуться калачиком и перестать дышать. – Так вот чем ты занимался все то время, пока отсутствовал? После того как меня укусил вампир? Ты искал способ освободиться.

Глаза Фишера были пустыми. Он медленно покачал головой.

– Я искал способ спасти тебя.

– Ну да, и поэтому начал период ожидания! Ради меня. Для моего блага. Потому что это было правильно, – огрызнулась я.

Фишер рассмеялся, но в голосе прозвучала горечь:

– Отказаться от этой связи вообще было бы правильным решением.

– Тогда почему ты этого не сделал?

– Я часто задавал себе этот вопрос. Я решил, что так и поступлю, когда увидел, как знаки проступают на твоей коже. Особенно когда заметил, что появились божественные узы. Но потом, когда дошло до дела, я не смог. Не знаю почему. Я просто не смог. Но не волнуйся. Пройдет месяц, и все закончится. Сначала мы вернем Эверлейн. Затем ты изготовишь реликвии. Как только это произойдет, ты вернешься в Зилварен к своему брату.

Я тонула, все глубже погружаясь в пучину страданий и боли, все дальше от надежды и счастья.

– Отлично. Значит, ты все решил. Поздравляю. Я так за тебя рада!

Фишер выглядел обиженным. Хорошо. Так ему, черт возьми, и надо.

– Саэрис…

– Нет. Нет, правда! Я в восторге от того, что у тебя было столько времени, чтобы все это обдумать. Ты сотни лет назад знал, что я появлюсь в твоей жизни. Ты знал, что означают эти татуировки, и решил, что отвергнешь меня ради моего же блага и отправишь обратно в Зилварен. Я в восторге оттого, что ты принял все эти ужасные, трудные решения за себя и за меня, Кингфишер!

– Да ладно! Посмотри правде в глаза! – Фишер встал, запустив руки в волосы. Он возвышался надо мной, словно стена мускулов, чернил и отчаяния. – Разве это что-то меняет? Теперь, когда ты все знаешь? У нас вдруг появилось больше вариантов? Которые не кажутся отстойными?

– Я не знаю, меняет ли это что-нибудь! Это у тебя есть ответы на все вопросы. Что, согласно книге твоей матери, произойдет дальше?

Фишер сжал челюсти.

– Там ничего не сказано. Ты появляешься в самом конце. Она написала только, что я найду тебя, а дальше богини Судьбы укажут нам путь.

Ну разве не чудесно? Я откинула голову на комод и закрыла глаза.

– К черту богов! Они ни черта не решают за меня. Я сама определяю, каким будет мое будущее.

– Ты должна отправиться домой, Саэрис. Ты можешь вернуться и бороться за то, чтобы освободить свой народ. Ты все еще можешь быть счастлива. Я умру, и…

Мои глаза распахнулись.

– Что значит умрешь? Ты не умираешь. Ты просто… ты…

Он испустил самый тяжелый вздох, который я когда-либо слышала. Затем подошел и опустился передо мной на корточки. Когда он потянулся к моей руке, я отдернула ее, ударившись при этом локтем о комод. Фишер цыкнул и потянулся к моей руке второй раз. На этот раз я позволила ему взять ее. Он переплел свои пальцы с моими и очень долго смотрел на наши соединенные руки.

– Ты права, – сказал он наконец, подняв на меня глаза. – Боль и галлюцинации не убьют меня, нет. Но это не жизнь. По крайней мере, не та, которой я хотел бы жить. И я буду опасен. В конечном итоге я причиню вред тем, кто мне дорог. Как минимум я буду обузой, а я не хочу взваливать на тебя или кого-то еще бремя заботы обо мне. Этого просто не произойдет.

– Так ты, черт возьми, просто собираешься покончить с собой?

Он напрягся, как тетива, готовая вот-вот лопнуть.

– Ренфис поможет…

Я толкнула его изо всех сил, отпихивая от себя. Он опрокинулся назад, приземлившись на задницу, мое движение застало его врасплох. Я вскочила и перешагнула через него, увеличивая расстояние между нами.

– Не смей заканчивать это предложение, – прорычала я. – Ты такой гребаный эгоист!

Ртуть в его правом глазу заполнила радужку. Кингфишер сел, обхватив руками колени. И, боги, выражение его лица. Он был раздавлен.

– Я знаю, – выдавил он. – Я не хочу этого. Я хочу… – Но что бы он ни собирался сказать после этих слов, это было бы слишком больно. Он подтянул ноги, прерывисто вздохнув.

Внезапно меня осенило.

– Ты не можешь просто сдаться. Если ты умрешь, умрет и Лоррет!

– Что?

– Ты спас его. Ты отдал ему часть своей души. Если ты умрешь, то окажешься в ловушке, ожидая, пока твоя душа снова станет целой, прежде чем сможешь двигаться дальше.

Фишер недовольно вскинул бровь.

– Это личное. Полагаю, теперь он будет рассказывать об этом всем подряд. Слушай, я примирился с тем, что будет со мной дальше. Если я застряну в эфире на тысячу лет, то пусть так и будет. Это бесконечно лучше, чем альтернатива.

– Лоррет сказал, что покончит с собой, но не позволит этому случиться. Неужели ты собираешься оборвать и его жизнь?

– Лоррет даже не узнает, что я покинул этот мир, – прорычал Кингфишер.

– Конечно, узнает! Ты серьезно думаешь, что он просто не заметит твоего отсутствия? Ты собираешься сказать ему, что переезжаешь в другое королевство, чтобы жить лучшей жизнью, или что-то в этом роде?

– Что-то вроде, – пробормотал он.

– Ты такой гребаный идиот, Фишер. Они же твои друзья. И они тебя любят. Ты действительно собираешься попросить Рена тебя убить? А потом держать это в секрете от всех, кому ты дорог? Ты правда взвалишь на него это бремя? И Лоррет умен. Он не смирится с тем, что ты бросаешь Ивелию и не собираешься возвращаться.

– Ему придется, не так ли?

– Черта с два! – Я направилась к двери.

– Куда ты идешь, Саэрис? – окликнул меня Фишер.

– Спать. А утром я пойду в библиотеку и буду искать, как спасти и Эверлейн, и тебя. Потому что я не опускаю руки, когда становится трудно. Я никогда не смиряюсь с поражением. Честно говоря, я потрясена, узнав, что ты смирился.