— Наверняка скакнуло, — сердито согласилась писательница. — Или упало! Теперь большой вопрос, когда они его поднимут.

Гримерша оглянулась на нее. Она была небольшого роста, очень изящная, здоровенная Маня возвышалась за ней, как гигантский сухогруз за лоцманской лодочкой в проливе.

Пролив, то есть коридор, заполнялся людьми, которые волнами вываливались из студии.

— Марина! Марина, можно селфи?..

— А мне автограф для мамы, она с детства вас читает!

— Ой, и моя читает, ей послезавтра семьдесят пять, вы вот тут черкните «С днем рождения!»…

— Марина, а по телевизору вы старше!

— А вы еще будете писать про Нику? Как ее? Ника Акимова! Я так ее люблю, напишите еще, Марина!..

Гримерша потянула писательницу за рукав:

— Сюда, сюда! Извините нас, пожалуйста!..

Захлопнулась одна дверь, открылась другая, и Маня оказалась в той самой комнате, где были ее вещи и где ждал…

— Волька, нельзя! Отстань! Нельзя, тебе говорят!

Небольшая белая свинка на упористых коротких ножках с шумом сверзлась с дивана, помчалась и стала прыгать на Маню.

Пол от прыжков сотрясался.

— Он прекрасно себя вел, — заметила гримерша. — А сейчас от радости разошелся.

Свинка на самом деле была вовсе не свинкой, а Маниной собакой породы мини-бультерьер. Маня везде и всегда таскала Вольку за собой, даже в командировки! Если ее приглашали выступать в другие города, она первым делом выясняла, можно ли приехать с собакой.

И, если нельзя, отказывалась наотрез.

Александр Шан-Гирей, большой русский писатель и мужчина Маниной жизни, считал, что Маня на своей собаке совершенно помешалась.

Маня потрясла пса за передние лапы, половила за хвост, потаскала за острые уши и спросила гримершу, есть ли у нее собака.

— Погибла, — ответила та. — Попала под машину. Никак не решусь завести.

Маня сочувственно покивала.

Писательское неконтролируемое воображение тут же нарисовало жуткую картину: Волька попадает под машину, и Маня тащит его бездыханное тело, и плачет, а собачьи лапы свисают и болтаются как-то так, что совершенно ясно — уже не помочь, не спасти…

…Да что ты будешь делать!..

— Как вас зовут? — очень громко спросила Маня девушку и изо всех сил обняла живого-здорового Вольку. — Я даже не спросила!

— Инна.

— Как прекрасно! — возликовала Маня. — Мою любимую стилистку тоже зовут Инна!

— Она на телевидении работает?

— По-моему, и на телевидении тоже!

— Тогда, должно быть, я ее знаю. Мы ведь все друг друга знаем.

— Инночка, а вы не знаете, есть ли надежда, что этот самый пульт починят?

Девушка засмеялась:

— Ну, конечно, починят! Другой вопрос — когда. Вот этого, наверное, никто сейчас не знает, даже инженеры.

Маня поняла, что влипла.

Издательница Анна Иосифовна, следившая за Маней, как мудрая орлица за птенцом-недоумком, «настоятельно рекомендовала» ей отправиться в «спокойное место» и дописать наконец давно обещанную книжку.

Она вчера так и сказала Мане, когда та пришла в издательство писать явку с повинной:

— Манечка, настоятельно рекомендую тебе уехать в устроенное, удобное место, собраться с силами, хорошенько поработать и сдать роман хотя бы к середине лета. Иначе мы опять не успеем к ярмарке!

«Настоятельная рекомендация» означала на самом деле строгий приказ.

— Ты полгода проболталась в Москве без всякого дела, — Анна смотрела прямо на нее и не улыбалась, Маня сидела на краешке кресла, ссутулившись и время от времени вытирая о джинсы потную ладонь. — Ну, если не считать делами твои телевизионные марафоны! Отправляйся и принимайся за дело.

Маня принялась суетливо врать, что как раз собиралась отправляться, ей только нужно обязательно заехать в банк за наличными, а это получится исключительно в среду, и корм купить для Вольки, а то он в деревне с голоду пропадет, так что в четверг она купит корм, так что в пятницу… или в крайнем случае в субботу.

Анна слушала недолго.

— Значит, решено, — подкрепляя слова, она легонько хлопнула по столу узкой ладонью, в солнечном луче полыхнул необыкновенный перстень. — Завтра Гена отвезет тебя на моей машине, чтобы не связываться с расписанием поездов. Наличные тебе сейчас выдадут в бухгалтерии, я распоряжусь. Корм для твоей милой собаки Гена купит завтра по дороге. Напиши вот тут, какой именно нужен.

…Таким образом, все пути к отступлению оказались отрезаны.

Утром явился водитель Гена, почти столь же ослепительно прекрасный, как и его лимузин.

На белоснежном кожаном сиденье лежал огромный букет влажных роз и стояла легкомысленная корзиночка с крышкой.

— От Анны Иосифовны, — пояснил Гена.

В корзине оказались лоточек с первой клубникой, кусок сыра, ломоть розовой, со слезой, ветчины, завернутый в пергаментную бумагу, палка салями, еще теплые белые булочки и бутыль красного вина.

…Ну, Анна, ну, затейница!..

Все это было бы просто прекрасно, если б Маня не дала давным-давно обещания сняться в этой самой кулинарной программе с Толяном Истоминым, где только что забуксовали какие-то пульты!..

И вот все наоборот, просто ужасно — Гена, розы и угощение ждут в машине.

Волька ждет в гримерной.

Анна на шестом этаже издательства ждет отчета о прибытии писательницы в деревню.

А Маня застряла на съемке неизвестно на какой срок!..

— А как узнать, скоро починят? — Она перестала чесать Волькину спину и с надеждой посмотрела на гримершу. — Может, мне сбегать в эту самую аппаратную?.. Поторопить?..

— Выгонят вас оттуда, Марина!

— Я писательница, меня просто так не выгонишь. Я не уйду.

— Сделать вам кофе из кофемашины?

…Почему-то на телевидении все непременно уточняют, что кофе из кофемашины!.. Как будто у них бывает еще какой-то!..

То ли дело в издательстве!

Анна Иосифовна в незапамятные времена организовала в самом укромном и недоступном для посторонних уголке солидного многоэтажного здания не то «чил-аут», не то «лофт» — в общем, нечто необыкновенное.

Поставила широкие диваны и разлапистые кресла, понавесила роскошных драпировок, настелила дорогих ковров, где-то отыскала турку, в которой до сих пор варит превосходный кофе «по-восточному» — в горячем песке.

Кофемашины Анна презирала, как нечто примитивное, массовое.

Она признавала только настоящее, качественное и превосходное!..

— А можно чаю? — попросила Маня и опять принялась за Вольку. — С лимоном и сахаром. Сахару побольше!..

— Вы едите сахар?! — ужаснулась гримерша Инна. — Это же нельзя и вредно очень! Сейчас никто не ест сахар и глютен!

— А я потребляю в больших количествах, — объявила Маня. — Мы пока на улицу выйдем, пописаем.

— Зачем же на улицу? — совсем потерялась девушка Инна. — Я вас в туалет провожу…

Маня взглянула на нее и захохотала.

Писательское буйное воображение моментально нарисовало картину, как она выходит на стоянку, запруженную машинами и людьми с сигаретами и бумажными кофейными стаканчиками, деловито расстегивает штаны, оглядывается в поисках места поудобнее, присаживается и…

— Я собаку выведу, — Маня хрюкнула и опять захохотала, — вы уж про меня так плохо не думайте!.. Я чокнутая, но еще не окончательно!

Они выбрались из помещения — очень много людей, очень длинные коридоры, очень неожиданные повороты и очень крутые лестницы — на воздух.

Оказалось, что день в разгаре, солнышко светит, на небе облака, а на деревьях листва.

…В съемочных павильонах всегда отчего-то создается впечатление, что за окнами зима и ночь.

Небольшая толпа, состоящая исключительно из мужчин, раздвинулась, пропуская ее с собакой, и тот самый, у которого улыбка виднелась из-за камеры, отсалютовал, приложив ладонь к бейсболке.

Должно быть, операторы вырвались на волю, покуда инженеры чинят… что там они чинят?..

Волька навострил и без того остроугольные уши и натянул поводок — почуял уличные запахи и голубей.

Он терпеть не мог голубей и не успокаивался, пока не разгонял всех до единого, оказавшихся в поле его зрения.

Какой-то человек доставал из салона «Порше» нарядную коробку. Маня прошла было мимо, а потом оглянулась — уж больно хороша и задириста была машина! Над номером, вполне обыкновенным, красовалась еще одна табличка, один в один как номерная, но с надписью «ТОЛЯН».

Должно быть, знаменитый шеф прикручивает свое имя ко всему, что попадается ему на жизненном пути.

На кителе тоже было написано «Анатолий Истомин», очень красиво.

— Волька, не тяни так!..

Но пес тянул, и Мане пришлось проделать некоторое расстояние неуклюжим аллюром — левая нога, на которую она в прошлом году сильно упала, все еще давала о себе знать.

Волька разогнал голубиную стайку и наметил следующую цель — заросли сирени на краю гигантского асфальтрованного стояночного пространства.

Кусты шевелились и трепетали от воробьев.

Влекомая Волькой Маня почти врезалась в кусты и воробьев, бросила поводок и разрешила:

— Наслаждайся!

Пес только того и ждал: с треском полетели в стороны сухие ветки, воробьи плеснули в разные стороны, с березы во все горло каркнула ворона, кусты заходили ходуном.

Маня вздохнула.

Нужно бы Гене сказать, что они задерживаются на съемке, и пусть сам звонит Анне Иосифовне!

Или, может, отъесть немного ветчины от того невозможно аппетитного куска, который ожидает в машине?..

Впрочем, если отъесть, кусок уже не будет таким нарядным и по-магазинному свежим!

А ведь смысл гостинца вовсе не в куске ветчины!

Смысл не только ветчины, но и жизни, считала Маня, в том, чтобы приехать домой, скинуть туфли, расшвырять надоевшую за день «городскую» одежду, умыться, — и непременно ледяной водой! — напялить льняное платье до полу, выдать Вольке фураж, затеплить лампочку на веранде и только после всего этого развернуть хрустящий пергамент, достать белую булку, распластать на ней толстый ломоть ветчины и…

…«Ты вся состоишь из дурацких фанаберий! — хватался за голову мужчина ее жизни и большой русский писатель Александр Шан-Гирей. — Ты ничего не можешь сделать по-людски, тебе обязательно нужно наворотить вокруг любой ерунды… историю с продолжением! Ты рубль не в состоянии из кошелька достать просто так, ты должна себе объяснить, откуда у тебя в кошельке взялся рубль, почему он олимпийский, как он к тебе попал, кто до тебя держал его в руках и как его чеканили на Монетном дворе!»

«Ну и ладно, — оправдывалась Маня, — ну и что? Ничего же нет плохого! Мне просто так интересней!»

«Прекрасно! — восклицал Алекс. — Тебе так интересней, а меня уволь, уволь! Я устал от твоих благоглупостей!»

— Я устал от твоих приставаний! — громко сказали совсем рядом, за кустами, в которых продолжал резвиться Волька. — Зачем ты сюда-то приперлась?! Сидела бы в своем Пятигорске, ты ж его обожаешь, жить без него не можешь!

Тон, каким была сказала фраза, словно бы принадлежал Алексу Шан-Гирею, и Маня вдруг вся залилась потом от страха.

Как?!

И он здесь?!

Объясняется с кем-то в сирени?!

— Вот и живи там, а от меня отвянь. Говорили мне пацаны, что после развода года два будет сплошной треш! А я не верил!

…Слава богу, голос совсем не Алекса! Да откуда тут ему взяться-то, чего ты так испугалась?!

— Толь, да я просто так прилетела, — сказал женский голос очень грустно. — Скучаю я. Столько лет…

— А я, блин, не скучаю, некогда мне скучать! У меня башка вся забита работой! Вкалываю с утра до ночи! Мне ресторан предложили взять, а как, к лешему, брать ресторан, когда я на телике жизнь живу!

— Какой ресторан? — словно бы оживилась женщина.

— Такой! «Васильки», помнишь?

— Ну конечно, помню! Так они с тех пор шефа не нашли?!

— Кого попало туда не возьмут, а кого не попало нету!

— Толя, так, может, тебе согласиться, а? Помнишь, ты мечтал! Ты же первоклассный шеф! Тем более они еще раз предлагают!

— А телик куда я дену? Рекламу? Мне ж за нее платят конские бабки, а там чего? Опять все из болота на собственной хребтине тянуть?!

— Тебе на жизнь хватит! Зато опять ресторан свой, ты же хотел!

— Ничего я не хотел! Ничего я не помню! Поговорили — и хорош, все! И не таскайся ты за мной, сколько раз повторять!

Маня, сообразив, что ее сейчас застанут за подслушиванием, потянула Вольку и неуклюже двинулась было прочь, но из кустов уже выскочил Толян Истомин и широко зашагал в сторону здания.

На Маню он не обратил никакого внимания.

Писательнице Покровской очень хотелось посмотреть на женщину — все ведь уже понятно: недавно развелись, видимо, прожили вместе всю жизнь, она никак не может смириться, «таскается» к нему, даже прилетела откуда-то, из Кисловодска, что ли!..

Но чувство приличия, даже с поправкой на писательскую бесцеремонность, не разрешило ей топтаться на линии подслушивания и подсматривания дальше, и она, не оглядываясь, поплелась в сторону толпы операторов.

Из того, что они продолжали толпиться, явствовало: чинимое оборудование до сих пор не починено.

— Марина Алексеевна! Чаю не хотите?

Роскошный Гена возле роскошного лимузина сиял роскошной улыбкой.

— А откуда у вас чай, Гена?

Гена неторопливо обошел машину и поднял крышку багажника.

— У нас с собой всегда небольшой несессер. — И он принялся возиться внутри. — Анна Иосифовна не любит чай на заправках или в кафе. Мы возим свой.

— Никаких сомнений, — пробормотала Маня себе под нос, приблизилась и заглянула.

В багажнике оказался раскинут некий чемодан, кажется, красного дерева снаружи и синего бархата изнутри. На откинутой крышке сервирован чайный прибор, серебряный термос с носиком, видимо, чтоб больше походил на чайник, лимон, крохотная сахарница со щипчиками и несколько сэндвичей, сделанных по всем правилам.

— Вот эти с лососем, — проинформировал Гена, — а вот эти с огурцом.

…Ну, Анна, ну, затейница!..

Маня с наслаждением пила чай, откусывала от сэндвича, вздыхала — жизнь улучшалась на глазах.