Я проснулась от крика. Звук был полон чистого ужаса – так кричит человек перед тем, как его убивают. Я вскочила с кровати и налетела на какую-то мебель, сильно ударив большой палец на ноге.

– Черт! Черт, черт, черт! – Эта спальня была мне незнакома. Когда я вошла в нее, здесь царила кромешная тьма. Я смогла найти кровать только на ощупь, пошарив в темноте. Одни боги знали, какие препятствия находились между мной и дверью. Одни боги знали, где была сама дверь. Крик стал громче. В конце концов я нащупала дверную ручку и чуть не споткнулась о тяжело дышащего Оникса, который пулей выскочил в коридор. Я бросилась за ним.

– Хватит! Нет. Я сказал «нет»! Прекрати! – кричал Фишер.

Не раздумывая, я распахнула дверь второй спальни и ворвалась внутрь. Шторы здесь не были задернуты, и лунный свет лился в окна, окрашивая все вокруг сияющим серебром. Фишер лежал в центре кровати, которая была слишком мала для его тела, прямо поверх одеяла, на нем были только штаны, он дрожал, по его коже струился пот. Сначала я подумала, что ему снится кошмар, но потом увидела, что его глаза открыты и устремлены в потолок. Он моргнул, и из уголка глаза скатилась слеза, пробежав по виску и скрывшись в волосах.

– Фишер?

Он вздрогнул, услышав мой голос. Руки сжались в кулаки, скомкав простыни.

– Уходи, – сказал Фишер срывающимся голосом. Он наблюдал за мной краем глаза, его голова на подушке не двигалась.

– Что случилось? Ты…

– Уходи!

– Я не могу просто уйти. С тобой что-то не так.

– Со мной все будет в порядке. Я… – По его лицу пронеслась волна боли, глаза закатились. Он стиснул зубы и выкрикнул злобное проклятие на языке древних фей. – Черт! Прекрати! Прекрати, прекрати, прекрати, – повторял он как мантру. – Пожалуйста. Прекрати… – Приступ, судорога, что бы это ни было, причиняющее ему столько страданий, стало утихать. С сердцем, колотящимся в горле, я наблюдала, как его тело расслабилось и опустилось обратно на матрас. Как только его спина выровнялась на кровати, дрожь возобновилась.

Я приняла решение и сказала:

– Пойду найду кого-нибудь. Тебе плохо.

– Нет! Нет. – Фишер попытался сглотнуть, но это оказалось слишком болезненным, поэтому он просто прочистил горло. – Это скоро закончится, – выпалил он.

– Как скоро?

– Через… час. Может, два. Я… буду в порядке.

– Фишер, нет! Тебе нужна помощь. Я должна найти целителя.

– Просто… пожалуйста. Принеси мне воды. Это поможет. А потом… возвращайся обратно в постель. Поспи немного…

Да. Конечно. Поспи. Когда он в соседней комнате страдает от боли и кричит во всю мощь своих легких. Этому не бывать. Чертов упрямец.

– Сейчас вернусь, – сказала я. Все свечи давным-давно потухли, а я не обладала магией, которая могла бы просто вызвать пламя по моему желанию, поэтому отправилась на поиски в темноте. В гостиной я распахнула шторы и возблагодарила богов за то, что луна осветила мебель и все остальные препятствия на моем пути к кухне.

В одном из шкафов я нашла пыльный стакан, наполнила его из кувшина, стоявшего на буфете, и вернулась к Фишеру так быстро, как только могла. В мое отсутствие Оникс запрыгнул на кровать и прижался к боку мужчины, положив голову Фишеру на живот. Когда я вошла в комнату, он заскулил, переводя взгляд с меня на Фишера, словно пытался мне что-то сказать.

– Ты можешь поднять голову? – спросила я.

– Нет. Я вообще… не могу пошевелиться. – Фишер закрыл глаза и крепко зажмурился.

– Хорошо. Тогда я помогу.

– Просто… поставь его на тумбочку. Я… выпью позже. – Каждое слово давалось ему с трудом. Его тело было так напряжено, что казалось, сухожилия на шее и руках вот-вот лопнут.

– Я не оставлю тебя здесь в таком состоянии, идиот. – Я забралась на кровать и приподняла его голову. Мне потребовалось немало усилий, чтобы просунуть руки под его плечи и приподнять торс настолько, чтобы я могла пристроиться сзади, но я справилась. Прислонившись спиной к изголовью, я позволила ему прижаться ко мне так, что его голова оказалась у меня на животе, а мои ноги – по обе стороны от его тела. Он не протестовал, когда я поднесла стакан к его губам и осторожно влила в рот немного воды. Прошло довольно много времени, но, конечно, он осушил весь стакан.

– Теперь можешь идти. Думаю, это… проходит.

Он нес полную чушь. Если судить по его дрожи, то следующий приступ только начинался.

– Я никуда не уйду.

Его волосы липли к вискам мокрыми темными прядями. Глаза Фишера встретились с моими, и мое сердце пропустило два удара, когда я увидела ртуть в его правом глазу. Она пульсировала, закрывая почти всю радужку, оставляя лишь маленький полумесяц зеленого цвета.

– Я заставлю тебя уйти, если… если придется, – выдавил он из себя.

Заставит меня? О, он мог бы заставить, не так ли? Гребаный мудак. Я пыталась помочь ему, а он хотел оттолкнуть. Даже беспомощный, теряющий сознание от боли, он умудрялся бесить меня. Четко, чтобы он понял раз и навсегда, я произнесла:

– Если ты используешь клятву, которой добился обманом, чтобы заставить меня покинуть эту комнату прямо сейчас, я никогда тебя не прощу. Я найду способ сделать твою жизнь абсолютно невыносимой. И вообще, раз уж мы так мило беседуем, ты больше никогда не будешь принуждать меня что-либо делать против моей воли. Ты меня слышишь? Ты понимаешь?

– Мне не нужно…

– Я не шучу, Фишер. Если ты испытываешь ко мне какое-то уважение, если я тебе хоть немного, хоть чуточку, небезразлична, ты никогда, никогда больше не будешь принуждать меня. Ты понимаешь?

Он облизнул губы, прожигая меня взглядом. Несмотря на то что он видел меня перевернутой, ярость на моем лице ему, похоже, разглядеть удалось, потому что его веки сомкнулись, и он слабо кивнул.

– Я… понимаю.

– Отлично. А теперь перестань прогонять меня. Я остаюсь.

Снова кивок.

– Хорошо.

Следующие четыре часа – не один, не два, четыре – были тяжелыми. Оникс прятал нос в простынях, когда очередная волна боли и исступления накрывала Фишера. Я держала его изо всех сил, когда его тело сводило судорогой и он выгибался на кровати, но это, кажется, не помогало, и я позволяла ему напрягаться и дрожать. Цепочка на шее Фишера прилипла к коже, кулон со скрещенными и обвитыми лозами мечами покоился во впадине горла, мокрый от пота, а я смотрела на эту проклятую штуковину, недоумевая, какого черта она не работает как должна. Все дело было в ртути – в этом у меня не было никаких сомнений. Даже если бы я не заметила, как сильно она растеклась по радужке Фишера, то догадалась бы об этом по словам, которые постоянно звучали в глубине моего сознания.

– Аннорат мор!

– Аннорат мор!

– Аннорат мор! —

гремело в моих ушах.

Как мрачное предзнаменование.

В самые темные часы ночи, когда луну, должно быть, закрыли тучи, а в комнате сгустились тени, Фишер ненадолго затих.

– Расскажи что-нибудь. Отвлеки меня. Иногда бывает легче, когда… я думаю о другом.

Я провела руками по его плечам, поглаживая большими пальцами его напряженные мышцы, как делала весь последний час. Я не удивилась, когда чернила на его коже подобрались ближе к тем местам, где наши тела соприкасались. Я смотрела, как они ползут по моим пальцам, образуют странные фигуры, превращаются в руны и тонкие узоры по мере того, как продвигаются вверх. Была большая вероятность, что утром они никуда не денутся, но сейчас мне было все равно.

– О чем тебе рассказать? – спросила я.

– О чем угодно. Расскажи о своей жизни… до всего этого.

Я немного посидела, размышляя над его просьбой. Я не знала, с чего начать. Было много того, чем я не хотела делиться. О многом не хотелось вспоминать. Опасные уголки моей памяти, в которые я опасалась заглядывать.

Голова Фишера сдвинулась на моем животе.

– Почему ты так хмуришься? – спросил он. Я опустила взгляд и обнаружила, что это он хмуро смотрит на меня. По его лбу больше не катился пот. Дрожь, казалось, тоже немного утихла. Ему стало легче.

– Я не знаю. У меня очень мало светлых и счастливых воспоминаний о Зилварене. – Последние несколько часов я много раз прикасалась к коже Фишера, поэтому, даже не задумываясь, провела пальцем по его лбу, по виску, убирая мокрые волосы с лица. Он закрыл глаза, его ресницы были тонкими и изящными, как мазки черной туши на бледной коже.

– Я не хочу светлое и счастливое, – хрипло прошептал он. – Я хочу настоящее.

Эти слова легли тяжелым грузом. Такие слова от мужчины, отказывающегося отвечать на мои вопросы о себе, вполне могли заставить закричать от ярости. Но мои подозрения, что Фишер связан каким-то словом или магией и действительно не может ответить, в какой-то момент укрепились и превратились в уверенность. И тем не менее. Он лежал в моих объятиях, беспомощный и уязвимый во всех смыслах этого слова. Обнаженный. Я тоже могла немного побыть уязвимой.

– Мой отец умер, когда мне было два года. Я его даже не помню. Моя мать была на четвертом месяце беременности Хейденом, когда это случилось. Песчаная дюна обрушилась на торговый форпост на Стеклянных равнинах. Его либо раздавило, либо он задохнулся насмерть, одно из двух. И когда мы потеряли источник дохода, мать стала проституткой, – прямо сказала я. В Зилварене это не было секретом. Все знали Айрис Фейн – либо потому, что пользовались ее услугами, либо потому, что другие женщины в нашем округе целыми днями громко жаловались, что среди них живет распутница. – Она продавала свое тело в основном за еду и воду, но и деньги тоже брала. Ее клиентами в основном были гвардейцы. Люди Мадры. Пять дней в неделю она работала в одном месте рядом с рынком. В «Доме Калы». Там имелась своя охрана, так что женщины по большей части были в безопасности. Один крик из спальни – и пять здоровенных громил выбивали дверь и вытряхивали все дерьмо из того, кто доставлял неприятности. Но иногда она работала и дома. Чтобы сводить концы с концами. Я наблюдала через щель в двери ее спальни, когда приходили гвардейцы, величественные и гордые, облаченные в золотые доспехи.

– Мужчина, у которого я когда-то училась. Элрой. Он любил ее. Она была красивой и полной… огня. Время от времени он приходил в дом и что-то чинил. Но никогда не домогался ее. Он был не таким. Сколько раз он ухаживал за ней, когда какой-нибудь гвардеец избивал ее в нашем доме… – Я покачала головой, рассеянно накручивая на палец прядь влажных волос Фишера.

– Она не хотела, чтобы я пошла по ее стопам, поэтому заставила его пообещать, что, как только я стану достаточно взрослой, он возьмет меня работать в кузницу. Мне было десять, когда я впервые вошла в его мастерскую. А моя мать? К тому времени она уже занималась контрабандой. Все началось с кусков металлолома. То, что можно было переплавить в оружие. Поначалу Элрой с удовольствием помогал ей. Делал кинжалы. Небольшие ножи. Мама раздавала их своим подругам в «Доме Калы», чтобы они могли защитить себя, когда работали дома. Но потом она стала приносить мечи и щиты. То, за что могли убить, если бы поймали.

Мне было тяжело вспоминать, как в нашу дверь стучали посреди ночи, когда мама работала в «Доме Калы». Мужчины в масках впихивали мне в руки тяжелые мешки, а потом растворялись в темноте. Но я заставила себя это сделать.

– Вскоре после этого она поручила мне относить эти предметы из нашего дома в кузницу. Гвардейцы не обращали особого внимания на тощего ребенка, спешащего на работу. Шли годы, и она начала знакомить меня с разными мужчинами…

У Фишера перехватило дыхание. Он постепенно расслаблялся, но теперь снова напрягся, его ноздри раздувались. Он не произнес ни слова, но я знала, о чем он подумал.

– Не для этого. Они никогда не прикасались ко мне. Они показывали входы в туннели. Те, что вели к подземным резервуарам, где Мадра хранила воду. Резервуаров было достаточно, чтобы обеспечить водой весь город, а то и несколько. Гости матери учили меня открывать баки и незаметно откачивать немного воды. Взламывать замки и карабкаться по стенам. Я научилась сражаться на кинжалах и метать их. Повстанец мог жить в доме, спрятавшись на чердаке, неделю или месяц. Иногда и два. Потом гость уходил и появлялся кто-то новый. Хейден ничего об этом не знал. Он был слишком мал, чтобы понимать большую часть происходящего, и не умел держать язык за зубами. Поэтому я научилась драться и воровать, а также стала приглядывать за братом, ведь матери никогда не было дома. И так продолжалось долгое время. Я проводила дни в кузнице. После заботилась о Хейдене. Готовила ему. Поддерживала чистоту в доме. А когда он ложился спать, я отправлялась воровать то, что нам было необходимо для жизни.

– Когда ты спала? – Фишер уже не боролся с болью. Казалось, теперь он старался не заснуть.

– На самом деле, я почти не спала. Я дремала, когда могла, и… не знаю. Просто продолжала двигаться.

– Звучит дерьмово.

– Так и было. И стало еще хуже. Моя мать начала злиться. Ей надоело, что мужчины, считавшие себя намного лучше ее, обращались с ней как с дерьмом и унижали ее достоинство. Она прекратила обслуживать гвардейцев. Это не понравилось некоторым из ее постоянных клиентов – тем, кто приходил домой. Однажды утром, шесть лет назад, она вышла из дома и направилась к «Дому Калы», но забыла свою порцию воды. Она оставила полную бутылку на кухонном столе, не выпив из нее ни глотка. Я поняла, что она останется без воды на целый день, поэтому схватила бутыль и побежала догонять. Я нашла мать на площади, уже стоящую на коленях. Гвардеец, которого она выгнала из дома накануне вечером, возвышался над ней, чертовски довольный собой, а другие обыскивали ее сумки. Они нашли у нее два ножа. Крошечные, бесполезные вещицы. Лезвия едва достигали трех дюймов в длину, но это не имело значения.

– Потому что наказание за ношение оружия в Третьем округе – смерть, – прошептал Фишер.

– Я видела, как они перерезали ей горло, – сказала я. – Никакого ареста. Никакого суда. Им нравилось выносить приговоры на месте. Экономия времени и сил, полагаю. Она умерла, уткнувшись лицом в песок, на палящей жаре, а пятеро мужчин мочились на ее волосы и спину. А потом они бросили ее там. Я подбежала к ней, как только они ушли. Перевернула. Потрясла. – Я пожала плечами. – Но она уже ушла. Я не могла нести ее сама, поэтому мне пришлось бежать за Элроем. Когда мы вернулись на площадь, наши соседи были там, стояли над ней и плевали ей в лицо. Элрой вырубил одного мужчину, который пытался сорвать с нее одежду.

В чем проблема? Она была грязной, зараженной болезнями шлюхой. Ей было плевать на то, что весь мир видит ее сиськи. Может, я, блядь, заплачу ей? Он бросил потертый пенни на живот моей матери, а затем пнул ее ногой по ребрам. Тогда Элрой разбил ему лицо. Но я не стала рассказывать об этом Фишеру. Некоторые воспоминания можно выразить словами, даже если это больно. А некоторые – нельзя. Я бы никогда не повторила слова, сказанные тем человеком о моей матери.

– Мы сожгли ее тело на следующее утро в дюнах, в миле от Стеклянных равнин. Воздух был таким горячим, что обжигал ноздри. Хейден потерял сознание, и Элрою пришлось нести его домой, а я осталась и смотрела на погребальный костер моей матери, пока она не превратилась в пепел, унесенный ветром. Когда я наконец вернулась, то обнаружила, что наш дом заколочен, дверь и окна забиты досками. На каменной стене был нарисован большой черный крест. Наш дом первым закрыли на карантин. За ним последовали другие. Через неделю Мадра приказала изолировать весь округ. Стало нельзя ни войти, ни выйти. Было сказано, что у нас началась эпидемия.

Те дни превратились в далекий, туманный кошмар, который преследовал меня и во сне, и наяву. Горе Хейдена очень быстро переросло в гнев. Он винил нашу мать в потере дома. Друзья наконец просветили его, что в «Доме Калы» мать была не официанткой. Некоторые рассказали, что их собственные отцы трахали Айрис Фейн за кувшин дешевого пива. Хейден бунтовал практически всеми способами, которые только мог придумать, а когда закончил, занялся азартными играми.

– Ты осталась с Элроем? – спросил Фишер. Он потер лоб, массируя место между бровями, и я поняла, что он уже может двигаться. Но он не поменял положения, продолжая полулежать на мне. Когда он опустил руку, она устроилась на моем бедре. Удобно. Привычно.

– Нет. Если бы он взял нас к себе, гвардейцы могли догадаться, что это он выковал те кинжалы, которые нашли у моей матери. Я не хотела подвергать его опасности, поэтому мы с Хейденом скитались. Мы находили чердаки для ночлега. В основном над тавернами, где небольшой шум ночью был незаметен. Я тайком пробиралась в кузницу, чтобы никто не знал, что я там работаю. Навыки, которые я приобрела благодаря повстанцам, друзьям матери, в итоге помогли нам выжить. Мы справились.

Я о многом умолчала. О мучительных ночах, наполненных спорами. Ночах, проведенных на жестком полу в изнуряющей жаре, когда ничто не могло спасти нас от сияния Близнецов за окнами. О постоянном голоде и жажде, которую никогда не удавалось утолить. Выживание – так можно было назвать нашу жизнь после того, как тот ублюдок перерезал горло матери.

Наконец Фишер перевернулся и лег головой на подушку.

– Иди сюда, – сказал он.

– Что?

– Не заставляй тащить тебя. – В его голосе слышались усталые, но в то же время игривые нотки.

Он хотел, чтобы я легла рядом с ним. Черт. Честно говоря, я решила разобраться с этим утром, потому что на меня навалилась невыносимая усталость. Я опустилась на кровать и впервые за несколько часов попыталась распрямить онемевшие ноги. Я постаралась устроиться так, чтобы ни одна часть моего тела не касалась Фишера, но он издал недовольный звук и обнял меня. Положив руку на живот, он притянул меня к себе так, что моя спина оказалась прижата к его груди. От его тела исходило божественное тепло. Я чувствовала, как бьется его сердце у меня за спиной – медленно и ровно, в такт его дыханию. Где-то в изножье маленькой кровати Оникс тихонько вздохнул и глубже зарылся в одеяла.

Это было… ново.

Иначе.

Фишер просунул пальцы под край рубашки и прижал ладонь к моей коже. Это движение не было сексуальным. Просто контакт между двумя существами. Успокаивающий. Доверительный. Связывающий.

– Мою мать тоже убили, – хрипло прошептал он. – У нас общая боль, малышка Оша.

Я хотела спросить, что он имеет в виду, но он уже заснул.