На следующее утро Эверлейн принесла в мою комнату завтрак из свежих фруктов и йогурта – незнакомых деликатесов, которых я никогда раньше не пробовала. Она сидела рядом и ела, подавленная и молчаливая. Мне хотелось спросить ее о том, что она сказала вчера в коридоре. Она назвала Кингфишера братом, но не так, как называли друг друга братьями Кингфишер и Ренфис. Они были воинами, сражавшимися бок о бок. Эверлейн сказала это в более буквальном смысле, как будто у них с этим злобным ублюдком была общая кровь.

Но я не стала поднимать эту тему. Я сделала выбор, когда решила пойти с Кингфишером в кузницу, а не побежала следом, чтобы убедиться, что с ней все в порядке, и, судя по тому, как Эверлейн возмущенно фыркала, отправляя в рот очередную ложку с йогуртом, я задела ее чувства.

Она снова заставила меня надеть платье с пышной юбкой – на этот раз мерцающего фиолетового цвета – и заплела мои волосы в две толстые косы так, чтобы они спускались по центру спины.

Когда пришло время покинуть комнату, она начала разглаживать руками свое прекрасное платье цвета слоновой кости, затем стала возиться с кружевными манжетами на запястьях, отказываясь смотреть на меня.

– Если хочешь, пойдем со мной в библиотеку, мы с Русариусом вчера собрали всю имеющуюся у нас информацию об алхимиках и их работе. Там не так много, но я считаю, что это стоит прочитать…

– Я точно хочу пойти с тобой, – сказала я. – Мне жаль, что я не сделала этого вчера. Я знаю, как сильно ты стараешься помочь мне, и я правда хочу все узнать. – Как выбраться отсюда, к чертям собачьим. Как найти дорогу домой. Когда я предложила ей руку, она приняла ее с натянутой улыбкой. Похоже, именно столько времени понадобилось Эверлейн де Барра, чтобы простить обиду.

В библиотеке Русариус бился в припадке.

– Ренфис, пожалуйста! Это не столовая! Здесь хранятся ценные произведения искусства, и… да вы только посмотрите! Посмотрите на весь этот жир!

Я учуяла проблему Русариуса раньше, чем увидела ее. В воздухе витал запах чего-то мясного и дымного, аромат был настолько аппетитным, что желудок громко заурчал. Пахло божественно.

– Боги, Фишер, – пробормотала Эверлейн, увидев, чем он занят.

Мужчина сидел во главе длинного стола, перед ним на полированном дереве стояла тарелка. Он наколол на вилку кусок неизвестного мяса и отправил его в рот.

Ренфис прислонился к стене у дальнего окна, сложив руки на груди, и наблюдал за происходящим с видом покорности судьбе.

– Прости, Русариус. Не знаю, как, по-твоему, я могу на это повлиять. В тот день, когда мне удастся заставить Кингфишера сделать хоть что-нибудь, Коркоран вернется.

– Не нужно богохульствовать! – воскликнул старый библиотекарь.

– А куда, собственно, делись ваши боги? – прошептала я Эверлейн. Раньше я была слишком ошеломлена, чтобы спрашивать.

– Они отправились в паломничество тысячи… Ох! В другой раз. Мне надо отобрать у него еду, пока у Русариуса не взорвалась голова.

Кингфишер не отрывался от завтрака. Он не проронил ни слова, когда Эверлейн подошла и встала рядом с ним. Он просто зарычал.

– И ты еще удивляешься, почему Беликон называет тебя псом, – сказала девушка.

Это привлекло внимание Кингфишера. Он медленно поднял голову и бросил на Эверлейн злобный взгляд. В его правом глазу ярко вспыхнуло серебро.

– Я не удивляюсь. Я знаю, почему он меня так называет.

– Это из-за его глубокой преданности короне, – сказал Ренфис, сдерживая улыбку.

Глаза Кингфишера вспыхнули, ртуть заклубилась среди зелени. Он щелкнул зубами, глядя на сестру.

– Потому, что я кусаюсь. – Суровое выражение его лица могло заставить взрослых мужчин поджать хвост и в страхе убежать прочь, но Эверлейн вскинула бровь и просто ждала.

Этим утром Кингфишер снова был в черном и полностью облачен в доспехи. На его нагрудной пластине из черной кожи, украшенной гравировкой, был изображен герб, состоящий из скрещенных и обвитых лозами мечей на фоне силуэта вставшего на дыбы жеребца. На шее у него была та же самая пектораль – блестящее полированное серебро с выгравированной на металле головой волка. Его густые темные волосы спускались волнами и почти вились, едва касаясь широких плеч. Когда я осознала, что пристально изучаю кончики его заостренных ушей, торчащие из-под волос, то быстро подняла глаза к стеклянному потолку, прочистила горло и сделала вид, что рассматриваю небо.

– Дай мне тарелку. – Тон Эверлейн не допускал возражений.

– Конечно. – Кингфишер отложил вилку, поднял тарелку и протянул сестре. Та взяла ее. – Пожалуйста, – сказал он. – Поставь мою еду на гребаную землю, снаружи, у конюшен. Я пойду поем с другими собаками.

Плечи Эверлейн поникли.

– Фишер.

– Забудь. – Ножки его стула громко заскрипели по полу, когда он встал. Вырвав у нее тарелку, он зашагал прочь, направляясь к двери… и прямо ко мне. – Я избавлю тебя от лишних хлопот и отнесу ее сам, – сказал он. Его глаза сверкнули, когда он проходил мимо меня. – Наслаждайся своими пыльными книгами, человек. Я буду ждать тебя в кузнице после полудня. Не заставляй искать тебя.

– Фишер, ты ведешь себя нелепо. Вернись! – крикнула ему вслед Эверлейн.

Расправив плечи, он проигнорировал ее слова и направился к выходу из библиотеки. Пристегнутый за его спиной полуночный меч оставлял за собой шлейф тонких теней.

– Я не хотел, чтобы он снова уходил, – проворчал Русариус. – Но я говорил это тысячу раз и повторю снова. Никакой жареной еды в библиотеке. Я сам ем только сухие крекеры, пока работаю. А иногда я сижу тут целыми днями. И я высовываюсь из окна, чтобы нигде не накрошить!

– Все в порядке, Русариус, – мягко сказала Эверлейн. – Сейчас он сам не свой. Возможно, потребуется какое-то время, чтобы он перестал вести себя как избалованный ребенок.

– Я пойду потренируюсь с ним. Пусть выпустит пар, – произнес Ренфис, отталкиваясь от стены. Остановившись у стула, на котором минуту назад сидел Кингфишер, он положил руку на его резную деревянную спинку и нахмурился. – Но он действительно заслуживает немного снисхождения. У него здесь нет комнат. Негде поесть. Негде поспать. Никаких условий. И сто десять лет, Лейн. Представляешь, каково ему было сто десять лет в том месте? В одиночестве? – Печаль сквозила в каждом слове Ренфиса. Принцесса и солдат обменялись долгими взглядами. В конце концов напряжение на лице Эверлейн ослабло.

– Вообще-то, могу. Первые три десятилетия я каждый день представляла себе это в мельчайших подробностях. Потом старалась не думать об этом – о нем – вообще. Сердце не справлялось. А теперь он вернулся, и мне не нужно гадать, через какой ад он проходит. Теперь я могу наблюдать.

Ее голос был полон эмоций, но она не плакала. Она взяла со стола книгу и положила ее на стопку, а затем принялась перебирать пачку разрозненных листов.

Тяжело было смотреть на ее боль. А ей было больно. Нужно быть слепым, чтобы не заметить, что она страдает. Я стояла поодаль от их группки, что позволяло мне увидеть детали их взаимоотношений. Они разделяли так много боли. Так много времени, истории и секретов. Стороннему наблюдателю невозможно было распутать связывающие их нити.

Ренфис вздохнул.

– Я верю, что есть способ ему помочь. Мы просто еще не нашли его. Но я не собираюсь отказываться от Фишера. А ты?

Повисла долгая пауза. Русариус неловко кашлянул, схватил набор писчих перьев, сжал в кулаке и исчез, одним богам известно куда. У меня не было перьев, чтобы их куда-то унести, и это была не моя библиотека, чтобы копаться в ней, так что мне ничего не оставалось, кроме как замереть в конце стола и уставиться себе под ноги. Или на то место, где должны были находиться мои ноги. Под юбками проклятого платья их не было видно.

– Значит, это все? Ты отказалась от него? – потребовал ответа Ренфис.

– Нет! Нет, не отказалась. Просто… я чувствую безнадежность.

– Если моей надежды достаточно для него, значит, хватит и для тебя. – Ренфис тяжело вздохнул, постукивая кончиками пальцев по столу. – Увидимся позже. Удачи! И тебе удачи, Саэрис. – Он тепло улыбнулся, проходя мимо, и мне почти перестало казаться, что я подслушиваю личный разговор.

Как только он ушел, Эверлейн засуетилась вокруг стола, перебирая куски пергамента, раскладывая их снова и снова.

– Хорошо. – Она шмыгнула носом. – С чего бы нам начать? Хм… Думаю, может, ты расскажешь нам, что тебе известно об алхимических практиках и о том, как их можно использовать…

– Я даже не знаю, что такое «алхимический». – Я не хотела перебивать ее, но решила, что лучше прояснить это до того, как она продолжит.

– О! Точно! – Девушка широко улыбнулась, но мне показалось, что улыбка вышла немного нервной. – Хорошо. Ничего страшного. Полагаю, это даже к лучшему. Никаких плохих ассоциаций. Мы начнем с самого начала, как только Русариус… – Она замолчала, оглянувшись через плечо. – Русариус? Куда он подевался, черт возьми?

– Эверлейн? Ты в порядке? Выглядишь немного…

– Нет, я в порядке. В порядке. Правда в порядке. – Она прижала пальцы ко лбу и на мгновение закрыла глаза, выглядя при этом ровно наоборот. – Я… – Она опустила руку, отбросив всякое притворство. – Он – лучшее, что было в моей жизни, – сказала она. – И единственное. А теперь его больше нет. Я знала, что так может произойти, но это трудно… видеть, и… принимать, и…

– Кстати о крекерах: я знал, что у меня где-то есть немного! Я нашел целый поднос с ними на полке в отделе земельных архивов Седьмой эры. Должно быть, оставил их там на днях.

Русариус снова появился из-за стеллажей, неся в руках небольшое серебряное блюдо с чем-то, что действительно напоминало очень сухие крекеры. Не обращая внимания на то, что Эверлейн смахивает слезы тыльной стороной ладони, он с размаху поставил блюдо на стол.

– Угощайтесь, мои дорогие. Но… пожалуйста! Крошите поменьше.

* * *

Алхимия, как выяснилось, была одной из форм магии. Забытая, давно умершая, древняя магия, которая была таким же мифом для фей Ивелии, как они сами – для жителей Зилварена. Когда-то существовало три ветви алхимиков – феи, которые стремились открыть путь к бессмертию, феи, которые стремились создавать и изобретать, преобразуя различные металлы и руды, и, наконец, феи, которые стремились лечить болезни и недуги.

Эверлейн и Русариус считали, что я чем-то похожа на второй тип алхимиков – тех, кто трансмутирует металлы. В начале нашего первого занятия в библиотеке я знать не знала, что означает слово «трансмутировать», а к концу все еще не была уверена, что поняла.

Тысячи лет назад алхимики использовали магические способности, чтобы изменять состояние веществ и превращать их в драгоценные металлы. Не сохранилось никаких записей о том, какие вещества использовались и что с ними делали, но алхимики добились успеха. Они нашли способ превращать элементы в огромное количество золота и серебра, которое, по слухам, использовалось для пополнения королевской казны. В какой-то момент была обнаружена ртуть и открыты другие миры, в которые можно было попасть через ее порталы, а после этого наступил полный хаос.

– Однако здесь не написано, какие действия настоящих алхимиков мне нужно воспроизвести, – сказала я, закрывая книгу, которую изучала. – Как именно они управляли ртутью?

Эверлейн пожала плечами.

– Предполагается, что они активировали и деактивировали ее – или открывали и закрывали проходы – с помощью магии.

– Вопрос о том, контролировали ли они ее вообще, вызывает жаркие споры, – сказал Русариус. – Согласно большинству документов того времени, второй орден алхимиков просуществовал очень недолго. Они часто сходили с ума и кончали жизнь самоубийством.

– О, ну это просто замечательно. – Что бы ни делали древние алхимики, чтобы заслужить такую судьбу, я хотела это знать, чтобы поступить с точностью до наоборот. Но… черт возьми. Если я зарою голову в песок, это не поможет мне снова активировать ртуть. Я должна была придумать, как это сделать, если хотела узнать, что случилось с Хейденом. Мысль о том, что его могли призвать в армию, была предпочтительнее мысли о его смерти, но мне необходимо было знать наверняка. Если Хейдена больше нет, его нужно было похоронить и отстоять положенное семидесятидвухчасовое бдение над его могилой. Если же он попал в ловушку, став новобранцем в армии Мадры, то нужно было спасти его, вытащить оттуда.

В любом случае я должна была разобраться с этим, чего бы мне это ни стоило.

Я потерла виски, пытаясь унять головную боль от напряжения. Из-за того, что я занималась воровством и торговлей на черном рынке, чтобы выжить, в Серебряном городе у меня оставалось мало времени для чтения. Мои глаза не привыкли к этому. Я уставилась на книгу, которую только что…

Хм.

Подождите.

Я подняла книгу и наклонила голову, с прищуром глядя на Русариуса.

– Как так вышло, что я могу это прочитать?

– В каком смысле? – спросил он.

– Ну, я из другого мира. Из совершенно другого королевства. Каковы шансы, что мы с вами вообще говорим на одном языке? Что у нас общая письменность? Это просто… невозможно. – Странно, что это не пришло мне в голову раньше.

– Хм, нет. В этом нет ничего странного. Или невероятного, – ответил Русариус. – Ты объясни, милая, – обратился он к Эверлейн. – Есть еще одна книга, которую я хочу найти до твоего ухода.

Эверлейн, казалось, была рада этому поручению.

– Что ж, – сказала она, перегнувшись через стол, чтобы взять книгу из моих рук. – Сейчас ты говоришь на общем языке фей. Эта книга тоже была написана на нем. В Ивелии есть и другие языки. Другие диалекты. Но на общем языке говорят все дворы. Когда первые феи прибыли в ваше королевство, люди там говорили на другом языке. С годами наш язык и письменность стали перениматься людьми. Несмотря на то что мы были отрезаны от других миров, кажется, он широко используется до сих пор. По крайней мере, в Зилварене. Там правит Мадра, а ваша королева всегда говорила на общем языке фей. Видимо, поэтому он не забылся. Возможно, в других мирах языки и алфавиты изменились.

Мадра.

Древняя, как каменные залы в центре Вселенной.

Я должна была спросить. Должна была узнать.

– Похоже, ты знаешь о ней довольно много, – сказала я.

– О Мадре? – Эверлейн поджала губы. – Полагаю, столько же, сколько и все присутствующие. Она была молода, когда взошла на трон Зилварена. Кровожадная и жаждущая власти.

– Но как она может быть такой старой, если она человек? Как ей удается править больше тысячи лет? И как она могла закрыть все проходы тем мечом, если не была алхимиком?

– Мы не знаем, как она это сделала, но да, Мадра должна была умереть много столетий назад. Должно быть, это какая-то форма магии, но мы понятия не имеем, кто и зачем ее применил. Мы также не знаем, как она обнаружила, что ртуть можно усмирить с помощью меча, созданного алхимиками. Эта информация тщательно охранялась нашим родом на протяжении многих поколений. Но для того, чтобы закрыть двери между мирами, не нужно быть феей или обладать каким-то особым даром. Меч сделает это за тебя. Насколько нам известно, когда активируется один ртутный портал, активируются и все остальные. Их соединяет что-то вроде… – Она нахмурилась, подыскивая способ объяснить. – Энергетической связи, я полагаю. Если взять могущественный меч вроде Солейса и вонзить его в ртуть, он прервет поток энергии и парализует металл. Пока Солейс не извлекли, все порталы были заблокированы. Некоторые члены нашего двора отправились в разведывательные экспедиции, исследовали новые миры, которые открылись незадолго до того, как Мадра блокировала сообщение. Друзья. Члены семей. Они все оказались в ловушке. С тех пор их никто не видел.

– Есть… то есть есть ли шанс, что кто-то из них еще жив? Я очень мало знаю о продолжительности жизни фей. Сколько вообще живет ваш род? Сколько тебе лет?

Эверлейн подавилась смехом и прикрыла рот рукой. Мне показалось, или она действительно немного смутилась?

– Об этом… вообще-то не принято говорить. Ты должна это знать, но мы еще не изучали придворный этикет.

– Прости. Боги, мне не следовало лезть не в свое дело. Я…

– Нет-нет-нет, все в порядке. – Она покачала головой. – Я знаю, что мы знакомы всего несколько дней, но я провела много времени у твоей постели, пока ты выздоравливала. Мне бы хотелось думать, что мы друзья.

– Мне тоже. – Это была правда. Я начинала воспринимать ее как подругу и была рада, что она думает обо мне так же. Иметь друга во дворце, полном врагов, никогда не помешает.

– Верно. Ну, раз уж мы это выяснили, – сказала она, улыбаясь. – Позволь для начала спросить, сколько, по-твоему, мне лет?

– Если бы ты была человеком, я бы сказала, что ты немного старше меня. Двадцать семь? Может быть, двадцать восемь?

– Боги. – Ее глаза расширились. – Значит, для тебя это будет некоторым шоком. – Она глубоко вздохнула. – Я родилась в самом начале десятого века. Я живу уже тысячу четыреста восемьдесят шесть лет.

– Тысячу?.. – Я едва не проглотила язык. Эверлейн было почти полторы тысячи лет. Разум не мог этого осмыслить. Она выглядела так молодо. Осмелюсь ли я задать свой следующий вопрос? Тот, что горел на кончике моего языка? Мне не следовало даже хотеть знать, но я ничего не могла с собой поделать. – А Кингфишер? Сколько ему лет?

Эверлейн посмотрела на меня, и на ее губах заиграла легкая улыбка. Она долго не отвечала, и я внутренне ругала себя за то, что поддалась своему адскому любопытству, но потом произнесла:

– Я бы сказала, что тебе нужно спросить у него. Не мне делиться подобной информацией. Часто мы даже не знаем, сколько лет другим членам нашего двора. Но я знаю, сколько лет Кингфишеру, и говорить тебе, что ты должна спросить его напрямую, просто жестоко. Он никогда не скажет, да еще и будет насмехаться над тем, что ты спрашиваешь. Кингфишер родился в конце девятого века[12]. Это поможет тебе определить его возраст?

– Я не знаю. Я не уверена. На вид ему около тридцати. Так что, возможно, я бы сказала, что ему… – Боги, просто невозможно было произнести это число. Это было чистое безумие.

– Продолжай, – попросила Эверлейн.

– Ну, не знаю, восемнадцать сотен лет?

– Неплохо. Ему тысяча семьсот тридцать лет.

– Тысяча семьсот тридцать три, – раздался глубокий голос. Адреналин взорвался в венах, так сильно встряхнув меня, что я чуть не свалилась со стула. Я обернулась – Кингфишер стоял в углубленной нише для чтения, погруженный в тень. Половина его тела была скрыта темнотой, совершенно неуместной в хорошо освещенной библиотеке. Он изучал свои ногти, металлическая пектораль с волчьим оскалом поблескивала на шее. – Что такое три года для членов семьи? – сказал он, отталкиваясь от стены и выходя на свет. – Уверен, трудно следить за временем, когда тебя так отвлекает суета придворной жизни. – Он натянуто улыбнулся Эверлейн. – Рад видеть, что ты наконец-то делишься некоторыми секретами со своим новым питомцем, Лейн. Правда, я немного возмущен тем, что они касаются меня.

– Ты бы ничего не узнал, если бы не подслушивал.

– Прости. Мне было скучно. Я все-таки решил зайти за человеком, а вы двое, похоже, так мило болтали.

Эверлейн закатила глаза. Она положила руку мне на предплечье.

– Не обращай на него внимания. Отвечая на твой вопрос, скажу, что технически феи, оказавшиеся в ловушке, когда ртуть застыла, могут быть еще живы, да. Но королевства, в которых они находились, были нестабильными и опасными. Маловероятно, что старость убила кого-то из них. А вот местные кланы вполне могли.

* * *

– В следующий раз, когда захочешь узнать что-то обо мне, не стесняйся спросить напрямую, – сказал Кингфишер, прикладывая руку к новенькой двери кузницы. Он впервые заговорил с тех пор, как мы покинули библиотеку, предпочитая идти по Зимнему дворцу в гробовом молчании.

Дверь распахнулась, и он вошел внутрь.

Я топталась на пороге, пытаясь решить, войти ли мне следом или бежать в противоположном направлении, обратно в свою комнату, где он не сможет меня расстроить. Дворец представлял собой кошмарное переплетение коридоров, лестниц и переходов, но мне казалось, я смогу найти дорогу, если очень постараюсь.

Я еле заставила себя шагнуть за ним в кузницу.

– Если бы спросила, ты бы мне не ответил. А если бы и ответил, то неправду.

– Неверно. Если бы ты спросила меня о чем-то, достойном ответа, я бы ответил. И если бы я ответил, то правду. – Как и вчера, он принялся снимать с себя доспехи, снова начав с меча. На этот раз я была готова и не вздрогнула, когда он обнажил оружие.

– Да. Конечно. – Люди и феи во многом отличались друг от друга, но сарказм был универсален.

Его руки ловко справились с ремнем, и он отстегнул нагрудную пластину.

– Испытай меня, человек.

– Хорошо. Ладно. – Благодаря тому, что Кингфишер вчера вечером навел порядок, сегодня кузница выглядела безупречно. Верстак был свободен от мусора, пол чист. Все инструменты блестели как новенькие и висели на крюках на стене напротив печи. Я обогнула верстак, оставив между нами самую большую и тяжелую преграду, какую только могла, пока он продолжал снимать доспехи, – на случай, если ему не понравятся вопросы и он набросится на меня. Потому что я планировала разозлить его. Вывести из себя. Раздразнить его так же, как он поступал со мной, постоянно обзывая Ошей и открыто насмехаясь.

К черту его.

Кингфишер бросил свой нагрудник на пол.

Я прислонилась к верстаку и сказала:

– Элрой клянется, что, если женщина спросит, любой мужчина соврет о размере своего члена.

Кингфишер замер.

– Ты спрашиваешь меня, какого размера мой член, Оша?

– Мне не важно, насколько он велик. Мне важно, что ты ответишь.

Медленная, пугающая ухмылка расползлась по его лицу.

– Он достаточно большой, чтобы заставить тебя кричать. И еще немного больше.

– Вот видишь. – Я ткнула в него пальцем. – Ты не собираешься быть честным.

Он оглядел кузницу, выглядя растерянным.

– Прости, но я не уверен, что понимаю, что ты имеешь в виду.

– Спроси мужчину, какой у него член, и он покажет тебе, что полон дерьма. Любой человек здесь соврет.

– Может быть. Но я не человек. Я принадлежу к роду фей. – Он сделал паузу. – И может быть, я просто хорошо оснащен.

– А может, ты просто тратишь мое время, и лучше бы нам перейти к тому, чему ты собираешься меня здесь учить, – огрызнулась я.

Руки Кингфишера переместились на шею. Ему потребовалось всего четыре секунды, чтобы снять серебряную пектораль.

– Может быть, дело в том, что ты задала мне вопрос о члене, как голодная маленькая сучка во время течки, а не о чем-то важном?

Боги, он продолжал удивлять меня. Каждый раз, когда я думала, что достигла предела ненависти к другому живому существу, он доказывал, что я способна на большее.

– Хорошо. Отлично. Я спрошу тебя о чем-то важном. Тебя изгнали из ивелийского двора, потому что ты сделал что-то плохое. Беликон сказал, ты сровнял с землей целый город.

Он выгнул темную бровь, глядя на меня.

– Это был вопрос?

– Так ты это сделал?

– Зачем тебе это знать?

– Затем, что сейчас я делю с тобой очень маленькое пространство. Затем, что мы одни. Затем, что я хочу знать, дышу ли я одним воздухом с виновником гибели стольких фей. И не надо увиливать от вопроса, задавая мне встречный. Ты это сделал?

Он пристально смотрел на меня. Даже на расстоянии я видела, как среди моря яркой зелени клубится пойманная в ловушку ртуть.

– Да. – Это слово прозвучало резко. С вызовом. – Да.

– Почему?

– Потому что у меня не было выбора.

Я ударила ладонями по верстаку, чувствуя, как гнев железным кулаком сжимает мою грудь.

– Почему?!

– Ты не готова к этой информации. И никогда не будешь готова.

– Почему?

– Потому что ты человек, а люди слабы, – прорычал он. – Потому что это не твое дело. Потому что неважно, почему я это сделал. И неважно, какую причину я тебе назову, она не будет достаточно веской. А теперь спроси о чем-нибудь другом.

Мой голос дрожал, когда я заговорила.

– Ренфис сказал, ты страдал последние сто лет, потому что тебя изгнали после того, как ты уничтожил город. Куда они тебя отправили?

Кингфишер подошел к верстаку. Доспехов на нем уже не было. Он снова был одет в простую свободную черную рубашку и черные штаны. На его шее висела серебряная цепочка – та самая, которую он одолжил мне, когда я умирала, – она поблескивала, привлекая внимание. Я изо всех сил старалась не отшатнуться, но он был огромен. Он возвышался надо мной, занимая так много места, вторгаясь в мое личное пространство, заслоняя проклятый свет. Я видела только его. Чувствовала только его. Он был холодным утренним воздухом, и дымом, и свежей землей, и тысячей других сложных запахов, которым я даже не знала названия.

Оскалив клыки, он наклонился так близко, что кончики наших носов разделял едва ли дюйм. И прорычал:

– В ад.

Я не могла дышать. Не могла думать. Он был так близко. Такой злой. Казалось, он был на грани срыва и его удерживала лишь тонкая нить.

И вдруг его самообладание вернулось, а клыки исчезли.

– Молись, чтобы тебе никогда не пришлось испытать это на собственном опыте, человек, – прошептал он. – Протяни ладонь.

– Протянуть?..

– Да, протяни ладонь.

Находясь так близко, он мог сам взять мою руку, если бы захотел. Он мог разорвать меня на части, и я ничего не сумела бы с этим поделать. Онемевшая и дрожащая, я протянула руку, от всего сердца молясь, чтобы он не начал ломать мне пальцы за то, что я его расстроила. Что-то прохладное и гладкое коснулось кожи. Кингфишер сжал мой кулак, а затем крепко обхватил его своими покрытыми татуировками ладонями. Сначала я ничего не почувствовала. Я слишком остро ощущала его близость и дикую гамму исходящих от него запахов, которые обрушивались на меня.

Древесина, кожа, специи, какая-то зелень, слабый мускус и…

– Ой.

Кингфишер прищурился.

– Что?

– Ой! Больно! – Я попыталась высвободить руку, но хватка только усилилась. Он не отпускал меня, сжимая руку все крепче и крепче, и ощущение жжения в центре моей ладони стало по-настоящему болезненным. – Кингфишер, – сказала я предупреждающим тоном.

Он не отпустил меня, просто стоял, глядя сверху вниз, наблюдая за мной, металлические нити ртути дико вращались в его правом глазу.

– Фишер, что ты делаешь?!

– Скажи, что чувствуешь, – потребовал он.

– Боль, вот что я чувствую! – воскликнула я, теперь уже по-настоящему вырываясь. Я тянула и дергала руку, вкладывая в это движение все свои силы, отчаянно пытаясь освободиться, но Кингфишер держал крепко.

– Горячее? Холодное? Острое? Мягкое?

– Холодное! Оно холодное! Обжигает, настолько холодное! – Это не имело смысла, но я говорила правду. Лед проникал внутрь меня, просачиваясь до костей. – Больно! Отпусти, Фишер! Пожалуйста! Останови это!

– Ты останови, – приказал он.

– Я не могу! Не могу!

В его глазах мелькнула решимость.

– Можешь.

– Отпусти!

– Хочешь доказать, что я прав, да? Ты слабая? Ты человек, значит, ты слабая, бесполезная и жалкая? И это все?

– Фишер!

Он развернул нас так, что я оказалась спиной к верстаку. Я почувствовала, как деревянный край впился мне в поясницу, но это давление было ничем по сравнению с тем ужасным клубком боли, который он зажал в наших ладонях.

– Прислушайся, – приказал он.

– Что? – В его словах не было никакого смысла.

Кингфишер убрал одну руку, но это ничего не изменило – ему хватало одной, чтобы удерживать обе мои. Свободной ладонью он крепко взял меня за подбородок, заставляя замереть. Смотреть на него.

– Прислушайся, – повторил он. – Что оно говорит?

– Оно говорит, что ты – злой кусок дерьма, – выдавила я.

Он никак не отреагировал.

– Чем скорее сделаешь то, что я говорю, тем скорее все это закончится, человек.

Я изо всех сил сжала зубы.

– Иди ты на хрен…

– Ну вот, опять ты за свое. Голодная, нуждающаяся маленькая сучка в течке, умоляющая, чтобы ее трахнули… – поддразнил он.

– Отпусти. Меня!

– Слушай! – От рева Кингфишера я перестала дышать. Свет тоже исчез. Вся кузница в одно мгновение стала черной как смоль, а боль поднималась по руке вверх, как по фитилю. – Есть ты, есть боль. Больше ничего, – прошептал он. – Иди за ней. Пройди сквозь нее. Позволь ей проникнуть в тебя.

Это было жестоко. Это была пытка. Я горела заживо. Он собирался убить меня.

– Я не могу, – всхлипнула я.

– Можешь. Покажи мне, что я ошибаюсь. Покажи мне, что ты сильнее, чем я думаю.

Из всех его слов именно эти задели меня. Я судорожно вдохнула и попыталась успокоить разум. Гудящая, пульсирующая, паникующая, отчаявшаяся часть меня на крошечное мгновение замерла. Бесконечно малая часть. Это заставило боль утихнуть на секунду – недостаточно, чтобы принести реальное облегчение, но достаточно, чтобы услышать.

Голос.

Миллион голосов.

– Аннорат мор!

– Аннорат мор!

– Аннорат мор!

Звук был оглушительным. Я закричала, тряся головой, пытаясь избавиться от него, но он проникал во все уголки моего сознания, поглощая меня, уничтожая каждое воспоминание, каждую мысль, каждое чувство…

– Аннорат… мор! – закричала я.

Боль утихла.

Свет вернулся.

Голоса смолкли, и тишина, которая воцарилась после них, была оглушительной.

Кингфишер застыл на месте, все еще находясь слишком близко, чтобы чувствовать себя комфортно, но его рука, сжимающая мою, разжалась. В кои-то веки от его холодного высокомерия не осталось и следа. Широко раскрыв глаза, он смотрел на наши соединенные руки. Кажется, у него перехватило дыхание.

Я напряглась, увидев крошечный шарик серебристой жидкости, перекатывающийся в моей ладони. Ртуть. Не очень много. Чуть больше ногтя мизинца. Но все равно ртуть. И она была в жидком состоянии.

Я запаниковала, пытаясь стряхнуть ее, но Фишер схватил меня за запястье и покачал головой.

– Пока я прикасаюсь к тебе, ты в безопасности. На мне кулон. Она не причинит нам вреда.

– О чем ты говоришь? Она точно нам навредит! Она только что чуть не заморозила меня изнутри!

– Это была ерунда. Испытание. Теперь все позади. Ты справилась.

Я недоверчиво уставилась на него.

– А что было бы, если бы я не справилась?

– Это бессмысленный вопрос. Ты это сделала.

– Убери это от меня, Фишер!

– Успокой ее, – велел он.

– Как, блядь? Я не знаю как!

– Закрой глаза. Почувствуй ее в своем сознании. Потянись к ней…

Я послушалась. Закрыла глаза, пытаясь вспомнить, как дышать, осознавая, что этого крошечного кусочка ртути в моей руке достаточно, чтобы уничтожить мой разум. Я видела, что она сделала с Харроном. Я уже собиралась снова проклясть Кингфишера, сказать ему, что не чувствую проклятой ртути, но тут… я почувствовала.

Это был тяжелый сгусток, покоящийся прямо в центре моего сознания. Он был… никаким. Ни горячим. Ни холодным. Ни острым. Ни мягким. Просто был. И он ждал.

– Я чувствую ее, – прошептала я.

– Хорошо. Теперь скажи, чего ты хочешь. Скажи ей, чтобы она уснула.

Я сказала именно это. Мысленно я приказала ей успокоиться и заснуть. Маленькая твердая масса, казалось, беспрестанно перекатывалась.

– Нет, не спать. Не сейчас. Слишком долго спала, – шипела ртуть бесчисленным множеством голосов, сливающихся друг с другом.

– Спи, – приказала я тверже.

На этот раз она повиновалась.

Тяжесть внутри меня исчезла, и я почувствовала себя почти нормально. Почти, потому что Фишер все еще держал меня за руку. Когда я открыла глаза, он смотрел на твердый шарик матового, неподвижного металла в моей руке, и его раздражающе красивое лицо выражало насмешливое удивление.

– Должен признать, я ожидал иного исхода, – задумчиво произнес он.

А потом я ударила его прямо в челюсть.