— Что рекламирует? — переспросила писательница.

— Майонез, — пояснил майор. — Так, это понятно. Что произошло накануне последней съемки?

— Надо говорить — крайней, — опять вмешалась Хлоя. — Дики, ты что, не знаешь? Последняя — это когда в последний раз! Ой, для Толяна же так и получилось…

— Толян сказал, что он теперь будет… что он теперь… с Соней Крузенштерн, так Гарик велел. — И Паулина опять затряслась от рыданий. — У нее подкаст, она хорошая ведущая. А меня побоку! А на меня все подписаны из-за Толяна! И я теперь всех рекламодателей потеряю! И Гарик перестанет в меня вкладывать, зачем я ему без Толяна!

— И вы Истомина убили, — заключил майор.

— Дики, ты что, тупой? По никого не убивала!

— В день смерти Истомина вы где были, гражданка Пахомова?..

Паулина подняла на Раневского несчастные глаза. С правого наполовину отклеилась черная ресничная полоса и теперь болталась, мешая смотреть.

— А когда… он… его?.. Я же не знаю…

— В последний день съемки, первого июля.

— Так это уже давно-о-о-о, — протянула Хлоя.

— Я не помню, — призналась Паулина. — Правда, это так давно было.

— Придется вспомнить. Всего десять дней прошло. Ну, двенадцать.

— Первого, первого, — пробормотала Паулина. — Что я делала первого? Накануне мы с Толяном были, и он сказал, чтоб я от него съезжала, а я… Ну, куда мне съезжать?! Потом мы с Сонькой поругались, а она, тупая курица, сказала, что я всю грязную работу сделала, ей останется только сливки снимать… Толян с ней собрался к Сереге на тусу лететь, прикиньте? С Сонькой!

— Вы вспоминайте, вспоминайте.

Паулина часто моргала, свисающие искусственные ресницы лезли ей в глаз. Она попробовала оторвать полоску совсем, не смогла и поморщилась от боли.

Маня достала из портфельчика тюбик и салфетку.

— Попробуй вот этим, — предложила она, выдавливая крем. — Может, отойдет!..

Красавица приложила салфетку к распухшему глазу.

И вдруг воскликнула радостно:

— Вспомнила! Я вспомнила!.. Я была в спа-центре «Лотос» на Рублевке! Точно! У меня же абонемент!

— В котором часу вы приехали и сколько времени там пробыли?

— Да как полагается! Приехала к десяти, уехала вечером, часов в шесть, а может, и позже!..

Майор посмотрел на Маню. Та покивала.

— Так бывает, — объяснила она негромко. — Спа — это целая история, Дим. На целый день.

— Да я ничего и не успела! Только обертывание, крио, аппаратик на лицо, ну, иголочки, потом релакс, а потом…

— Там наверняка везде камеры, возле этого центра, — сказала Маня задумчиво. — И на стоянке, и у входа-выхода, и в коридорах…

— Проверим, — подытожил майор, у которого из-под носа уплывал очередной подозреваемый. — Это как раз легко.

— А что, Толян и вправду… умер? — спросила Паулина и отняла бумажный комок от глаза.

Ресницы наконец-то отклеились, и теперь казалось, что она держит в салфетке мохнатую черную гусеницу.

Майор кивнул.

— У него жена была, — зачем-то сказала Маня. — Ну, которая не подходила для раскрутки. Так вот, ее тоже убили.

— Да ну на фиг!

— По, тебя тоже убьют, да? — встревожилась Хлоя. — А я что, одна буду худеть?! И меня тоже станут подозревать?!

— Да заткнись ты, это просто тупо, что ты говоришь!

— Ничего не тупо, раз жену тоже убили!.. А ты… была как бы жена.

— Да ничего я не жена! Сдался он мне! Я деньги зарабатывала!

— И тебе совсем его не жалко? — спросила писательница Покровская. — Ты зарабатывала деньги, это понятно все, но ты же с ним жила. Спала, ела. Разговаривала о чем-то. Наверное, на курорты ездила.

— Да какие там курорты, на Мальдивы всего и свозил пару раз!.. Подумаешь!.. И ничего мне его не жалко, козла старого. Мне себя жалко. Мне деньги во как нужны, а он меня подставил, на Соньку променял!

— Деньги, деньги, — повторила Маня задумчиво. — А жена его любила. Так она его любила!.. Окрошку готовила, баню топила. Нарзан холодный всегда наготове держала. И еще у них в спальне портрет висит, где они…

Тут она почувствовала, что сейчас заплачет — так жалко ей было бестолкового Толяна, с его кулинарными талантами и куриными мозгами, и его жену, с ее планами, и сына, который остался теперь совсем один!..

Но плакать по загубленным судьбам людей в присутствии этих… существ было запрещено, нельзя.

И Маня крепилась.

— Ну, всю информацию я проверю, — сказал Раневский, поднимаясь. — Из санатория не выезжать, в интернете о нашем разговоре не трепаться, худеть образцово до команды. Команду я дам. Все понятно?

Очень неловко, опираясь сначала на колени, а потом на руки, задницей вверх, Маня тоже встала.

Хлоя смотрела, как она поднимается, прыснула и толкнула подругу локтем в бок.

— Суставы, — сказала она сочувственно. — Но, говорят, здешняя минералка прям чудеса творит. Твоя тетя поправится, Дики!

— Ты что, дура? — спросила Паулина. — Ваще не вдупляешь? Ничего она не тетя!.. Он с ней спит!

— Вау, Дики, ты что?! Вот с этой… после меня?!

Раневский потянул Маню за ремень портфельчика. Дальше оставаться в райском саду он не мог.

— Сие есть настоящий petit coin de Paradis (райский уголок)! Как вам только удается, княгиня, голубушка?

— Благодарю за compliment, Александр Христофорович. Мне давеча Елизавета Ксаверьевна, графиня Воронцова, прислала с оказией две дюжины померанцевых деревьев и несколько греческих кипарисов. Надеюсь, хорошо примутся.

— У вас лучший сад во всем Кавказе!.. Да при такой жаре! А у вас всегда тенисто, прохладно!

Все общество собралось в саду Васильчиковых, старый князь давал прием по случаю дня ангела супруги.

Мари, любившая праздники, особенно «у больших», то есть у родителей и старших родственников, на этот раз изнывала от жары и высматривала Столыпина, который отчего-то опаздывал.

Тогда в саду он сказал ей, что фуражка, найденная возле куста азалий, принадлежит Мишелю, и больше ничего не стал объяснять, хотя она уверяла его совершенно серьезно, что от беспокойства заболеет, и даже ногой топнула.

Нико сказал, что дело совершенно секретное.

Мари поняла это так, что, несмотря на фуражку, Нико все же думает, что Мишель не убивал глупого Лупеску.

…Но почему Столыпин бездействует?..

— Мари, какое миленькое платье, — прощебетала рядом одна из сестер Погодиных. — Однако ты бледна и совсем, кажется, de mauvaise humeur (в дурном настроении).

— У меня голова болит немного.

— А какое к обеду мороженое будет?

— Кажется, персиковое. Maman говорила повару.

— Ах, я обожаю персиковое! И еще земляничное!

— Да где же в этих краях взять землянику? — вступила в разговор Адель де Мариньи. — Разве что только компот!

— У нас в оранжерее все растет, — не огласилась старшая Хастатова. — И ананасы, и земляника.

— Да вы, видно, чародейка.

— Никакого чародейства, лишь бы садовник толк понимал и не ленился.

— А правда ли, что молодой Столыпин чин получил, и будто бы очень значительный, не по летам?

— Столыпины к государю особый подход имеют и при прежнем царствовании имели.

— Николя в нашем доме вырос, он по мужней тетушке родня, — вступила в разговор княгиня Васильчикова. — И уж я знаю, все чины и награды им заслужены.

— Однако ж он дружбу водит с Лерматом, а нынче всем известно, как Лермат отличился — человека убил!

Мари покраснела и только хотела встать на защиту Мишеля, но мать ее опередила.

— С Лерматами мы тоже в родстве, — отрезала княгиня. — Ничего постыдного молодой человек совершить не мог. Произошло какое-то гадкое недоразумение.

— Не скажите, княгиня, — со змеиной улыбкой выговорила Адель. — Эти горячие мальчики нынешние от любви порой совсем теряют головы. Господин де Гелль своими ушами слышал, как Лермат похвалялся…

— Княгиня, матушка, не пора ли к столу, — перебил старый князь Васильчиков. — Мочи нет терпеть!

Гости заулыбались, оживившись, старый князь подал руку княгине Белосельской-Белозерской, и все потянулись в дом.

Мари все оглядывалась, и не напрасно.

Под деревьями показался Столыпин.

Мари быстро отступила в розовые заросли, чтоб выйти навстречу, как будто случайно.

Но он заметил, конечно.

— Мари, для чего вы прячетесь? Решили, как в детстве бывало, выскочить и напугать?..

— Нико, всегда вы со своими… шуточками!

— Вы поджидали меня?

— Я намеревалась спросить о Мишеле.

— Ну, разумеется, — согласился Столыпин, но так, словно разговор о Мишеле мог быть ему неприятен.

— Вы давеча упомянули о… фуражке. Помните? Вы сказали, будто фуражка, найденная на месте, где был застрелен глупый Лупеску, принадлежит Мишелю.

— Точно так.

У Мари чуть не показались слезы.

— Но он не стрелял в Лупеску. И вы прекрасно знаете об этом!

— Не стрелял, и да, я прекрасно об этом знаю.

— Мишель не мог, он благороднейший человек, — тут она осеклась и посмотрела Столыпину в лицо. — Что вы сказали?..

— Мишель не стрелял в Лупеску. В него стреляла его жена, госпожа Лупеску. Об этом прекрасно осведомлен де Гелль, он покрывает Юлию. А фуражка на самом деле принадлежит Мишелю.

Княжна, у которой перехватило дыхание, приложила ладони к щекам:

— Но… как вы узнали?..

— Этого я не могу вам сказать.

— Нико!

Он передразнил ее, сделав страшные глаза.

— Вы знаете, по какому департаменту я служу?

— Нет, но… что-то важное, государственное. Мама' говорила, что ваши матушка и батюшка должны вами гордиться.

— Так вот, по моей просьбе к де Геллю был приставлен человек. Для наблюдения. И этот человек все видел.

Мари подумала немного и мгновенно пришла в негодование:

— И вы все знали и позволили… позволили всем думать, что виноват Мишель?

— Так и есть, княжна.

— И позволили ему отправиться в самое пекло, дабы избежать ареста, который ему вовсе не угрожал?!

— Совершенно верно.

— Да вы… да вы просто… monstre, чудовище!

— Вполне возможно.

— И вы так спокойно соглашаетесь!

— Видите ли, мне нужно… завершить важное дело, Мари. И для этого я пойду на все, что от меня потребуется.

— Пошлете на смерть лучшего друга?

— Бог милостив, все обойдется.

— Разрешите гадким слухам портить его репутацию?!

— Мишель сам очень старается испортить свою репутацию, без моей помощи. Я не желаю с вами ссориться, княжна.

— А фуражка? — вдруг вспомнила Мари. — Как она оказалась у тела Лупеску?

Столыпин вздохнул:

— Во время верховой прогулки — вы же знаете, как Мишель любит такие, — госпожа Лупеску, а она… est disons, une personne tres speciale (как бы это выразиться, необычная женщина)…

— Вульгарная особа, — перебила Мари.

— …расшалилась и сорвала с Мишеля фуражку. Это было на моих глазах, и, едва завидев данный головной убор среди прочих улик у военного коменданта, я тотчас признал ее. Мне хорошо знаком гардероб Мишеля, мы стоим на одной квартире.

— Вы позволили мне страдать и мучиться, Нико.

Столыпин взялся большой рукой за ветку абрикосы и зачем-то покачал ее.

— Видите ли, княжна, вокруг Мишеля отчего-то все страдают и мучаются.

— Он гениальный поэт.

— Тут вы правы. Но у меня тоже есть право не хлопотать над Мишелем так, как… хлопочете вы.

— Нико, вы повторяете гадкие сплетни!

Неизвестно, чем закончился бы разговор под абрикосой, но тут в аллею влетел всадник на взмыленной лошади.

Он кинул поводья подскочившему лакею, поспешил к ним, и тут только Мари узнала брата.

— Лермат сегодня на рассвете вернулся с отрядом из дела, — заговорил он на ходу. — И тотчас же вызвал на дуэль господина де Гелля. Дело скверное, де Гелль — отличный стрелок и чрезвычайно хладнокровен.

Мари взялась за ствол абрикосы.

В глазах у нее потемнело.

— Невозможный человек, — едва выговорила она.

Бурно дыша, Маня закрыла глаза.

Курсор мигал там, где она поставила точку.

…Что же будет? Что будет?..

Мишель погибнет, уже вернувшись из дела, на дурацкой дуэли, и Мари так и не сможет его спасти! И почему его постоянно тянет в неприятности?!

И почему, вернувшись, он сразу же не отправился к Мари?!

Или он совсем не любит ее? Но этого не может быть, он просто… не знает, как нужно любить, не умеет!

— Я больше туда не пойду, на эту террасу, — очень серьезно сказала она Вольке, который мокро дышал ей в ногу. — Мне страшно. А что, если его убьют на моих глазах? То есть на глазах у Мари, конечно! Почему он открывается, этот «континуум»?.. Зачем он меня туда… пускает?

Волька поднялся на короткие, упористые лапы, подошел к миске и стал пить.

Когда эта собака пила воду, казалось, что насос наполняет бездонную бочку — со всхлипами и всплесками.

Маня немного посмотрела, как наполняется бочка.

— Или Мари хочет мне что-то сказать?.. Да нет, я же и есть Мари, там, внутри. Или нет?

…Хорошо, что меня не слышит Димка, подумалось Мане. Он бы точно решил, что я ненормальная.

Впрочем, Димка наверняка бы все понял, а вот Алекс!..

Странно, что она так давно о нем не вспоминает. Все же она… ответственна за него, они почти вместе живут, и она почти его любит. Наверняка ему давно нечего есть, он перестал бриться, сидит с ногами в кресле — шторы задернуты днем и ночью — и думает о грядущих ужасах.

Наверное, давно пора позвонить.

И вот еще странность — почему-то не звонит Анна, не спрашивает, как у нее дела, хорошо ли устроилась, пишется ли ей!

Маня всегда до смерти боялась ее звонков — нужно врать, что все хорошо, что пишет она каждый день, и на душе у нее месяц май. Маня врала и точно знала, что Анна не верит ни слову, и разговоры получались трудными для обеих. Обе словно делали ненужную работу, без которой, однако, нельзя обойтись. Одна врет, другая делает вид, что верит, а сказать правду отчего-то нельзя.

Сейчас, когда Маня и впрямь писала каждый день — впрочем, до конца непонятно, кто именно пишет, может, вовсе и не Маня! — ей хотелось похвастаться, рассказать про Мишеля Лермата, про то, что она видит, что ее допускают, но…