В кузнице было жарче, чем в пятом круге ада. Пот стекал по моей спине, пропитывая рубашку. Штаны прилипли к ногам, но мокрая одежда была небольшой платой за прогресс, а у меня, кажется, впервые что-то получалось.

Меч Дании был переплавлен идеально. Ртуть не смеялась надо мной, пока я работала. Она не отделялась от стали и не отказывалась соединяться вновь. В кои-то веки она молчала и охотно сотрудничала. Однако несмотря на покладистость, было ощущение, что она выглядывает у меня из-за плеча. Ей было любопытно. Она хотела увидеть, какой меч я выкую и смогу ли выполнить свою часть сделки.

Я много лет мечтала создать нечто подобное. Еще в Зилварене у меня было столько эскизов, набросков, которые я так и не смогла воплотить в жизнь из-за нехватки материалов. Если ртуть хотела снова стать приковывающим взгляды оружием, то я ее не разочарую. Однако кое с чем мне могла понадобиться помощь. В некоторых вещах у меня было мало опыта.

Солнце уже садилось, когда я вышла из кузницы в поисках Лоррета. Он сидел на камне у костра и метал кинжал в ствол мертвого дерева, уже изрубленного в щепки. Кэррион что-то готовил в котелке на огне, плотно сжав губы в недовольную ровную линию. Увидев меня, контрабандист нахмурился и указал на Лоррета:

– Все эти ублюдки – жулики.

Лоррет от души рассмеялся и протянул руку. Кинжал, который он только что всадил в дерево, освободился и вернулся назад, рукоятью прямо в его ладонь.

– А ты не умеешь проигрывать, – отозвался воин.

– Он только что обобрал меня на одиннадцать читов! Это половина моих денег.

– Все равно их нельзя здесь потратить, Кэррион, – напомнила я.

– Дело не в этом. Дело в том, что он жульничает. У нас было джентльменское пари. Мы должны были попытаться попасть в цель столько раз подряд, сколько сможем. Побеждал тот, у кого будет самая длинная серия.

– И? Как он тебя обманул? – Я старалась не улыбаться.

– Я поступил благородно, пропустив его вперед.

– И?

– И он ни разу не промахнулся! Я спросил, играл ли он в эту игру раньше, и он ответил, что нет, – обвиняющим тоном прорычал Кэррион.

– Я не играл раньше. – Лоррет взмахнул запястьем, и кинжал вылетел из его ладони, рассекая воздух со страшной скоростью. Рукоятка задрожала, когда лезвие вонзилось в ствол дерева. – Когда я бросаю эту штуку, это не игра. Обычно я целюсь в голову вампира. В таких условиях лучше не промахиваться.

От раздражения щеки Кэрриона покрылись красными пятнами.

– И как, блядь, я могу его победить, если он просто машина для убийств?

Я фыркнула.

– Сколько раз он попал в дерево? – спрашивать об этом было жестоко, но я так редко видела Кэрриона униженным, что, черт возьми, собиралась извлечь из этого максимум.

– Не знаю, – огрызнулся он. – Больше пятидесяти.

– Двести семнадцать, – сказал Лоррет. Нож выскочил из ствола, вернулся в руку воина, и он снова метнул его – все это одним плавным движением. – Двести восемнадцать. – Он снова повторил процесс, на этот раз даже не глядя на дерево. – Двести девятнадцать…

– Ладно, ладно, можешь остановиться. Все равно я уже готовлю эту проклятую богами еду.

– И ты поспорил на это? – спросила я Лоррета. – Что он будет готовить?

Воин пожал плечами. Когда он ухмыльнулся, в сгущающихся сумерках стали видны кончики его клыков.

– Я был голоден.

– Жулик, – снова пробормотал Кэррион, помешивая содержимое кипевшего на огне котелка.

– Он тебя не обманывал, – заметила я. – Просто отплатил твоей же монетой. Сколько таких несправедливых, заведомо проигрышных сделок ты позволил заключить Хейдену?

– Я не виноват, что твой брат слишком самоуверен, когда дело касается карточных игр, Саэрис.

– А как бы ты оценил уровень своей самоуверенности: перед тобой стоит семифутовый воин с многолетним опытом убийств всяких тварей за плечами, а ты решил, что превзойдешь его в метании ножа?

– Да пошли вы оба, – проворчал Кэррион, скривившись. – Если бы я начал первым, мы бы сейчас не разговаривали. Я бы до сих пор метал нож в это гребаное дерево.

На этот раз, когда рукоять кинжала оказалась в руке Лоррета, он перевернул оружие и взял его за лезвие, протягивая Кэрриону с насмешливым блеском в глазах.

– Конечно, человек! Давай.

Кэррион покраснел еще сильнее.

– Ну, теперь уже слишком поздно. Я ведь проиграл, не так ли? Нет смысла.

Лоррет покачал головой.

– Ты не умеешь проигрывать.

– Совсем не умеет, – согласилась я.

– Тьфу! Может, мы просто съедим то, что я приготовил, и вы оба закроете рты?

– У меня нет времени на еду. Я пришла сюда только для того, чтобы спросить кое о чем Лоррета.

Воин повернулся на своем камне и внимательно посмотрел на меня.

– Спрашивай.

– У тебя есть опыт в резьбе по дереву? Ну, можешь кое-что вырезать?

– Так уж получилось, что есть.

– Будь точнее в своих вопросах, солнышко. Он, вероятно, занимается резьбой по дереву каждую свободную минуту своей жизни. Возможно, он выигрывает соревнования по вырезанию.

Я закатила глаза.

– Я не пытаюсь выиграть у него, Кэррион. Мне нужно, чтобы он был хорош в этом деле.

В наступающей ночи раздался раскатистый смех Лоррета:

– В таком случае да. Я не просто хорош. Я чертовски хорош.

* * *

Часы пролетали незаметно. Обработав кусок металла, только что отлитый из осколков меча Дании, я раскалила его, затем охладила и расплющила. Когда новый меч начал обретать нужную форму, я взяла молоток и принялась ковать. И снова нагрела. А как только металл раскалился добела, охладила его. Била по нему молотом. Придавала форму. Снова и снова. Не один раз. Тысячу. Еще и еще.

Вечер сменился ночью. Облака рассеялись, появились звезды, а я продолжала работать. Мои руки стали тяжелыми, как свинец, мышцы спины ныли всякий раз, когда я поднимала молот, но я каким-то образом знала, что меч еще не готов. Именно тогда, когда я подумала, что закончила и металл достаточно закалился, что-то глубоко внутри меня прошептало:

– Еще раз, Саэрис Фейн!

Около часа ночи Лоррет принес волчью голову, которую вырезал из тиса. Это была впечатляющая работа, очень детальная, с идеальными пропорциями. Как я и надеялась, рычащий зверь получился поразительно похож на татуировку Фишера, а также волка, выбитого на доспехах членов «Лупо проэлия».

Я рассказала воину о том, как сделать форму для отливки, и он безропотно выполнил все указания, хотя для этого ему пришлось рыть яму в мерзлой земле, пока он не нашел глину, а затем голыми руками смешивать ее с кучей лошадиного дерьма. Он с удовольствием вдавливал в глину вырезанную им голову волка и терпеливо сидел у печи для обжига, пока небольшой огонь, который он развел внутри, медленно высушивал форму, чтобы она не треснула.

Около четырех, когда я уже начинала бредить от жары и усталости, Кэррион объявил, что идет спать. Вместо того чтобы спуститься в лагерь и найти свою палатку, он растянулся на полу на другой стороне кузницы, у двери, где было немного прохладнее, свернул плащ, сунул его под голову и быстро отключился.

– Пора и тебе отдохнуть, Оша.

Этот голос. Живые боги! Я вздрогнула, услышав его в своей голове, хотя и ждала его.

– Не раньше, чем закончу, – ответила я. – Уже почти готово.

Фишер был близко. Я необъяснимым образом ощущала его присутствие. Бросив быстрый взгляд на вход в кузницу, я, кажется, смогла различить его силуэт, сливающийся с тенями, которые плясали и прыгали вокруг огня.

– Как давно ты здесь? – спросила я.

– Всего несколько часов, – ответил он.

– Почему не зашел?

Наступила долгая пауза. А потом он сказал:

– Не знал, хочешь ли ты этого.

– Заходи внутрь, Кингфишер, на улице холодно.

– Я приду. Скоро. Посижу здесь еще немного.

Я не отреагировала, когда позже он проскользнул внутрь. Фишер сел на стул у окна, лунный свет струился по его волосам, тени играли на руках и лице, пока он наблюдал за моей работой. Они с Лорретом тихо разговаривали, а я стучала молотом. Они оба были рядом, помогая мне отливать сталь для рукояти в виде головы волка. Фишер присвистнул, когда мы раскололи форму и он увидел, что вырезал Лоррет. Мы обменялись лишь несколькими словами. Когда я прикрепила широкое скошенное лезвие к рукояти и гарде, а затем обмотала рукоять блестящим черно-золотым шнуром, в воздухе повисло молчаливое напряжение.

Наконец все было готово.

Я чуть не рухнула на месте.

Меч был прекрасен. Несомненно. Помимо впечатляющего навершия в виде волчьей головы, его украшали лозы, обвивавшие рукоять и гарду, которые мне удалось выковать самостоятельно, без помощи Лоррета. По лезвию пробегала волна ряби, образовавшаяся благодаря тому, что металл охлаждали и нагревали бесчисленное количество раз. Последний час я потратила на то, чтобы выгравировать слова в самом центре клинка. Слова, которые, как я надеялась, послужат хорошим напутствием как для оружия, так и для воина, который будет его носить, и плохим – для тех, кто окажется на его острие.

Праведными руками – избавление от неправедных мертвецов.

– Невероятно, – выдохнул Фишер. Его глаза встретились с моими, в них отражалось изумление.

– Можно мне подержать его? – с надеждой спросил Лоррет.

– Давай.

Он поднял меч, в его глазах светилось благоговение. Необъяснимо, но у меня перехватило горло при виде того, как он держит оружие. Он потрогал острие, едва коснувшись кончиками пальцев, и с шипением отдернул руку.

– Боги, стоит только взглянуть на эту чертову штуку, и она режет. – Он сунул указательный палец в рот.

Впервые с тех пор, как мы покинули штаб, ртуть заговорила, и ее голос больше не дрожал. Это был один голос, сильный и четкий.

– Пришло время. Спой нашу песню.

Снаружи небо озарилось вспышками зеленого и розового света.

При виде невероятных переливов у меня перехватило дыхание.

– Что это?

– Полярное сияние, – тихо ответил Фишер. – Благословение.

– Святые угодники. – Лоррет опустился на колени в снег и уставился в небо, широко раскрыв рот. – Это… прекрасно. Полярное сияние не видели… уже…

– Более тысячи лет, – сказал Фишер. – Оно длится всю ночь. Я собирался сказать вам обоим, чтобы вы посмотрели, но у меня было предчувствие, что оно никуда не денется, пока вы не закончите.

Глаза Лоррета ярко сияли, когда он наблюдал, как зеленые отблески сменяются красными и розовыми, расходясь широкими волнами по горизонту. Воин еле сдерживал слезы, и, признаться, я и сама была близка к тому, чтобы заплакать. Я была истощена. Вымотана. Но у меня все еще хватало сил стоять и смотреть на небо, потому что я знала, что стала свидетелем чего-то редкого и удивительного.

Меч лежал на коленях Лоррета. Он положил руку на рукоять и, все еще пребывая в благоговении перед красотой, озаряющей небеса, начал петь.

Фишер, стоявший рядом со мной, вздрогнул. Мышцы на его челюсти напряглись. Он опустил голову, больше не обращая внимания на полярное сияние. Его глаза пристально изучали заснеженную землю под ногами, пока мощный голос Лоррета переходил от строфы к строфе.

Еще в таверне Лоррет говорил, что когда-то был посредственным бардом. Но сейчас никто не назвал бы его голос посредственным. Он был полон дыма и боли. Казалось, сам воздух плакал, когда темноволосый воин пел. Баллада то затихала, то взмывала ввысь, рассказывая трагическую историю о невероятных трудностях и героическом самопожертвовании, почти в каждой строке воздавая дань уважения Кингфишеру. Мужчина рядом со мной не пошевелил ни единым мускулом, но его это раздражало. Его ноздри раздувались, руки подрагивали, но песня продолжалась.

Когда песня достигла своей мучительной, горько-сладкой развязки, Лоррет тяжело дышал и в его глазах отражались звезды. Он наблюдал за танцем огней в небе.

– Это чертовски возмутительно, что он еще и петь умеет. – Кэррион проснулся и стоял справа от меня, сложив руки на груди и злобно глядя на Лоррета. – Это было мило. Мрачновато, но мило.

Фишер переступил с ноги на ногу, немного выпрямившись и подняв голову.

– Как думаешь, этого будет достаточно?

– Не знаю. Полагаю, нам нужно позвать Данию. – Я знала, что в какой-то момент ее придется привести в кузницу. После всего, что мы сделали, и всего, чего добились, я не была в восторге от перспективы, что она придет сюда и испортит этот особенный момент, но…

– Мы приняли решение.

Фишер выпрямился. Лоррет тоже. Неужели они оба только что услышали голос ртути? Фишер, должно быть, сумел сделать это благодаря ртути в своем теле, но Лоррет… не должен был слышать.

– Почему вы выглядите так, словно все разом обделались? – потребовал ответа Кэррион.

– Мы принимаем песню как подношение. Сделка состоялась. Согласие достигнуто.

– Но… ты сказала, что проверишь кровь того, кто будет владеть тобой! – Мое сердце замерло в груди. – Дания…

– Мы уже проверили, – нараспев произнесла ртуть, – первую каплю крови, пролитую на наш клинок.

– Но…

Лоррет вскочил на ноги. Он держал меч так, словно это была змея, собиравшаяся напасть на него.

– Черт. Я идиот! Прости меня! – закричал он. – Вот! Возьми! – Он протянул меч Фишеру, в глазах которого мелькнула искра восхищения.

– Ну уж нет, я к этой штуке не прикоснусь. На нем написано твое имя.

– Может, кто-нибудь объяснит мне, что, черт возьми, происходит? – Предельно вежливый тон Кэрриона сулил скорую расправу тем, кто ему немедленно не ответит.

– «Стоит только взглянуть на эту чертову штуку, и она режет», – прошептала я. Эти слова произнес Лоррет сразу после того, как провел пальцами по мечу и порезался о него. Он был первым, кто пролил кровь на только что выкованное оружие. И меч ее принял.

Лицо Лоррета стало пепельным.

– Я не хотел, – сказал он. – Клянусь, мне и кинжалов хватает. Я не хотел присваивать меч Дании!

– Мы не меч Дании, – прошипела ртуть. – Мы перекованы. Заново рождены в этом мире. Ты не владеешь нами, Лоррет Разрушитель Шпилей. Мы владеем тобой.

– Это будет весело, – сказал Фишер. Но ему было не до смеха.

Не смеялся и Лоррет.

– Дания сойдет с ума.

– Ей придется смириться. У нее нет выбора. Ты был членом «Лупо проэлия» без меча бога четыреста лет. Теперь настала ее очередь.

Сомнение сквозило в каждой черте Лоррета, но его ладонь все равно властно сомкнулась на рукояти меча. В его руке он выглядел правильно. Насколько я могла судить, это был его меч.

– Ты заслужил его, Лоррет. Ты вырезал волка для рукояти. Ты помогал отливать его. И именно твоя песня скрепила сделку с ртутью.

На лице Лоррета мелькнуло замешательство. Кингфишера и Кэрриона мои слова удивили не меньше.

– Моя песня? – спросил Лоррет. – Что значит – моя песня?

– Песня, которую ты только что спел. О Вратах Аджуна. О драконе, Омнамшакри. О том, как Фишер вонзил меч в горло дракона. Ничего… не напоминает?

Фишер, Лоррет и Кэррион смотрели на меня как на сумасшедшую.

– Я всегда хотел написать песню о Вратах Аджуна, но так и не собрался, – сказал Лоррет.

– Не смей! – прорычал Фишер. – Это в прошлом. Оставь его там, где ему место.

– Теперь она наша, – прошептала ртуть. – Наша песня. Наша песня.

На этот раз ее услышала только я.

– Так вот что ты имела в виду? Что ты заберешь ее, и она исчезнет? Что никто не вспомнит о ней?

– Теперь она наша, – повторила ртуть.

– Наша.

– Наша.

– Наша.

Было жаль, что мир лишился песни Лоррета, а память о ней исчезла. В какой-то мере она тронула меня. Она многое объясняла.

– А почему я до сих пор ее помню? – спросила я.

– Мы помним, поэтому алхимик помнит.

Хм… Я не знала, как к этому относиться. Быть единственным живым человеком, который помнит балладу, написанную Лорретом о Фишере, казалось мне святотатством. Сколько еще вещей я сохраню в памяти, чтобы создать все эти реликвии? Я знала, что на горизонте маячат новые сделки. Тысячи. Мелкие сделки, которые нужно будет заключить. Как, черт возьми, я пройду через это и не вляпаюсь в какое-то дерьмо? От одной мысли меня прошиб холодный пот. Я отбросила опасения, решив подумать о них позже.

– Итак? Ты позволишь этому мечу направлять магию? – спросила я.

Я ждала ответа от ртути. Технически не имело значения, что меч не способен направлять магию. Я сделала эту чертову штуку, что впечатлило даже меня, и шансы на то, что мне удастся уговорить ртуть соединиться с кольцами и стать реликвиями, были достаточно высокими. Если бы мне это удалось, я бы выполнила условия сделки с Фишером. Но оставался еще вопрос гордости. Я хотела знать, чего я способна достичь здесь, работая с таким увлекательным, неподатливым материалом. Я бы не смогла жить дальше, не зная этого…

– Возьми меня обеими руками и дай мне имя, Лоррет Разрушитель Шпилей, – сказала ртуть.

Лоррет выглядел несколько озадаченным.

– Я? – произнес он вслух.

– Это твоя привилегия.

Воин в замешательстве посмотрел на меня. Очевидно, кузнец, выковавший клинок, имел право дать ему имя как в Зилварене, так и в Ивелии. Лоррет выглядел виноватым. Я же не испытывала никаких сомнений. Без Лоррета меч не был бы цельным и завершенным.

– Давай, – сказала я. – Ты слышал ее. Дай ему имя.

На лице воина отразилась решимость. Он все еще колебался, но, сжав обе ладони на рукояти, поднял клинок над головой и произнес ясным, громким голосом:

– Я нарекаю тебя Авизиет. Неспетая песня. Заря искупления. – В тот миг, когда он закончил говорить, по лезвию меча пробежало голубое пламя, высекая на металле руны рядом с напутствием, которое я выгравировала. А затем из Авизиета вырвался яркий белый свет. Ослепительный и мощный, он взметнулся прямо в небо – столб энергии, превративший ночь в день. Даже земля под нашими ногами задрожала.

Фишер издал удивленный возглас, его лицо озарилось радостью, когда он пораженно смотрел на луч света, устремившийся в небо.

– «Дыхание ангела», брат! – прокричал он. – Гребаное «дыхание ангела»!