Народу на стоянке прибавилось, видимо, массовка, соскучившись ждать, потянулась проветриться.

Вон какая-то парочка пристроилась на лавке и строчит сообщения в телефоне — должно быть, друг с другом разговаривают посредством переписки!

Полная дама обмахивается веером — и впрямь сегодня душновато.

Сутулый и худой, как велосипед, парень, по виду студент, слоняется туда-сюда, загребает раздолбанными кроссовками пыль, слушает, что ему говорят наушники. А может, они ему не говорят, а поют!..

Пробежала девица-редакторша, Маня видела ее в студии.

— Я сама отгоню! — крикнула она в сторону крыльца, забралась в «Порше» под названием «ТОЛЯН» и покатила куда-то.

Из толпы операторов слышась возгласы и обрывки разговора — там явно «вспоминали минувшие дни и битвы, где вместе рубились они»:

— Не, Стас, а как ты в Карелии снимал и в озеро полетел с обрыва?..

— Да ладно озеро, вот мы в Танзанию летали, у меня обезьяна, сука, с микрофона ветрозащиту сперла, мы потом за ней по всем пальмам…

— А марал на Алтае как на Димана попер?!

— Мужики, мужики, во Владике вообще цирк был! Там же еще разница семь часов, так мы, когда прилетели…

Маня попивала чай и улыбалась — ей нравились операторы, истории, которые они рассказывают, должно быть, в сто первый раз, и что они перебивают друг друга, тоже нравилось.

Мане всегда были симпатичны люди, которые любят свою работу!

…Вот она, Маня Поливанова, писательница Марина Покровская, страшно любит свою работу — придумывать истории и писать.

Просто сидеть за компьютером и набирать слова, одно за другим, одно за другим.

Совершенно непонятным образом потом из этих слов рождался… целый мир.

Мир получался особенным, принадлежал только Мане и был таким, каким она хотела его видеть. Нет, он мог быть и страшным, и не слишком удобным, и совсем некрасивым, зато Маня точно знала, что в любую минуту эти самые магические слова могут… изменить ее мир к лучшему!

Пойдет дождь там, где была засуха; наступит мир там, где воевали; вылечится больной, который совсем было собрался помирать; полюбит жизнь самый распоследний циник; рождественский гусь воздвигнется в середину праздничного стола; полетит в небо зеленый шар, и девушка проводит его глазами…

Именно так и будет, и все это сделают… слова с ее, Маниной, помощью. Их нужно просто выпустить на свободу, дать им место — что может быть лучше!..

…«Ты не писатель, ты графоманша и поденщица, — устало говорил Алекс, мужчина ее жизни и большой литературный талант. — Писать можно только о том, что невыносимо, понимаешь?! Невыносимо грязно, невыносимо больно! А иначе для чего?! Чтобы убить время, свое собственное и твоих так называемых читателей? Они не хотят думать, подавай им развлечения, и ты угодливо — кушать подано, все как заказывали: любовь-морковь, страсти-мордасти, цветочки-лютики, справедливость торжествует, зло повержено, неспешным пирком да за свадебку! Неужели тебе не понятно, что такие времена настали, когда лучше вообще не писать?! Или, если уж берешься, сделай милость — правду и ничего кроме правды!»

Маня соглашалась с ним во всем — конечно, правда и ничего кроме правды, но правда виделась ей именно такой, какой она ее описывала!..

…Не в лютиках дело!

Писательница Покровская искренне верила: каждый человек — что самый настоящий, что книжный — живет так, как он сам себе придумал.

И если жизнь испытывает на прочность — на изгиб и на излом, — самое главное… не сдаваться.

Стараться изо всех сил, действовать, верить, рыть носом землю — и все получится.

Старания никогда не пропадают втуне и не остаются без награды.

По крайней мере, Мане так казалось…

Вдруг у кого-то из болтавшихся возле крыльца затрещала рация и сквозь помехи, слово говорили как раз из Владивостока, донеслось:

— Стас, где вы все, команда всем службам по местам!.. Мотор минут через двадцать!

— Вот и отлично, — бодро сказал водитель Гена. — А то Анна Иосифовна беспокоится.

Маня вздохнула виновато, словно она сама испортила… что там чинили? Пульт, вот что!.. И Анна ее в этом уличила.

Алекс Шан-Гирей опять принялся было произносить какую-то речь у нее в голове, но Маня решительно захлопнула к нему дверь — нужно дотянуть как-нибудь дурацкую программу и мчать домой писать роман!..

В коридорах была суета, народ двигался во все стороны, что-то скрежетали рации, и хотелось от всего этого спрятаться, но Маня с Волькой сразу в гримерку не пошли, а завернули за угол — Мане хотелось проверить некую теорию.

В закутке коридора по правую руку были две двери. Одна без всякой таблички, а на другой…

Маня хихикнула.

На другой было красиво написано «ТОЛЯН».

Дверь распахнулась, из «ТОЛЯНА» вышел парень с гарнитурой на ухе и папкой под мышкой.

— Вы заблудились? — с ходу начал он, завидев Маню. — Я вас сейчас провожу. Я Саша, директор программы.

— Прекрасно, — похвалила Маня директора.

— Нам бы с вами договор подписать, — продолжал парень озабоченно. — Мы всегда до съемки подписываем, но сегодня дурдом, Наташа забыла вам на подпись дать.

— Да я подпишу, не переживайте.

— Просто у нас всякое бывает. Снимаем, а потом герой вдруг говорит: меня в эфир давать нельзя.

— Меня давать можно.

Навстречу им попалась давешняя редакторша, которая каталась на машине «ТОЛЯН».

— У себя, Саш? Мне ключи от машины нужно отдать.

— У себя.

— А Эдик коробку принес? Из багажника?

— Вроде принес, но ты у самого спроси!

Тут всунулась писательница:

— А что, сам капризный?.. Трудно с ним работать?

И Саша, и девушка посмотрели на нее в некотором затруднении.

— Когда как, — наконец признался директор программы.

— Но в целом ничего, бывает хуже!.. — подхватила редакторша. — Ведущие всегда… важные такие. Не знаешь, как подъехать! А с Толяном дело иметь можно!

— А мне бы автограф, — сказали рядом. — Можно?..

Маня повернулась: еще одна девушка, совсем не по телевизионному хорошенькая, просительно заглядывала ей в лицо.

— С удовольствием, но у меня с собой ничего нет…

— Да не ваш, — немного обиделась хорошенькая девушка, — мне бы автограф Толяна! Он там, да? Можно к нему?

Маня покраснела до ушей.

Стыдоба какая! Что ты все принимаешь на свой счет?! Человек тебя знать не знает, в глаза никогда не видел, ни одной книжки не прочел! Хочет автограф знаменитого шефа и телевизионной звезды, а ты кто такая?!

— Я зайду, да? — и хорошенькая протиснулась плечиком.

— Нет, извините, — опомнился Саша. — К ведущим в гримерки заходить нельзя.

— А может, мне можно? — улыбнулась девушка. Улыбка у нее тоже была прехорошенькая. — Ну, пожалуйста!..

Тут вмешалась редакторша:

— Меня зовут Настя, прошу прощения, но у нас правда строго запрещено заходить к ведущим. После съемки можно будет подойти и взять автограф.

— Я все-таки зайду, — решила хорошенькая, не слушая. — Ну, не съест же он меня!.. Ну, выгонит, ну и что!

— Да нельзя же!..

— Вы из массовки? — вдруг спросила писательница Покровская и крепко взяла хорошенькую под руку.

— Почем вы знаете?

— Красивая очень, — объявила Маня, увлекая девушку за собой. — И нарядная. Здесь таких не бывает.

Девушка с некоторым недоумением поймала в зеркале собственное отражение: шифоновое платье до полу, из-под летящих юбок выглядывали носочки блестящих босоножек, волосы заколоты так небрежно, что совершенно ясно: парикмахер вдумчиво трудился над небрежностью несколько часов.

— Да самая обычная, — произнесла она с некоторым удовлетворением, увиденное ей явно понравилось. — Платье как платье. А что такое?

Маня продолжала увлекать ее по коридору.

— Понимаете, — принялась задушевно объяснять она, — здешние девушки в основном в раздолбанных шлепанцах и футболках. Ну, еще штаны попросторней! Они же мечутся как угорелые! Вон посмотрите!

Мимо как раз промчалась именно такая: в шлепанцах, мятой футболке и скособоченных джинсах. Она что-то нервно говорила в хрипящую рацию.

— Разве вы такая?..

— Нет, — согласилась красавица, — совсем не такая! А как вас зовут?

— Марина Покровская, — представилась Маня. — А вас?

— Соня Крузенштерн.

— Какое красивое имя! — Маня ловко и аккуратно выдернула свою руку и так же ловко подсунула под локоть Соне руку редакторши. — Вот мы и пришли. Вот наша студия. Вы же в кулинарной программе записывались?

— Да, да! Где шеф Толян ведущий!

— Вот и отлично, редактор сейчас проводит вас на место.

Маня скроила улыбку и бросилась наутек.

— Спасибо вам, Марина, — сказал догнавший ее директор Саша. — А то непонятно, как быть. Скандал затевать нельзя, объяснить ничего невозможно!

Маня вздохнула. Она мечтала только об одном: чтобы канитель поскорее закончилась.

— Как же она не знает, как вас зовут, когда мы сорок минут писали и вы все время были с шефом? — вдруг удивился Саша.

— Она на меня и не смотрела, — объяснила Маня. — Она придумывала, как ей половчее взять автограф у Толяна!..

Дорогу им преградила уборщица в синей форме, очень возмущенная:

— Алексан Сергеич, вы как хотите, а я тут ни при чем! — Уборщица потрясла в воздухе коробкой, набитой всякой дрянью и мусором — пакетами от чипсов, обертками от шоколадок и мороженого, мятыми пластиковыми бутылками. — Кто ее туда бухнул, не знаю, а только если у ведущего ко мне претензии, так сразу говорю, я не виновата!..

— Какие претензии, что вы мне суете, Конкордия Ивановна?!

— Коробку, — не моргнув глазом, сказала уборщица. — А кто ее туда бухнул, понятия не имею!

— Куда?!

— Да ведущему под дверь! А туда всякого разного насыпали! Народу сколько толкается! Откуда ж я знала, что там коробка! Я в глаза ее не видала!..

— Марина, проходите. Ваш гример на месте? А, сейчас я ее позову. Конкордия Иванова, мы потом разберемся с коробкой, я сейчас занят.

— Да говорю же, не я ее туда определила!..

Маня втиснулась в гримерку и втянула за собой Сашу и Вольку.

— Как ее зовут? Уборщицу?

— Вообще, Кора, — Саша улыбнулся. — Конкордия — полное имя.

— Впишу в роман, — решила писательница Покровская. — И ту, вторую, тоже, которая Соня Крузенштерн! Да, Саш, вы Конкордии на вид не ставьте, эту коробку наверняка сам Толян в коридор и выставил.

— Почему?!

— Потому что это его коробка, водитель доставал ее из машины. Я видела.

— Вы внимательная.

— Работа такая, — пожала плечами Маня на манер своего приятеля следователя Раневского.

Следователь Раневский то и дело пожимал плечами и вздыхал, прикидываясь туповатым ментом из сериала.

Вбежала гримерша Инна, и Саша ретировался, как показалось Мане, с облегчением.

— Вот скажите, — тараторила Инна, принимаясь наносить на бывшее Манино лицо, с утра превращенное в неподвижную маску, очередной слой лакокрасочных изделий, — ведь правда сейчас нельзя говорить «гример», если гример женщина, да? И гримерша тоже нельзя, да?

— А как же говорить? — удивилась Маня из-под облаков штукатурки.

— Ну, теперь нужно говорить по-другому. Например, не редакторша, а редакторка. Не партнерша, а партнерка. Докторка тоже.

— А если баран — женщина, стало быть, баранка, — подхватила Маня, — или если академик, то академка. Или вот если шофер, то шоферка.

— Вы шутите? — уточнила Инна спустя некоторое время. — Да?..

— Да, — призналась Маня, — шучу, Инночка. Вот у чехов писательница как раз и будет писателка, но мы-то с вами по-русски говорим, а не по-чешски.

— А все сейчас говорят, что…

— Сейчас все говорят: приехал с отпуска, пришел со школы! — вдруг вспылила Маня. С ней такое бывало. — Вернулся с магазина! Это вовсе не означает, что так можно говорить! Это означает повальную неграмотность! Всеобщую! Все на ликвидацию безграмотности! Букварь и делегатку женотдела в каждый населенный пункт!

— Что вы говорите? — опять уточнила Инна.

— Ничего, — буркнула Маня. — Я молчу. Вам послышалось.

— А как же говорить-то?

Маня вздохнула.

В полном и недовольном молчании они закончили «поправлять грим», и гримерша — видимо, нынче правильно говорить «гримерка» — вышла, чтоб узнать, «когда начнут».

Но прошло полчаса, Маня устала чесать Вольку, который тоже был недоволен и хотел на волю и в пампасы, а все не начинали.

Отчего-то Маня вдруг сильно забеспокоилась, с ней и такое бывало. Словно вдруг накатывала тревога, потели ладони, становилось трудно дышать.

Анна Иосифовна советовала ей наведаться к врачу, чтоб тот прописал «таблеточки», но Маня, как всегда, обещала сходить, но все никак…

Тут вдруг за стенкой раздался… вскрик.

Это был такой вскрик, что моментально стало ясно: что-то случилось, и это не оторванный второпях каблук и не разбитая на ходу чашка.

Волька встопорщил на загривке шерсть и зарычал грозно.

Маня выскочила в коридор, понеслась, припадая на левую ногу, добралась до распахнутой двери с надписью «ТОЛЯН».

Какие-то люди, несколько человек, стояли полукругом и молча смотрели внутрь.

Маня вытянула шею и тоже посмотрела.

Знаменитый шеф-повар и телеведущий Толян Истомин в белоснежном кителе лежал на диване, задрав подбородок.

Борода торчала, как у казненного стрельца.

Рядом на полу валялась диванная подушка.

Редакторша Настя тянула его за рукав, вид у нее был безумный.

— Стойте! — закричала Маня Поливанова. — Стойте, что вы делаете?!

И стала протискиваться вперед.

Но тут Настя потянула еще раз, Толян скатился с дивана, грохнулся на пол, рука безжизненно стукнула о ковер.

Все отшатнулись в разные стороны.

Маня подошла и наклонилась.

Настя смотрела на нее остановившимися от ужаса глазами.

— Вызывайте все службы, — отчеканила Маня. — Реанимация уже не поможет, но на всякий случай вызывайте тоже.

Настя медленно-медленно подняла обе руки и так же медленно зажала себе рот.