— Анна Иосифовна, что вы, в самом деле?! Я не виновата, что его задушили подушкой, этого повара, да еще на съемке! Это же не я его задушила!
— Еще не хватает!
— Анна Иосифовна, ну куда мне было ехать, когда тут такое началось — прокуратура, врачи, менты, следаки!..
— Маня, прошу тебя говорить по-человечески.
— Хорошо, пусть будут «правоохранительные органы». Конечно, я в городе осталась! И не поеду в деревню, они ведь еще будут спрашивать! Я свидетель!
— Ты писатель. — Анна поднялась из-за стола и стала ходить по кабинету. Ноздри у нее чуть раздувались, признак тяжелого гнева. — Я не могу все время водить тебя за руку, Маня! Ты взрослый человек. И у меня есть свои дела и обязанности, я не могу бросить издательство и полностью посвятить себя заботам о тебе.
— Что вы, — перепугалась писательница Покровская, — не нужно себя посвящать… заботам…
— Что за вздор ты бормочешь!.. Я сделала все, чтобы ты отправилась к себе и нормально работала! Нет, тебя все же угораздило оказаться причастной к гадкой истории.
— Это не гадкая история, а убийство, Анна Иосифовна.
— Убийство, по-твоему, не гадкая история? Теперь ты заявляешь, что вообще в деревню не поедешь, а это означает только, что не будет романа.
— Можно подумать, что я не человек, а машина для производства текста!
— Да, — вдруг совершенно спокойно согласилась Анна. — Так и есть. Очень глупо с твоей стороны этого не понимать.
— Чего не понимать?! — тяжко поразилась Маня. — Я что, станок этого… как его… первопечатника Ивана Федорова?
— Станок первопечатника — это я, — продолжала Анна тем же тоном. — Я печатаю и издаю книги. А ты именно устройство для придумывания и создания текстов. Это же так понятно!
Маня смотрела на издательницу во все глаза.
Сорвала очки, протерла их полой рубахи, чтобы лучше видеть, и опять уставилась.
— Ты родилась для того, чтобы писать. И когда ты пишешь, у тебя все хорошо. Ты не болеешь, не падаешь с лестниц, не впадаешь в отчаяние. Тебе… некогда все это проделывать! Как только ты перестаешь писать, начинается ерунда. Неужели ты никогда этого не замечала, Маня? Твои выкрутасы терпят только в обмен на книги, которые ты пишешь. Без книг тебя никто не станет терпеть.
— Кто… не станет? — осторожно спросила Маня.
Анна махнула рукой с досадой:
— Какие глупости ты спрашиваешь!
— И все-таки… кто меня терпит? И мои выкрутасы?
— Вселенная, — отчеканила Анна, и Маня чуть не упала со стула. — Высшие силы. Ангелы и демоны. Творец. Придумай, ты придумываешь гораздо лучше меня.
Воцарилась пауза.
— Анна Иосифовна, — наконец заговорила изумленная Маня. — Вы уверены, что всей этой компании есть до меня дело?
— Есть, пока ты пишешь. Как только перестаешь, они перестают тебя видеть.
…Издательница спятила, пронеслось в голове у писательницы. Вот что бывает, когда живешь жизнь среди сумасшедших литераторов и фантазеров!
— Видишь ли, — продолжала издательница, — я точно знаю, что высшие силы видят только движущиеся объекты. Замершая жизнь перестает быть жизнью! Ты появилась на свет, чтобы писать. У тебя нет и не может быть других целей. Я спрашиваю тебя, почему ты не пишешь вовсе или пишешь так мало? Зачем ты испытываешь терпение тех, кто прислал тебя сюда?
— Куда — сюда? В издательство?..
— Нет, в наш мир. В нашу жизнь.
Маня снова сняла очки и стала протирать. Потом полезла пятерней в короткие волосы и стала чесать голову — признак крайней растерянности и душевной смуты.
Волька, дремавший посреди кабинета, задрал голову и навострил уши.
Анна вернулась за стол, сложила руки. Свет плескался в необыкновенном перстне, и блики мешали Мане, сбивали с толку.
— Анна Иосифовна, я правда… Я ничего не поняла.
— Чего именно?
— Вы же разумный человек! Вы материалист! Бизнесмен! Издательство процветает! Вы составляете таблицы! И считаете деньги! И вдруг начинаете толковать про какие-то… высшие силы и предназначение!.. И про Творца! Вы правда… верите во все это?
Анна перевела на нее взгляд.
— Не верю, а точно знаю, Маня. Мир устроен очень разумно и логично. Мало кто об этом подозревает, потому что всем лень приобретать необходимые знания и додумывать до конца.
— Анна Иосифовна, вас что, завлекли сектанты? Или вы теперь еще и хиромант? Или как они называются?
— Понятия не имею, о ком ты спрашиваешь.
— Да, но Алекс утверждает, что моя писанина — треш для болванов!
— Маня, прошу тебя не говорить на обезьяньем языке.
— И что мне давно нужно бросить писать!
— Маня, тебе давно пора начать писать. Всеми силами я пытаюсь тебя к этому сподвигнуть, а ты упираешься, и тоже всеми силами. Я не могу понять почему.
— Анна Иосифовна, я пишу… просто потому, что пишу. Иногда выходит ничего, иногда совсем плохо, но это не означает, что некие высшие силы ждут каждого моего романа! Что вы говорите?!
— Что мир устроен разумно. И логично. Ты нужна миру, чтобы люди, его населяющие, читали твои книжки.
— Зачем?! Алекс говорит, что…
— Ах, избавь меня, пожалуйста, от цитат из Алекса.
— Но он… на самом деле писатель! Из нас двоих только он и есть писатель, а я графоман и фантазерка.
— Очень хорошо, только почему ты не пишешь? Все графоманы выдают горы текста. А от тебя невозможно дождаться одной книги в год!
Маня совсем растерялась.
И призналась:
— Я не знаю.
— Если тебе будет интересно, я когда-нибудь расскажу тебе о предназначении Алекса. У вас они совсем разные, тут ты права. Не нужно прилаживать свое личное предназначение к нему. Ты не приладишь. Хочешь чаю, Маня? Мне привезли превосходный китайский, красный. Специально для тебя.
Маня знала свою издательницу много лет, и за все эти годы так и не привыкла к ее манере мгновенно переходить от заоблачно сложных вопросов к самым простым и приземленным.
— Нет, подождите, давайте еще поговорим о… моем предназначении!
— Пока достаточно. Ты подумай над тем, что я тебе сказала. Подумай всерьез.
Анна велела секретарю подать чай, вышла из-за стола и стала смотреть в окно.
Ее окна выходили во внутренний двор издательства, где был разбит чудесный маленький садик. Зимой там ставили елки и снеговиков, а сейчас цвели пионы и маки. К макам ежегодно подсаживали васильки, чтобы в центре Москвы получался настоящий деревенский луг.
Маня этот садик обожала.
— Ты должна уехать, — не оборачиваясь, отчеканила Анна. — Подальше. Я все знаю. Из своей деревни ты моментально примчишься обратно и будешь заниматься чем угодно, только не романом.
«Чем угодно» означало, что Маня опять затеет детективное расследование. Должна же она узнать, кто задушил бедолагу Толяна Истомина подушкой в собственной гримерной!..
Почти на глазах сотни человек!
И Маня почти предсказала убийство!..
— Куда ты хочешь поехать?
— А?
— Я спрашиваю, куда тебе хочется поехать? Может быть, на море? В Сочи сейчас слишком жарко и многолюдно, зато в Калиниграде прекрасно. И Балтика, на мой вкус, гораздо приятней теплых морей.
— Анна Иосифовна, не выдумывайте. Никуда я сейчас не поеду, у меня… и денег нет, я почти год не пишу.
— Зато у меня есть деньги, — перебила Анна. — Итак, куда?
— Анна Иосифовна…
— Маня, я прошу тебя, не отнимай у меня время. Я и так бесконечно тобой занимаюсь! Если и я перестану работать, мы все пойдем по миру.
— Это точно…
Некая мысль грозовой молнией… нет, лучше быстрокрылой ласточкой… нет, пожалуй, падающим метеором промелькнула в писательской голове.
Это была не совсем добропорядочная мысль, пожалуй, даже постыдная, но Маня набрала воздуха и выпалила:
— Я хочу поехать в Пятигорск.
Анна, ничего не заподозрившая, живо оглянулась:
— Именно в Пятигорск? Не в Кисловодск? Там прекрасные санатории.
— Слишком жарко и многолюдно.
— Ты думаешь, в Пятигорске прохладней?.. — Анна вернулась за стол и принялась записывать. — На самом деле, это интересно. Я только три дня назад получила приглашение на открытие прелестной гостиницы. Постой, как же она называется? Одну секунду. Да, вот. Отель «Лермонтовские ванны».
— Вы бываете в Пятигорске? — поразилась Маня.
— Каждый сентябрь, — ответила Анна как ни в чем не бывало. — Российский фонд культуры проводит там превосходный форум, я никогда не пропускаю. А что тебя удивляет?
Маню удивляло в Анне… все.
Сколько лет она знала свою издательницу, столько лет удивлялась!
Вот и Пятигорск, пришедший Мане в голову только что, оказался знакомым и давно освоенным Анной местом.
Должно быть, если бы писательница выказала желание отправиться на остров Итуруп, оказалось бы, что у издательницы там давно присмотрен прелестный домик на берегу Тихого океана и есть знакомый капитан, готовый в любую минуту выйти в море, чтобы писательница смогла в свободное от работы время заняться промыслом палтуса!..
…Может, в мире и впрямь есть какая-то другая логика, не та, что у всех на виду? Может, он и впрямь устроен удобно и надежно?.. И совсем не так плохо и страшно, как кажется?
— Анна Иосифовна, — спросила Маня вкрадчиво, — вы что, в Пятигорске всех знаете?..
— Нет, только мэра, очень толковый молодой человек. А почему ты спрашиваешь?
Маня спрашивала потому, что ей решительно не хотелось встретить там каких-нибудь Анниных знакомых!
— Я ему позвоню, — продолжала Анна, — чтобы за тобой там присмотрели и ты ни в чем не нуждалась.
— Не нужно, пожалуйста! Я вас умоляю! Ну, правда! Мне всегда так неловко, когда за мной… присматривают!..
Анна нажала кнопку на переговорном устройстве:
— Леночка, поторопите чай. И запишите, пожалуйста, билет в Минеральные Воды на Марию Алексеевну Поливанову, бизнес-класс, не забудьте доплатить за собаку. Машину, чтобы встретили в аэропорту. В Пятигорске в отеле «Лермонтовские ванны» люкс с завтраком, окна на гору, а не на променад. Допустим, на послезавтра.
— Анна Иосифовна, я не успею!..
Та и ухом не повела.
— С открытой датой, мы не можем быть уверены, что Мария Алексеевна закончит книгу в какой-то определенный день. Лена, минут через двадцать соедините меня с директором отеля, а потом с мэром Пятигорска. Пока все, спасибо.
— Ничего себе, все, — пробормотала Маня и повесила голову.
Теперь, когда Пятигорск стал неотвратимой реальностью, а не быстрокрылой ласточкой, промелькнувшей у нее голове, затея показалась ей дикой.
— Там сейчас жарко и просто прекрасно, — Анна улыбалась. Она была уверена, что идеальное решение найдено. — Бери сарафаны и шляпы. И льняные костюмы. И все для минеральных ванн. В Пятигорске отпускают целебные ванны, ты как раз подлечишь свою ногу.
— Анна Иосифовна!
— Обязательно наведайся к Лермонтову. Домик совсем рядом. Я позвоню директору музея и…
— Анна Иосифовна!
— …тебе дадут лучшего экскурсовода. Его зовут Даниил, он большой дамский угодник и знаток своего дела. И, пожалуйста, не забудь передать мой поклон и привет.
— Экскурсоводу?
— Михаилу Лермонтову, — сказала Анна и улыбнулась.
— Господи, что это за место?!
Маня нащупала кнопку и опустила стекло.
В лицо ударили жаркий воздух, музыка, громкий говор, гудки машин, звуки аккордеона, запахи цветов и дыма мангалов.
— Так это и есть Цветник, — водитель посмотрел на нее в зеркало заднего вида. — Вы здесь живете!
— В Цветнике?!
— Да, по правую руку.
Маня никогда не видела таких чудес — может быть, только в фильмах пятидесятых годов прошлого века, где герои отправлялись «на воды»!
В обе стороны от вымощенной брусчаткой улицы расходился то ли бульвар, то ли парк, запруженный гуляющими в шляпах, парусиновых брюках и легких платьях. Все люди казались загорелыми и веселыми. Буйство цветов невозможно было осознать — они казались смоделированными на компьютере, ибо в реальной жизни такого просто быть не могло. С левой стороны возвышался островерхий, почти готический дом с бронзовой вывеской «Кофейня…» и какая-то греческая фамилия — Маня не успела рассмотреть, — а за ним еще один замок, голубой, летящий, тонкий!.. На лавочках сидели дамы под кружевными зонтами и мужчины, занятые шахматами и нардами, словно вокруг не было никакой толпы! Человек в белом картузе наяривал на аккордеоне «Миллион алых роз», вокруг него стояли несколько дородных теток и пели хором. Разносчик, перекрикивая песню про розы, повторял нараспев: «Моррожено! Пятигорско моррооожено! Само вкусно в мире морожено!»
Мане немедленно захотелось мороженого!
…Да, но как и где она станет жить и писать свой роман, когда вокруг… такая бурная жизнь?!
— Да мы уже приехали, — словно угадал ее мысли водитель. — Можно выходить. Вещи я принесу.
Маня начала неловко выбираться из салона.
— А куда идти?
— Во-он, видите?
Маня посмотрела, куда он показывал.
Длинное одноэтажное здание с высокими усадебными дверьми, треугольной классической крышей, выстроенное словно из итальянского яркого и веселого камня, имело два крыла и располагалось ближе к горе, движение и гомон толпы не достигали ее. На узких клумбах, обрамляющих вход, тоже буйствовали неземной красоты цветы.
«Лермонтовские ванны» — название на фронтоне набрано скромным золотом.
…Да уж.
Разумеется, Анна Иосифовна не могла не знать о существовании такого прекрасного места!..
«Объект культурного наследия» — было написано на табличке возле одной из дверей.
Впрочем, и без таблички было совершенно ясно, что это здание — именно культурное наследие!
Маня вздохнула — она всегда нервничала, приезжая в незнакомые места, не знала как себя вести, начинала слишком быстро говорить и слишком горячо благодарить, — вошла в прохладный, в меру мраморный холл и поднялась по ступенькам к конторке.
Дальше все пошло как-то само собой и без всяких усилий с ее стороны.
На помощь девушке, которая приняла у Мани паспорт, прибежала молодая симпатичная дама, назвалась Ольгой и захлопотала: