— Можно. Она уже и ест сама, и… остальное все тоже сама. От капельницы отключили, перевели на обычный корм, ну, только повышенной калорийности. Скоро можно будет забирать!

Очень осторожно и бережно Маня достала существо из клетки и прижала к себе, к своему необыкновенному платью.

— Ты моя хорошая, храбрая собака, — приговаривала Маня, одним пальцем поглаживая храбрую собаку по голове. Рукой ее нельзя было гладить, можно было только накрыть всю, целиком. — Ты почти поправилась, моя дорогая!.. Ты не сдалась, ты старалась.

Крохотным воробьиным языком так называемая собака лизала Мане лицо и пальцы. Время от времени она переставала лизать, запрокидывала голову, отчего сзади на черепе собирались мелкие морщинистые складки, и смотрела Мане в лицо, замерев.

— Дим, она поправляется! Ты понимаешь?

— Отчасти.

— Димка, она такая молодец!.. Она прорвалась из кольца блокады! И осталась жива!

— Что ты станешь с ней делать, Маня?

На такой глупый вопрос писательница даже отвечать не стала.

— Подержи одну секундочку, только осторожненько! Я телефон возьму, сфотографирую! Мы потом будем сравнивать, какой она была — и какой стала. И хохотать, и ужасаться!

И Маня сунула существо ему в ладони. Непроизвольно он взял.

Оно показалось ему очень горячим, словно температурным. Прохладными были только бумажки ушей и бечевка хвоста. Тонкие, как у рыбы, ребра ходили под кожей. Оно судорожно, верхом, дышало.

Майор испуганно прижал существо к футболке, опасаясь, что оно может как-то… сломаться у него в руках.

— Ты разве собака? — спросил майор, стараясь не разнюниться. — Ты же… непонятно кто.

Тут это самое непонятно кто неизвестно почему стало царапаться, словно намереваясь забраться ему на плечо.

Не понимая, что нужно, он подставил ладонь под костистый невесомый зад, приподнял, и Лидочка нервно лизнула майора в нос.

…Да чтоб вы все провалились к чертовой бабушке!.. Не нужно лезть к нему, лизать в нос, преданно заглядывать в глаза!.. Он терпеть не может маленьких собак, они все склочные, брехливые, трясущиеся! Он офицер, взрослый мужик, он вовсе не писательница Марина Покровская, с ее фантазиями и бурными проявлениями чувств!..

Когда писательница, с ее фантазиями и проявлениями, вернулась, майор сидел на колченогом стуле, прижимая крохотную собаку к щеке и закрыв глаза.

Та самозабвенно лизала ему лицо.

Маня постояла секунду в дверях, ничего не стала фотографировать и тихонько вышла, оставив их одних.

— Вот такие-то дела, — сказала она Вольке, который ждал в коридоре, очень строгий и серьезный, готовый ко всему.

Хлопнула дверь, и доктор Пушкин громко заговорил издалека:

— Писательница нарисовалась! Очухалась? Как твое горло?

— Я и забыла про него.

— Что такое с тобой, писательница? На бал, что ль, собралась?

— Новое платье купила! Знаменитый модельер пошил!..

— Медаль ему на грудь, модельеру, и благодарность в приказе!.. А твой где? Как это он тебя одну шастать отпускает?! Если б я был твой муж, глаз бы с тебя не спустил!..

— Мы вместе пришли! Он там… у Лидочки.

— Боец она, Лидочка эта твоя! Выжила, и, удивительное дело, после такой дистрофии даже без системных изменений! Печень в порядке, почки в порядке, сердце отличное! Кормить хорошо и гулять побольше, вот и вся недолга.

Пушкин подошел вплотную, придирчиво осмотрел Маню с головы до ног, задержался взглядом на шее, фыркнул носом и покрутил головой.

— Хороша! — заключил он и уселся за стол. — Коленку полечи, писательница, как врач тебе говорю. Пока молодая, нога просто ныть будет, а потом, к старости, начнешь всерьез хромать, оно тебе надо! Собаку сегодня не отдам, пусть еще пару ночей в стационаре поночует, для контроля. Или ты зачем явилась?

Из стационара вышел Раневский с собакой, которая лежала у него в выемке между плечом и шеей и старательно лизала ему ухо. Он держал ее правой рукой, а левой страховал, чтоб не упала.

— Во дает! — завидев майора, загремел доктор Пушкин. — Тебе кто позволил животное из стерильной обстановки выносить?! Ты у себя в управлении самовольничай, майор, а у меня нельзя! Неси обратно! Настя, кто разрешил?

— Товарищ полковник, — странным голосом проговорил Раневский, вцепившись в собаку. — Она там совсем одна сидит…

— А ты думаешь, я ей цыган с медведя'ми должен пригнать? Чтоб развлекали?!

— Товарищ полковник, разрешите мне ее на пять минут. На улицу вынести. На солнце. Пять минут. Можете засечь.

Пушкин замолк на полуслове, опять покрутил головой, с шумом выдохнул и сказал:

— Засекаю. Пять минут.

Маня вышла следом за Раневским.

Он пристроился на лавочку на самом солнцепеке. Собака сидела у него на ладони. Бумажные прозрачные уши трепетали и ходили ходуном, крошечный нос дрожал. Она изо все сил прижималась к Раневскому и щурилась на солнце.

Маня опустилась рядом.

— Как она выжила? — пробормотала писательница, не глядя на майора.

— Очень хотела выжить.

— Дим, я тоже хотела выжить. Когда осталась одна. Наверное, вот как эта собака.

— Я понимаю.

— Я жила… наперекор. Жила, просто чтоб не умереть.

— Я понимаю.

— Всех спасти нельзя, — продолжала Маня, уверен-ная, что он на самом деле все понимает. — Но ведь кого-то можно.

— Время! — крикнул от дверей Пушкин. — Давайте назад!.. Я вам ее отдам через два дня, тогда целуйтесь с ней сколько хотите!

После того как Лидочку вернули на место — она тотчас же принялась бегать по клетке и очень тихо, словно шепотом, вопросительно гавкнула. Маня вспомнила, зачем они пришли.

Вовсе не за собакой и разговорами о жизни!..

— Василий Иванович, помните, вы говорили, что знали обоих, Истомина и Звягина, его лучшего друга?

Доктор вдруг нацепил очки и по очереди посмотрел на обоих:

— Слух прошел, будто Толян погиб. А вчера моя Галина сказала, что Наталью, жену его, у них в доме прикончили. Вот прям на днях! Правда это?

Раневский кивнул.

— Так ты по этому делу здесь обретаешься?

— Так точно.

— А Леха при каких делах? Он давно уж умер, а где его жена, я знать не знаю.

— Василий Иванович, — горячо вступила Маня. — У вас не сталось никаких старых фотографий Истоминых? Может, свадебных? Или других… семейных?

— А тебе зачем, писательница?

…Не могла же она рассказать доктору… обо всем!

О подложной жене Паулине, которую назначили на эту роль «для раскрутки», о новой возлюбленной Соне Крузенштерн, о красных туфлях в гримерке, о «порше» с номерами «ТОЛЯН», об украденных семейных альбомах и о том, что кто-то прятался в иве!..

Доктор счел бы ее сумасшедшей и не поверил ни единому слову.

Доктор жил в другом мире, где люди, солнце, собаки, горы, виноградники и ачма — все настоящее. Может, не всегда красивое, может, не самое идеальное, но — настоящее. Не имеющее отношения к жажде славы, миллионам подписчиков и криптовалютам.

И Маня соврала доктору. Это она умела.

— Я хочу написать об Истомине, — сказала она. — Историю его жизни. А для этого мне нужны какие-нибудь факты, вот, например, старые фотографии.

— А, — это доктору Пушкину было понятно, — поищу, должно быть, у жены где-то есть. Если чего, пришлю тебе. А ты чего-нибудь нарасследовал, майор?

— Да так, — отозвался Раневский. — Пока только подозреваемых вычеркиваю.

— Наташку жалко больно, — Пушкин вздохнул. — Ее-то за что? И Толян! Говорят, он в Москве большими делами ворочал, а там кто его знает… Такая хорошая у них семья. И парнишка неплохой. Сейчас у молодежи только и забот, что телефоны пялить, а он каждым летом то на бахче, то на винограде — зарабатывал все. Да они все работящие, Истомины.

— Работящие, — согласился майор неопределенно.

— Собаку раньше послезавтра не отдам, — напомнил доктор. — И все, что надо, купите! Корм щенячий, миски, одеялко потеплее. Ей сейчас сил набираться нужно.

Они вышли на пятигроский солнцепек и пошли по улице вниз, забыв, что где-то в кустах возле ветклиники осталась «Антилопа Гну».

Так они шли некоторое время, а потом Раневский спохватился:

— Маня, у нас же машина.

— Ну да, да.

…Что-то странное, до невозможности интимное то и дело происходило с ними в ветеринарной клинике. И причиной этого интимного оказывалась лысая дрожащая собака, которая не умерла, потому что очень старалась.

Маня видела картинку: майор сидит, скорчившись на стуле, прижав к щеке неведомое существо, и гладит пальцем тощий хребет. А потом несет существо на плече на солнце, на воздух, а доктор засекает пять минут.

И эта картинка намертво прилепилась к ней.

Должно быть, если б они прожили вместе лет сорок или пятьдесят, Маня узнала бы его хуже, чем за эти несколько визитов к непонятной собаке.

После собаки Маня чувствовала себя рядом с Раневским неловко, как будто только что подсматривала за ним в щелку, и подсмотрела нечто, вовсе ей не предназначенное.

А он был мрачен и неразговорчив.

— Куда поедем? — бодро спросила она, когда он завел мотор. — На свидание?

— Мань, мне нужно в местное управление. Я бы запросы кое-какие сделал.

Маня помолчала, собираясь с духом.

— Отвези меня к домику Лермонтова.

Страшно было вновь отправляться во «временной континуум», но выхода нет. Она должна узнать все до конца и в случае чего… помочь Мари спасти Мишеля.

Всех спасти нельзя, но кого-то можно.

…Ах да, она же и есть Мари!..

Майор притормозил перед калиткой, выкрашенной синей краской, горевшей под яростным кавказским солнцем. Возле каменного забора стояла толпа туристов, экскурсовод рассказывал, туристы вытягивали шеи, чтоб рассмотреть, что там, за забором.

— Почему тебя туда пускают? — вдруг удивился майор. — Музей закрыт, вон объявление.

— У меня большие связи, — объяснила Маня, выбираясь из машины. — И вообще, я влюблена в научного сотрудника Даниила, ты забыл.

И она пошла к служебному входу в своем новом великолепном платье, и он проводил ее глазами.

— Сегодня все решится, monsier Stolipin, вы говорите?

— Как бы не было поздно.

— Ах, негодный мальчишка. Хоть бы чуть остепенился, военный человек, герой.

Мари подслушивала под дверью отцовского кабинета.

— Что ж, и подробности известны?

— Известны, ваше сиятельство. Сегодня по моей просьбе секунданты приезжали мирить, но ни в какую. Де Гелль упорствует, а Лермат настаивает на принесении публичных извинений. Он же знал, кто на самом деле стрелял в саду у Лупеску.

Заскрипело кресло, Мари чуть отпрянула от двери, но тут же снова приникла.

— Мишеля можно понять. Он человек чести.

— Ежели бы он повременил самую малость…

— Да где же, он так горяч!.. А вы отчего тянете, Николя? Сами говорите — как бы поздно не было…

— Приказ задерживается, ваше сиятельство. Дороги плохи, дождь зарядил.

— Как же так, Нико! Дуэль должно остановить!.. Ежели де Гелль и впрямь такой стрелок, как о нем говорят, несдобровать нашему Мишелю.

В кабинете воцарилась тишина.

Мари впилась пальцами одной руки в ладонь другой.

— Место известно?

— У подножия Машука, там, где ручей на два рукава разделяется. Там довольно просторная и ровная поляна.

— И когда назначено?

— Завтра на рассвете, в шестом часу.

— И секунданты наверняка вам известны? Столыпин вздохнул, Мари услыхала этот протяжный вздох.

— Известны, ваше сиятельство. Однако назвать вам имена я, как вы сами понимаете, не имею права.

И опять тишина, скрип кресла, сипения чубука.

— Ежели Мишель будет убит, я себя не прощу, — вдруг неожиданно громко сказал князь. — И дочь не простит. Самое скверное, друг мой, что и тебя тоже не простит. Ах, если б не дождь, фельдъегерь с приказом уж давно был бы здесь.

Мари помедлила, немного подумала и пошла через залу, все более ускоряя шаг.

Если они не могут спасти Мишеля — офицеры, мужчины! — это сделает она.

Если не опоздает.

Маню трясло от напряжения, пальцы не слушались.

…Что дальше? Что дальше?!

Почему не показали, что произошло потом?!

Остановила Мари дуэль или опоздала?

И Столыпин! Отчего он медлит, если ему все давно известно? Друг он или враг?

Если враг — как это пережить Мари? Она же верит в него!

Маня закрыла крышку ноутбука и легла щекой на холодную поверхность. Руки сунула между колен, чтобы не тряслись.

Она писала полночи, потом, кажется, спала и опять писала.

Кажется, звонил Раневский и что-то ей говорил, но теперь не вспомнить, что именно.

Маня сидела так, пока металл под ее щекой не стал теплым и влажным, противным, а потом отправилась в душ.

Наверное, нужно позавтракать, хотя непонятно, который может быть час. Нужно вывести Вольку на променад. Нужно как-то собраться с силами, прежде чем вернуться обратно в «континуум» и… досмотреть до конца.

С полотенцем на голове Маня вышла из душа, повалилась на диван и закрыла глаза.

Сил не было никаких.

Посидев так какое-то время, она нашарила под подушкой телефон — она всегда засовывала его подальше, когда принималась писать, чтоб не отвлекаться, — и посмотрела сообщения.

«Если всю ночь писатель сидит за клавиатурой прилежно, значит, мысли его далеки и можно звонить без надежды. Эй, товарищ, добавь-ка огня в лихую свою прозу! За это получишь ты от меня два пирожка и розу!»

Романтический Раневский прислал романтические стишата.

Маня перечитала еще раз — вслух, — зажмурилась от счастья и перечитала в третий раз.

Ей никто никогда не присылал стихов собственного сочинения! И она вдруг как-то особенно поняла Мари, которой Мишель только и делал, что слал стихи. Они, конечно, не слишком похожи были на произведение музы майора, но — сам факт!..

Маня немедленно сохранила послание в памяти телефона.

От Анны Иосифовны наконец-то: «Дорогая Маня, надеюсь, у тебя все в порядке и работа спорится. Как только будешь иметь хоть какое-то представление о сроке сдачи романа, сразу же позвони мне. Если тебе что-то нужно, сообщай, я все пришлю».