Я уже встала, приняла ванну, оделась и была готова к разборкам, когда на следующее утро в спальне появились темные врата. Только Фишер не вышел из колышущихся теней. Я подождала минуту, потом еще одну, с раздражением осознав, что он не придет за мной и рассчитывает, что я сама совершу переход.

Ублюдок.

Вопреки всему, прошлой ночью мне удалось заснуть. Я проснулась в неуверенно приподнятом настроении, но все изменилось, как только я увидела в зеркале в полный рост у медной ванны свое обнаженное тело. Теперь Фишеру предстояло кое-что объяснить.

Меня совсем не тошнило, когда я прошла через врата и оказалась в морозном, ярком зимнем утре военного лагеря. Воины торопились по своим делам, некоторые стояли у входа в торговую лавку, другие деловито спешили через грязную площадь. Фишер стоял в десяти футах от темных врат, прислонившись к деревянному столбу, засунув руки в карманы и склонив голову. Как только я появилась, он оттолкнулся от столба и быстрым шагом направился прочь.

– Эй! – Я поспешила следом за ним. – Эй, придурок! Какого черта? Вернись.

Он не остановился. Даже шага не замедлил. Я побежала, мое дыхание заклубилось паром, когда я с ним поравнялась.

– Может, объяснишь, что это за хрень? – прорычала я, оттягивая воротник рубашки.

В глазах Фишера мелькнула досада, но он быстро отвел взгляд.

– Не волнуйся. Это исчезнет. Возможно, – сказал он ровным тоном.

О, так он знал, из-за чего я злюсь? Боги, да он был тот еще тип.

– Я не просила татуировку, Фишер, – прошипела я. – Я определенно не просила, чтобы птица появилась прямо над моей гребаной грудью. Ты должен забрать ее обратно.

Его взгляд был устремлен прямо перед собой.

– Я не могу.

– Чушь собачья, наверняка можешь. Она появилась из-за чернил на твоем теле. Ты прикоснулся ко мне. Они стекли с твоей кожи на мою. Так что, блядь, я не знаю, пожми мне руку или что-то в этом роде и забери ее обратно!

– Я не буду пожимать тебе руку, – отрезал он.

– Тогда что, черт возьми, я должна с этим делать?

Фишер выглядел так, словно с трудом сдерживался, чтобы не закатить глаза.

– Это татуировка, Оша. Она тебя не убьет. Просто забудь о ней.

– Я не хочу! У меня есть планы на собственные татуировки, знаешь ли. Когда я захочу, то добровольно пойду и сделаю их. А эта – прямо посередине моей гребаной груди!

– Даже не знаю, что тебе ответить, – прорычал он. – Не стесняйся, пусть кто-нибудь перекроет ее, если она тебя так сильно расстраивает.

Я остановилась, глядя, как он уходит.

– А это можно сделать?

– Я бы не стал утруждаться… – Он прочистил горло. – Конечно, можно. В лагере полно скучающих воинов с иглой и чернилами.

– Ладно. Тогда ладно. Я набью сверху что-то другое. Послушай, не мог бы ты остановиться на секунду, пожалуйста! Куда ты меня ведешь?

– К лагерному лекарю, – процедил он. – Тебе нужно кое-что принять.

– Что значит – мне нужно кое-что принять?

– Из-за прошлой ночи. Потому что дети между феями и людьми, может, и необычайно редки, но все равно случаются, и…

Я разразилась смехом.

Фишер замер на месте, его глаза расширились.

– Я не утверждаю, что всегда понимаю тебя, но почему тебя забавляет это? – поинтересовался он.

– Я не могу иметь детей, Фишер. Меня очистили, когда мне было четырнадцать.

Я ожидала увидеть на его лице облегчение. Но вместо этого он побледнел.

– Что, черт возьми, ты только что сказала?

Я перестала смеяться.

– Меня лишили возможности иметь детей. Когда мне было четырнадцать. Они делают это примерно с семьюдесятью процентами девочек в моем округе.

Он подошел и встал очень близко, голова склонилась над моей, ноздри подрагивали.

– Что значит… очистили?

– Я имею в виду… стерилизовали, – прошептала я. Я полагала, что он знал об этом прошлой ночью. В противном случае я бы ожидала, что он хотя бы упомянет о контрацепции. Но, судя по его шокированному виду, он не имел ни малейшего понятия. – Третий округ – самый бедный, – пояснила я. – Советники Мадры по здравоохранению решили, что нам не следует размножаться, потому что мы не сможем себя прокормить. Эта политика действует уже более ста лет. Семь из каждых десяти младенцев женского пола получают метку, когда их регистрируют в округе. – Я показала ему маленький черный крестик, вытатуированный за моим левым ухом. Метка означала, что мне запрещено иметь детей.

Фишер застыл с каменным лицом. Его глаза стали пустыми.

– Что? Я полагала, ты сочтешь это хорошей новостью.

Стиснув челюсти, он отвернулся, рассматривая горизонт в поисках бог знает чего. Может, он что-то услышал? Какую-то далекую опасность, которую не уловил мой слабый человеческий слух?

– Фишер. Эй! Что случилось?

Когда он снова повернулся ко мне, его глаза были почти полностью черными, зрачки неестественно расширились.

– Ничего. Совсем ничего. Найди кузницу и приступай к работе. Там уже все подготовлено. Расскажешь о результатах во время обеда.

Он умчался прочь, ни разу не оглянувшись.

* * *

Найди кузницу. Ха. Легче сказать, чем сделать. Мне потребовалось тридцать минут, чтобы обнаружить свое новое рабочее место, и к тому моменту я уже вспотела, запыхалась и была готова кого-нибудь поколотить. Фишер забыл упомянуть, что кузница находилась на полпути вверх по склону небольшой горы за военным лагерем, и тропинка, которая вела к ней, была настолько крутой, что местами мне пришлось карабкаться по камням, используя руки.

Когда я добралась, в печи, слава богам, уже потрескивал и шипел огонь, а все мои инструменты из Калиша были разложены на деревянном верстаке. Помещение представляло собой не более чем сарай, но я была благодарна и за это. Отсюда, с высоты, открывался отличный вид на весь лагерь. И здесь было тихо. Я была одна. Покой и уединение дадут мне время подумать. Я принялась за работу.

Кингфишер снова спрятал крошечное количество ртути, с которым мне предстояло работать. Я осмотрела всю кузницу, порылась в гниющих деревянных ящиках, полных медных монет, в шкафах и на полках, но ртути нигде не было. Проверив все дважды, я остановилась у верстака, пытаясь усмирить нарастающий гнев, и прислушалась. Голос ртути был едва слышным шепотом. Тихим и далеким. Я чуть было не приняла его за дуновение ветерка. Но нет. Наклонив голову и закрыв глаза, я наконец определила, откуда он доносится, – с востока. Ртуть находилась за пределами кузницы. Выше на горе.

– Вот черт, – пробормотала я, тяжело взбираясь по крутому склону. Чтобы сделать шаг вверх, мне приходилось трижды соскальзывать вниз. Подошвы ботинок почти стерлись, а за ночь выпало столько свежего снега, что земля стала предательски скользкой. Я дважды больно шлепнулась на колени и съехала вниз на заднице, прежде чем добралась до небольшого каменистого плато в сотне футов над кузницей.

А там меня ждал Кэррион. Он сидел у входа в пещеру, с удовольствием грелся у костра, подбрасывая в него сучья, и читал книгу.

– Знаешь ли ты, что ивелийский двор – самый молодой из всех? Младше остальных на целую тысячу лет. Между двумя братьями произошел раскол, и они разделились, чтобы создать свои собственные дворы.

Сложив руки на груди, я встала между ним и костром.

– Не отойдешь? Ты загораживаешь мне свет, – проворчал он.

– Как ты можешь так спокойно ко всему этому относиться? – возмутилась я. – С тех пор как мы здесь оказались, ты просто принял все как данность. Ты не знал о существовании фей! И вдруг повсюду появляются огромные воины с заостренными ушами и клыками, и ты просто такой – да, конечно-конечно, феи существуют. Конечно, есть другие миры. Конечно, есть магия, и вампиры, и всевозможные ужасающие, страшные существа, которые хотят меня убить. Все это вполне разумно!

Кэррион опустил книгу, раздраженно фыркнув.

– И кто сказал, что я не знал о феях?

– Что?!

– Я знал о феях, Саэрис. Бабушка рассказывала мне.

– Да ладно. Серьезно? То, что тебе в детстве рассказывали сказки, – это одно. Но никто из нас никогда не верил в эти истории.

– Я верил, – совершенно серьезно сказал Кэррион. Он снова опустил взгляд в книгу. – Ты же знакома с моей бабушкой. Разве она производит впечатление женщины, которая в свободное время стала бы пересказывать фантазии и выдумки?

Если подумать, в его словах был резон. Грация Свифт казалась мне одной из самых прямолинейных и серьезных женщин, с которыми я когда-либо общалась. Даже более прямолинейной, чем Элрой. Она была инженером и отвечала за то, чтобы новые здания в Третьем округе строились на прочном фундаменте. Если в детстве она и читала Кэрриону книги, я бы поставила на то, что это были математические труды, посвященные расчетам устойчивости склонов, а не фантастические истории о вымышленных существах.

– У нее есть такая книга, – сказал он, поднимая книгу, как будто это и была та самая. – В ней много картинок. Иллюстраций. Текст местами выцвел, но Грация знает эту чертову книгу от корки до корки, так что это не имело значения. Осмелюсь сказать, что я тоже выучил ее наизусть. «Волшебные создания Гиларийских гор» – так она называется. На первой странице есть напутствие. В нем говорится: «Никогда не забывай. Чудовища лучше всего чувствуют себя в темноте. Запомни все, что ты здесь прочел. Готовься к войне!!» – Кэррион поднял вверх указательный и средний пальцы. – Два восклицательных знака. Свифты всегда были очень серьезными людьми. Бабушка расценила избыточную пунктуацию как знак, что ситуация действительно будет очень тяжелой, если эти гиларийские создания когда-нибудь дадут о себе знать. Мне не разрешали есть десерт, пока я не перечислю хотя бы семь признаков грифона или не объясню в мельчайших подробностях, как убить опытного воина фей, облаченного в доспехи.

Что ж, это было неожиданно. Откуда, черт возьми, в Зилварене взялась книга о феях? Мадра давным-давно сожгла всю литературу, в которой упоминались феи или магия. Удивительно, но Кэрриона как будто растили в уверенности, что однажды с ним произойдет нечто подобное. Впрочем, сейчас у меня не было времени размышлять об этом.

– Фишер оставил тебя здесь дожидаться меня? – спросила я.

– Можно и так сказать, – ответил Кэррион. – Я крепко спал в своей палатке. И тут появился он, черная туча с дерьмовым настроением, и стал рычать, чтобы я вставал. Солнце еще даже не взошло, а он продолжал ворчать, что я лентяй. Он назвал меня пустой тратой кислорода. Что это вообще значит?

Я проигнорировала его, протягивая руку.

– Мне это нужно. То, что он тебе дал.

Кэррион скорчил кислую мину и полез в карман. Он вытащил ту самую маленькую деревянную шкатулку, в которую Кингфишер в прошлый раз спрятал ртуть, и бросил мне.

– Наш великодушный похититель настоятельно рекомендовал мне не открывать ее. Я бы поступил наоборот просто из принципа, как только он ушел, но у меня закололо руку, стоило взять шкатулку. Так что я решил, быть может, на этот раз стоит и послушаться.

Что бы случилось с Кэррионом, если бы он открыл шкатулку? Ртуть была в инертном состоянии, твердая и спящая, но оставался шанс, что он мог случайно активировать ее. Почему нет? Если я смогла это сделать, значит, не исключено, что и ему удалось бы. Я понятия не имела, почему родилась с даром управлять ртутью. Возможно, тот же дар пока еще не проявился у Кэрриона? Ведь его руку покалывало, когда он держал шкатулку. Возможно, это что-то значило.

– Чем ты занят прямо сейчас? – спросила я.

– Кроме того, что ворошу палкой огонь и читаю книгу? – спросил он, снова взяв ее в руки. – Ничем. Почему ты спрашиваешь?

– Хочешь поджечь что-нибудь гораздо более интересное?

Он с размаху захлопнул книгу.

– Конечно, да!

* * *

• Порошок магния, соль мелкого помола, дистиллированная вода.

• Висмут, медь, сурьма.

• Медный купорос, мел, свинец.

Результат: реакции нет.

Еще три эксперимента, и еще три неудачи. Мало того что я никогда раньше даже не слышала о сурьме, не говоря уже о работе с ней, оказалось, что мелкий белый порошок – сильнейший раздражитель кожи. Он вспыхнул в ту же секунду, как коснулся ртути, а выделяемые им пары вызвали такую тошноту, что мы с Кэррионом выбежали из мастерской и нас вывернуло на снег.

К середине дня мы пришли в себя и набрались храбрости, чтобы рискнуть пообедать. Кэррион спустился в лагерь, пока я занималась очисткой, и вернулся как раз в тот момент, когда пошел снег, с кучей закусок и кувшином воды.

Мы сидели снаружи и ели. Холодную мясную нарезку. Кусочки сыра. Орехи из небольшой емкости. Хлеб и горсть крошечных соленых рыбок, которые оказались очень вкусными.

– Усердно трудитесь?

Я чуть не подавилась, когда Кингфишер вышел из кузницы, подкравшись к нам сзади. Как только я увидела его, в моей голове всплыли предательские образы прошлой ночи – ощущение его рук и губ на моем теле, миллион греховных вещей, которые он делал своим языком. Он взглянул на меня, потом прищурился и перевел взгляд на лагерь, словно тоже вспоминал меня в разных сомнительных позах. Потом я заметила его разбитую губу, намечающийся синяк на скуле и тот факт, что его рубашка забрызгана красной кровью, а не черной, и мои мысли понеслись в другом направлении.

– Что с тобой случилось? Почему у тебя кровь?

– Тренировка, – отрывисто бросил он. – Не меняй тему. Почему ты не работаешь?

Внезапно меня перестало волновать, что он ранен. На самом деле, мне даже самой захотелось причинить ему боль.

– Поскольку мы не рабы, мы сделали перерыв, чтобы поесть. Смотри, две тарелки и все такое, – сказала я, показывая ему, что на самом деле ем сама, а не делю еду с Кэррионом. Не думаю, что это улучшило его настроение. – И вообще, – сказала я. – Сегодня я уже сделала все, что могла.

– И что-нибудь получилось?

Я выгнула бровь.

– А ты как думаешь?

Он ничего не ответил.

– У меня есть вопрос, – сказала я. – Еще в Калише ты спрятал от меня ртуть в той маленькой шкатулке на полке. Сегодня ты отдал ее Кэрриону и заставил его ждать меня на середине проклятой богами горы. Почему ты продолжаешь прятать ее? Почему не можешь просто оставить на видном месте? Ну, знаешь, чтобы ее легко было найти? Может быть, если бы я не тратила столько времени на поиски, то успела бы провести больше опытов.

Под глазами Фишера залегли тени. Он выглядел усталым.

– Прости, что я сделал этот день немного интереснее. Тебе полезно совершенствоваться в поиске ртути. Никогда не знаешь, когда может понадобиться навык находить крошечное количество на больших расстояниях.

– Это раздражает.

– Ну, теперь ты ее нашла. Планируешь еще эксперименты во второй половине дня?

Я раздраженно ответила:

– Нет. Мне нужно очистить серебро.

Фишер с сомнением посмотрел на Кэрриона.

– Ты что-нибудь знаешь об очистке серебра?

– Ни черта, – ответил он. – Я больше по логистике.

– Что это значит?

– Я очень хорош в перемещении вещей из одного места в другое.

– Для этого у нас полно других ослов. Иди и найди себе какое-нибудь полезное занятие, – резко произнес Фишер.

– Он помогал мне! – Я встала, отряхивая руку о штаны и передавая небольшую миску с орехами Кэрриону, который взял ее и бросил орешек в рот, язвительно улыбнувшись Кингфишеру. Тот никак не отреагировал. Не лично, во всяком случае. Над костром, который мы развели, чтобы согреться во время еды, взметнулась волна черного дыма и ударила Кэрриона прямо в грудь. Несильно. Это был всего лишь резкий порыв ветра, но его хватило, чтобы миска с орехами выпала из рук Свифта, и ее содержимое рассыпалось по земле.

Что за детский сад.

– Найди Рена. Попроси у него работу, или я сам найду, чем тебя занять, – сказал Фишер. – Полагаю, чистка уборных тебя не привлекает, поскольку ты не владеешь магией и придется делать это вручную?

Улыбка Кэрриона погасла.

– Ты сегодня просто невыносим. Может, переспишь с кем-нибудь? Это поднимет настроение. Скажи ему, солнышко!

Я поперхнулась. Громко. Кэррион не смог бы дать более неудачный совет, даже если бы попытался. Я стучала по груди, пытаясь отдышаться, а Фишер все это время просто смотрел на меня. На его лице не было ни эмоций, ни какого-либо выражения. Лишь ртуть, кружащаяся в радужке, указывала на то, что внутри он не так спокоен, как снаружи. Его глаза, казалось, поглощали свет. В конце концов он бросил на Кэрриона презрительный взгляд.

– Не называй ее «солнышком», – приказал он.

– Почему нет?

Если в планы Кэрриона входило подразнить медведя, то он, черт возьми, точно знал, как это сделать. Но Кингфишер никак не отреагировал на его вызывающий тон. Он лишь слегка наклонил голову, раздувая ноздри, и тихо пророкотал:

– Потому что она – лунный свет. Туман, окутывающий горы. Напряжение в воздухе перед грозой. Дымка, которая стелется над полем боя перед началом сражения. Ты понятия не имеешь, кто она такая. Кем она может стать. Ты должен называть ее ваше величество.

Мое лицо вспыхнуло. Жар расцвел в центре груди, превратив мои внутренности в пепел. Я ожидала от него колкости по поводу предложения Кэрриона с кем-то переспать, а не… этого. Что это вообще было? Кэррион сник под тяжестью тихого гнева, кипевшего в глазах Кингфишера, и больше не ухмылялся.

Я и раньше попадала в неловкие ситуации, но эта была самой неловкой из всех. Я прочистила горло, напоминая им о своем присутствии.

– Тебе что-то нужно, Фишер? Или мы можем вернуться к работе? – спросила я.

Он бесстрастно взглянул на меня.

– На сегодня вы закончили. Я пошлю кого-нибудь другого очистить серебро. В лагере полно кузнецов, которые могут выполнить эту работу. К сожалению, мне еще кое-что нужно от тебя, Оша.