И все начиналось сначала — белое пространство, мусор слов, ненужные, непонятные знаки, которые перестали ее слушаться!..

Вот как объяснить Анне, что она не способна написать ни слова, если она даже себе не может объяснить, что с ней произошло?!

Низко опустив голову и сжав руки, Маня посидела еще немного, а потом написала:

«В Пятигорске.

Мы приехали в Пятигорск и первым делом отправились к источнику „Александра“ по имени императрицы. Водные старожилы говорили, что источник горяч, 38 градусов по Реомюру. Множество источников рассеяно по всем вершинам, окружающим Пятигорск, и чистота и состояние их делают честь заботливости русского правительства. На самой неприступной высоте наставлены щегольские постройки, выложены террасы с насаженными деревьями. Один из павильонов, наверху высочайшей скалы, имеет осьмиугольную форму и снабжен колоннами, которые составляют эолову арфу.

Я справлялась о милом Мишеле, друге детства моем и брата, и мне донесли, что он женится, чему я нимало не поверила. Мне памятна еще петербургская история, когда он из баловства и шалости вздумал свататься к К. С., одновременно соотнесясь с бабушкой и умоляя ее ни за что не разрешать ему жениться!»

Не отрывая рук от клавиатуры и не останавливаясь, Маня писала неизвестно сколько времени — ей показалось пять минут.

Когда она очнулась, оказалось, что день давно перевалил за вторую половину, ее собака громко храпит под кондиционером и написан текст, отношения к которому писательница Покровская явно не имеет.

Некоторое время она сидела в полном оцепенении, ей страшно было даже взглянуть на монитор.

Потом все же подняла глаза и прочитала последнюю фразу, возле которой равномерно мигал курсор.

«Мишель Лермат джигитовал возле нашей коляски, бешеная скачка вообще была одним из излюбленнейших его развлечений».

Мария Поливанова захлопнула крышку компьютера, вскочила, торопясь и путаясь, кое-как напялила на себя одежду, толкнула в бок собаку и выскочила за дверь.

Ей нужно было срочно попасть в дом Лермонтова.

— Да вы не волнуйтесь, — Даниил сочувственно пожал ей руку. — Сейчас я вам все покажу.

— Мне бы поскорее, — попросила Маня и облизала пересохшие соленые губы. — Если можно.

— Торопитесь на процедуры?

— Нет, нет, — быстро выговорила она, — какие процедуры! Просто мне нужно… как можно быстрее…

— Марина, даже если бы нас уже закрыли на ремонт, я бы все равно вас провел! Я же здесь работаю!

— Какой ремонт? Ах, да, крыша! Мне вчера говорили, что будут переделывать.

— Уже начинаем понемногу. Пойдемте. Только собаку придется оставить, там тесно очень, и вообще нехорошо, когда собака в музее…

— Конечно! — предательски быстро согласилась Маня. — Собака вот тут побудет, в тенечке! Можно привязать ее к забору?

Крохотный домик — даже не совсем домик, а мазанка с небольшой деревянной терраской — словно надвигался на нее.

Отчего-то стало трудно дышать и сильно забилось сердце.

— С той стороны не было забора, и вот та постройка уже занята, в ней жили. Домовладелец Чиляев взял за весь «средний дом», как он писал, сто рублей серебром. Платил Алексей Столыпин, двоюродный брат Лермонтова, который по высочайшему распоряжению сопровождал его в полк. Все звали его Монго и очень любили. Он на самом деле был хороший человек…

Маня смотрела на домик, не отрываясь.

Почему-то вокруг него были навалены громадные связки какой-то сухой жесткой травы или кустарника.

— Тростник, — объявил Даниил. — Как раз на переделку крыши.

Маня задрала голову, приставила ладонь к глазам от нестерпимого солнца и посмотрела на крышу.

— Если хотите, можете посидеть, — экскурсовод показал на охапку и улыбнулся. — Вряд ли на нашем веку крышу будут менять еще раз. А так у вас останется воспоминание о том, что вы сидели на крыше лермонтовского дома.

— Я посижу, — согласилась Маня. — Только потом, можно? Давайте сначала зайдем.

— Ну конечно. Только осторожней, с нашим ростом там… не слишком развернешься. Лермонтов был невысок, а Монго, думаю, тоже все время головой бился!

Маня наклонилась и вошла в крохотную конурку.

С левой стороны под окошком было нечто вроде чайного стола с подносом и самоваром, справа, кажется, бок беленой печки.

— Как тесно, — поразилась она и оглянулась на Даниила. — Неужели они тут и вправду жили? Разве так… можно жить?

— Ну, по современным меркам, должно быть, нельзя, — ответил тот, как показалось Мане, с некоторым раздражением, — но тогда жили. И не жаловались! По пятигорском меркам, это была отменная квартира, чистая и удобная, в несколько комнат. Смотрите, вот тут под стеклом подорожная, которая была выписана Лермонтову и Столыпину для проезда в город.

Маня уткнулась почти носом — в домике был полумрак, а видела она плоховато.

— Тогда так писали его фамилию? Лермантов?

— По-разному тогда писали, и так тоже.

— А Лермат?

Даниил посмотрел на нее:

— Нет, такого написания не было никогда.

…Маня точно знала, что было!.. Было такое написание!..

…Или все же не было?

— Вот здесь квартировал Монго-Столыпин, мы даже шинель раздобыли тех времен и палаш. Да вы заходите, не бойтесь. А вот это офицерский дорожный сундук.

Маня, встиснувшись следом за Даниилом еще в одну крохотную комнатку, жадно оглядывалась по сторонам, словно ожидала чего-то необыкновенного.

Экскурсовод поглядывал на нее с насмешливым удивлением.

— Вы как будто ищете что-то, — сказал он наконец.

— А?.. Нет, нет, просто мне… интересно.

— Я очень рад.

Маня, подвинув его плечом, заглянула за дверь, выкрашенную белой краской.

— Кабинет?

— Ну да. Здесь Михаил Юрьевич писал. Вот за этим самым столом, он сохранился.

— Можно потрогать? — выпалила Маня. — Просто чуть-чуть?

— Потрогайте, — разрешил Даниил.

Она осторожно провела пальцами по выцветшему зеленому сукну, вздохнула и положила ладонь.

Ничего не произошло, только, кажется, голова немного закружилась. Должно быть, от духоты.

— За окном черешня цвела, он по утрам писал и завтракал черешнями. А дальше нечто вроде гостиной. Тут в карты играли и обедали, когда собирались гости, а собирались они каждый день! Молодые офицеры любили общество и жили открыто.

Гостиная тоже оказалась совсем крохотной и на удивление темной.

— Зато прохладно, — заметил Даниил, когда Маня спросила, отчего темно. — Совсем не так, как на улице. И стол ломберный тоже подлинный, за ним как раз игроки собрались. А в шкафу книги, которые он здесь написал, на Кавказе.

Шкаф, под стать комнате, тоже был весь темный, и корешки немногочисленных книг темные.

Все темное!..

И всего как-то очень… мало!..

Мало мебели, мало книг, мало вещей. Света мало!..

— Видите ли, — проговорил Даниил у нее за плечом, — современному человеку, особенно невежественному, кажется, что предки, их обычаи, нравы и образ жизни — пустые слова. Ну, то есть все жили точно так же, как теперь, только во времена варваров ходили в шкурах, в семибоярщину носили шапки до потолка, ну а уж потом французские платья с лентами!.. И писали не в телефонах, а на бересте, и все это происходило от дикости.

— Да, да, — машинально согласилась невежественная Маня.

— Но ведь люди на самом деле жили иначе!.. Вот, например, честь дамы требовала немедленной защиты, если была оскорблена. Просто плюнуть обидчику в лицо, или дать в глаз, или не заметить оскорбления было хуже смерти. Как это объяснить современному человеку?

— Не знаю, — призналась Маня и оглянулась по сторонам. — А там что?

— Выход на террасу. Но он закрыт. Мы группам почти никогда не открываем, боимся, что пол провалится. Пойдемте.

Даниил нашарил на связке длинный ключ, вложил в скважину, повернул, дверь нехотя распахнулась. С улицы пахнуло зноем и цветами.

Маня вытянула шею и шагнула на террасу.

— Мишель, вам несдобровать. Вы все проситесь на истории!

— Видите ли, милая Мари, мои истории происходят исключительно из опасения вам наскучить. Хорош бы я был, если б жил как наш добропорядочный друг доктор?

— Чем же не угодил вам милейший Александр Христофорович? Вы ведь, кажется, пользуетесь его расположением!

Мишель слегка улыбнулся — горячность Мари ему нравилась.

— Это он пользуется моим расположением и очень гордится моим обществом. Он ведь всерьез ставит меня чуть ли не выше покойного Пушкина, — проговорил он, наперед зная, что она непременно рассердится, и предвкушая внушение, которое она ему сделает.

Чтобы как можно лучше разглядеть, как мила будет Мари в гневе, он отошел к перилам террасы и стал так, чтобы она обернулась к нему и солнечный свет упал ей прямо на лицо.

Но она молчала, а ему так хотелось ее посердить немного, и именно на свой счет!

Он знал, что нравится ей, и знал, что опекать его стало для нее важным занятием, и она, словно бабушка Елизавета Алексеевна, готова журить его за каждую шалость и вместе с тем оправдывать любое безумство!..

…Впрочем, какие здесь, в тихом Пятигорске, безумства!

Всего десять дней назад он был в деле. Его отряд у реки встретил засаду горцев, вот там было горячо и безумно. Там, у шумливого взхломаченного горного потока в зарослях, он принял бой и… чувствовал, что живет, и живет не зря!..

А здесь он и впрямь напоминает себе «милейшего доктора» Христофорыча, который никогда не умел унять разгулявшихся молодых офицеров и только умоляюще повторял:

— Господа, господа, прошу вас, тише, тише!.. Неужто не надоест вам шалить, как школярам?

Мари все молчала, и Мишель заговорил вновь:

— Давеча опять марал бумагу, хотел вам показать, да не помню, куда задевал. То ли Монго утянул вместе с кисетом, то ли в печку бросил по оплошности.

Уж тут-то она должна разгорячиться!

Так оно и вышло. Ну, наконец-то!..

— Мишель, для чего вы бросаетесь своими стихами? Почему, позвольте спросить, не умеете ценить их, как ценим мы, ваши… — она запнулась на секунду, — почитатели?..

— Мари, вы удивляете меня. Мои так называемые почитатели ни на волос не увеличивают моего мнения о том, что я пишу. А мнение мое такое — стихи мои плохи и вряд ли когда-нибудь станут отменно хороши. По крайней мере, настолько, что жаль было бы пустить бумагу, на которой они написаны, на раскуривание трубки!

Он прекрасно знал цену своим стихам, и знал, что иногда они на самом деле смешны и слабы, особенно когда вдохновлены очередным увлечением, но большинство хорошо и заслуживает всеобщего восхищения и рукоплесканий.

Но отказать себе в удовольствии заставить Мари убеждать его в том, что он поэт, а не бумагомаратель, никак не мог.

— Ну вот что, Михаил Юрьевич, — пылающим взглядом она смотрела ему прямо в лицо и четко, словно по букве, выговаривала слова, — талантом пренебрегать никак не можно, даже в том случае, если это ваш собственный талант! Вы разбрасываете его, словно вам нет до него никакого дела, а между тем после потери Пушкина народ России…

Мишель покатился со смеху:

— Мари, милая Мари, как я рад, что вас тревожит не только мой талант, но и весь народ России!.. Для меня ваша тревога — это вреднейшее средство не быть забыту!

— Вам бы все повесничать, Михаил Юрьевич!

— Назовите меня Мишелем, и помиримся.

— Покуда вы не научитесь почитать свой талант, я стану называть вас исключительно Михаилом Юрьевичем или господином Лерматом!

— Так я никогда не научусь.

— Стало быть, не бывать вам больше Мишелем.

Она сошла с террасы и принялась сердито нюхать роскошную чайную розу.

Он невольно увидел, как сливочный отсвет розы ложится на ее нежную щеку и открытую шею. Мари не была признанной красавицей, даже хорошенькой ее никто не называл. Мишелю же казалось, что Рафаэль писал своих мадонн, имея перед глазами именно таких женщин, как Мари, — с ясным лбом, правильными чертами, странной улыбкой, словно всегда грустной, и античной белизной кожи.

Даже здесь, под солнцем Кавказа, Мари оставалась на удивление белокожей, хотя то и дело забывала везде свои кружевные парасольки, и молодые офицеры наперебой стремились доставить находку в дом князя Васильчикова. Из трех дочерей его Мари была самой старшей, и за ней волочились отчаянней всего, хотя младшие сестрицы обе были бойкие и прехорошенькие.

Мишель сбежал с крылечка — всего три ступени, но шпоры звякнули, подошел, вынул у Мари из пальцев розу и заглянул ей в лицо.

Она отвела взгляд.

— Завтра обед у Погодиных, вы будете?

— Нет, если вы собираетесь опять с кем-нибудь рассориться или насмешничать.

— Мари, с какой стати я должен заботиться о том, чтоб не оскорбить чьих-то чувств?

— Добрый человек никогда попусту не обидит ближнего своего.

Он вдруг рассердился:

— Библейские истины мне еще бабушкой втолкованы накрепко, пусть вас это не беспокоит.

— Меня совсем другое беспокоит. — Мари расправила плечи и посмотрела ему прямо в лицо. — Меня беспокоит, что вы своими насмешками да всякими пустяками вызовите на себя какое-нибудь непоправимое несчастье.

— Я и так непоправимо несчастлив.

— Полно вам Бога гневить. Вы молоды, богаты, талантливы, любимы в полку, чего еще вам?

— В отставку прошусь — не пускают, к награде представлен — не дают, стихи пишу — все больше барышни в восторге!..

— Мишель, могу я попросить вас об одолжении?

Он улыбнулся:

— Ну вот, явилась милость, опять Мишель! Я к вашим услугам.

Рукой в перчатке Мари осторожно взяла его ладонь — он отдал, — подержала и отпустила.

— Умоляю вас, будьте осторожны с Аделью, — выговорила она с усилием. — О ней ходят всякие слухи, говорят даже…

Он вспыхнул, отступил на шаг и спрятал руку за спину:

— Прошу вас не утруждать себя пересказом пустых сплетен, это совсем на вас не похоже, Мари. Да и я вполне способен выбирать в своем окружении тех, кто мне интересен. Оставьте за мной это право!