— Значит, в анамнезе у нас злостное хулиганство, удержание против воли, попытка изнасилования, — подытожил майор. — Статьи… статьи тебе на шконке подскажут. Лейтенант!

— Какая… попытка?! Что за статьи! Это не работает ничего, майор!

— Мозги у тебя не работают, — проинформировал тот. — А у нас все на своих местах.

В дверь заглянул лейтенант.

— Этого в КПЗ и этапировать для следственных действий в Москву, запрос я сделаю. Даму под подписку, и приглядывать по возможности. Если появится вторая Покровская, сигнализировать немедленно. Шут знает, что этой — кивок в сторону бабки Ирины — в голову стрельнет.

Бабка залилась слезами и запричитала.

Вадим покачнулся.

— Зачем… в Москву? Куда этапировать?..

— Все, лейтенант, я закончил, твоя очередь. Какой-то хитрый тут у вас пасьянс стоит, я всего три раза и сложил!..

— Постой, постой, майор, — забормотал Вадим, которого лейтенант с силой увлекал в коридор, — в какую еще Москву, ты что, майор, я не хочу, я не поеду, да я пошутил просто, слышь, майор!.. Дай мне позвонить, тебе любые деньги привезут, ты того, майор, не горячись… Ну, всяко бывает, ну ошибся я, ну хочешь, я перед ней на колени встану, чесслово, да ничего же не случилось, подумаешь…

Раневский оглянулся и остановился в дверях.

— Лекарь опасался, что я в тебя стрелять стану, — с непонятной тоской сказал он. — Рука дрогнет, и пристрелю ненароком. Я бы, может, и пристрелил. Но ты ж не человек. Ты… — он поискал слово, — куча говна. Чего в тебя стрелять? Они вышли на солнце — оба удрученные.

И она тут же сказала:

— Отпусти их.

— Нет.

— Дим, они свиньи, но ведь не… убийцы.

— Мань, в следующий раз он изнасилует. Хотя, может, и не убьет. У такого рода скотов кишка тонка.

Маня некоторое время молча шла с ним рядом.

— Но, может, как-то иначе? — спросила она наконец. — Как-то… по-другому образумить?

— Образумить его можно, только ввалив в дыню. Он по-другому не понимает. Словами объяснить ничего нельзя. Слова для него — сотрясение воздуха. А ввалить я ввалю.

— Как ты… узнал?

— Что узнал?

— Что есть еще какая-то Покровская и что меня перепутали с ней?

— Маня, я сто лет в розыске служу.

— И что? — не отставала она.

Он вздохнул и покорился:

— Ты уехала с этой дамой, почти против воли, это же все на моих глазах было. Я злился, как придурок, не остановил, ты попала в беду. — Он с силой почесал в затылке. — В гостиницу ты не вернулась. Я стал выяснять, что за дама и чья машина синяя, госномер такой-то, марка такая-то. Она за нами все время каталась.

— За нами следили?! — поразилась писательница, автор знаменитых детективных романов.

— Да не следили, так, пасли понемногу. Потом приехал в ресторан, потряс повара с официантом. Помнишь повара с официантом?

— Ну да, были какие-то люди на поляне.

— Они сказали, что ты напилась до полусмерти и Вадим тебя увез. Дальше — дело техники, нашел я дом тетки его, местные мне помогли, я приехал, забрал тебя. Все.

— Как — все?! — поразилась Маня. — А остальное?! С чего ты взял, что меня перепутали с кем-то?!

Он остановился посреди улицы, хотел обнять, но только заправил ей за ухо кудри.

— Взял с того, что с тебя взять нечего! Ну, если только гонорар увести со счета мошенническим образом! Или он маньяк, этот твой кавалер…

— Он не мой и не кавалер!

— …что совсем невероятно. Или допущена ошибка. В гостинице все говорили, что они тебя постоянно поджидали, Ирина и Вадим. Он за тобой катался по городу зачем-то. Администраторша, подружка рестораторши, сказала, что ждали какую-то Покровскую, и вот она приехала. Администраторша рестораторше доложила о приезде, и они с Вадимом заняли пост в холле. Я посмотрел, чем пассажир занимается. Оказалось, у него дольки в разных мелких делах. Точка на рынке, гостевой дом для приезжих, как есть бордель, доля в кафешках и вот в ресторане.

— А кто такой этот пассажир?

Майор сбоку посмотрел на писательницу и фыркнул:

— Вадим.

— А…

— Посмотрел, как основные доли в ресторане распределяются. Оказалось, собственников два, Ирина и ее бывший муж. Позвонил в Москву, наши разыскали бывшего мужа. Оказалось, он помер полгода как, есть приемная дочь, звать Марина Покровская. Вот и все пироги.

Маня остановилась, взяла его за руку и повернула к себе. Он прищурился от солнца.

— И все это ты проделал… за ночь?..

Он пожал плечами.

— За одну ночь?

Он опять пожал.

— И… только из-за меня?! Чтобы найти меня?!

Он ничего не понял.

Ни изумления, ни восторга.

— Дим, то есть всю эту кучу работы ты провернул… за несколько часов, только потому что я… уехала с Вадимом?!

— Ты не могла уехать с ним по доброй воле.

— Почему ты решил?

— Потому что я знаю. И мне нужно было тебя найти.

«Господи, спасибо тебе! — пронеслось в голове у Мани. — Майор меня нашел. Наконец-то».

Маня еще немного попереминалась от чувств с ноги на ногу, а потом все же кинулась ему на шею.

— Спасибо тебе, — жарко зашептала она ему в воротник. — Ты даже не знаешь, как это… важно, как это много… Чтобы вот так… Чтоб спасение пришло, когда его так ждешь… Я все время думала о тебе… Я думала, майор поймет, что со мной… беда, и ты понял.

— Маня, тихо. Спокойно.

— Так мне было страшно. Ты представить не можешь. И я ничего не помнила… И вокруг… чужое место, а я… а я… даже без одежды… А потом совсем стало… ужасно.

— Маня. Тихо. Или я вернусь и его пристрелю.

— Ты что, — тут же перепугалась писательница. — Не нужно ни в кого стрелять!

Он засмеялся каким-то тоскливым смехом — как ишак.

…Сколько она еще будет испытывать его рыцарское, мужественное, офицерское терпение и железную волю?.. Вот это все проделывать — обнимать, прижиматься, благодарить, дышать в него?! Ну, ведь не может она не понимать, что даже железному терпению и рыцарской воле рано или поздно придет конец!..

…А они еще не были ни на одном свидании и не катались на велосипеде!

И она толком не знает, может, до сих пор… очень любит Алекса!..

— Маня, отцепись от меня, я больше не могу.

Она тут же оторвала руки и сделала шаг назад. И посмотрела на него.

Он был весь красный и потный.

Не стесняясь, Маня рассматривала его лицо.

Высмотрев и поняв что-то, она стала неистово рыться в портфельчике, выудила темные очки и напялила вместо своих обычных.

— Куда теперь? — деловито спросила она.

— Стало быть, тот самый, — в который раз удивилась Дуняша, — да как вы ловко прознали-то, барышня!

— Ловко, но что дальше, je ne sais pas (ума не приложу). Как ты думаешь?

— Чего?

— Что делать?

— Как хотите, барышня, а я бы папеньке открылась или братцу. Их сиятельства уж вернее вас знают, что нужно.

— Ах, что ты говоришь, я знаю и папа, и брата, они тотчас же обеспокоятся и не разрешат мне даже думать об этом деле!.. А мы должны доказать, ты понимаешь, recueillir des preuves (собрать доказательства)!

— Когда вы не по-нашенски лопочете, у меня в голове шурум-бурум делается.

— У тебя вечно в голове шурум-бурум.

— Чего это?

Мари ходила вокруг качалки, поддавала носком ботинка камушек. Камушек подпрыгивал и улетал в траву. Мари находила его и опять поддавала.

Дуняша тащилась следом и жалела ботинок. Как пить дать, барышня весь лак с носка обдерет камнем этим, а ботинок новый!

— Нужно сделать так, чтобы это дело как-то само открылось и чтоб тот злодей-офицер не смог отпереться!

— А почем вы знаете, что злодей? Мож, просто полюбовник румункин? Мож, кто другой стрелял-то?

Княжна остановилась так резко, что Дуняша почти наскочила на нее.

— А ведь и правда, — произнесла она с изумлением, — вот тебе и шурум-бурум в голове! Мы знаем, что офицер, этот Алексис Деборд, брат сказал фамилию, был в спальне Юлии! Ты его видела! Но откуда мы знаем, что он убил Лупеску?..

— Во-во.

— Конюх Лупеску сказал, что кто-то из господ уехал, а потом вернулся через калитку. И если в это время Деборд стрелял в хозяина, вернувшийся не мог не услышать! — Мари присела на качалку и взялась за лоб. — Подожди, подожди, Дуняша. Значит, у них гостили Адель и господин де Гелль. Они собрались уезжать, этот глупый Лупеску провожал. Юлия говорит, что доигрывала партию на бильярде. Мишель ускакал минутами раньше и в фуражке.

— Дак ведь господа офицеры без фуражек не ходят…

— Тут все дело в минутах и в этой шапке, Дуняша!.. Лупеску тут же в саду застрелили, и подле нашли фуражку, считается, что Мишеля. Но кто-то вернулся, конюх так сказал! Или никто не вернулся, а в калитку зашел как раз Алексис Деборд? С собой у него была фуражка того же полка, где состоит Мишель, что ли? И он застрелил Лупеску и подбросил фуражку?!

— Открылись бы папеньке, княжна…

— Ах, не мешай, пожалуйста!.. Нет, нам все же нужен портной! Только теперь нужно узнать, заказывал Деборд фуражку или нет?

— Чегой-то я запуталася… Одних фуражек, почитай, пять штук насчитали!..

— Какие именно фуражки вы подсчитываете, Мари?..

Княжна стремительно оглянулась, горничная ойкнула.

Под раскидистой абрикосой стоял и улыбался…

— Николя! — вскрикнула Мари, вскочила и побежала, путаясь в юбках. — Николя, милый мой, вы когда?.. Откуда?..

— Только что и оттуда! — Высокий, плечистый, красивый, знакомый еще по детским балам у Иогеля Николай Столыпин сделал шаг и, кажется, только в последнюю секунду удержался, чтобы не подхватить и не закружить княжну.

…Милый старый друг. Наконец-то!..

— Вы из столицы, Николя? Наши знают, что вы здесь?

— Из обеих столиц. Честно признаться, никого не извещал, надеялся первым делом вас увидеть, Марья Александровна. Семен сказал, что вы в саду, я отправил его доложить князю и княгине, а сам… вот перед вами!..

Мари смотрела старому и милому другу в лицо, словно не могла наглядеться.

— Как долго мы вас ждали!

— Всего два месяца, Мари.

— Получили назначение и чин?

Столыпин поклонился. Он тоже сиял, как новенький золотой.

Зная, что ведет себя не слишком почтительно и примерно, он все же подхватил руку княжны и поцеловал душистую кожу над перчаткой.

Она отдернула руку и погрозила ему, чтоб не смел.

— Ах, что же мы стоим, нужно приказать самовар, угощение, вам умыться с дороги…

— Не беспокойтесь, Мари, я доложусь вашему батюшке, заеду к себе и вечером буду вновь с рассказами.

— У вас на квартире нынче никого, — сказала Мари. — Мишель отозван в дело.

Столыпин кивнул, сияние на лице стало чуть менее заметным.

— У нас множество новостей, — продолжала Мари, — и… не слишком приятных.

— Ваши матушка и батюшка в добром здравии?

— Слава богу. Однако Мишелю грозит крепость и обвинение в ужасном убийстве.

Столыпин молчал.

— Вы же знаете, что глупый Лупеску был застрелен у себя в саду? Так вот, военный комендант считает, что застрелил Мишель! Папа сделал все, чтобы на время удалить его из Пятигорска, и друзья не верят, что поручик Лермат способен на такую низость. Вы поможете, Николя?.. Вы сделаете все, что в ваших силах?..

Столыпин молчал.

Мари сделала шаг назад и посмотрела ему в лицо.

Он отдала бы, пожалуй, многое, чтобы прочесть на этом лице то, чего ей так бы хотелось, — внимание, сочувствие, негодование и готовность сию же минуту кинуться на помощь Мишелю!

Но Столыпин просто внимательно слушал.

Возникла неловкая пауза, которую прервал Николя:

— Прошу меня извинить, княжна, мне нужно предстать перед вашим батюшкой.

— Но при родных мы не сможем поговорить…

— Прошу извинить.

И стремительно ушел в дом.

Мари ничего не поняла.

Николя — домашнее имя Нико — был первым другом и сообщником молодых князей Васильчиковых. Годами постарше он на равных дружил с братом Александром и взял на себя роль рыцаря Мари — даже на детские балы заезжал, хотя по возрасту и положению вполне мог избежать такой повинности!

Он дружил и с семьей Лерматов, приходясь им дальним родственником, почитал бабушку Елизавету Арсентьевну как свою собственную и первом делом, будучи проездом в Москве, всегда заезжал на поклон к старушке.

Здесь, в Пятигорске, он делил с Мишелем кров и стол и даже иногда передавал Мари смешные стихи Лермата, писанные вечно на каких-то клочках специально для нее!..

…В чем причина нынешнего равнодушия? И словно бы даже холодности к другу?..

Не может быть, чтобы Нико уверился в виновности Мишеля, Господи помилуй!..

— Дуняша, побеги доложи мама́, что господин Столыпин приехал.

Горничная помчалась выполнять приказание, а княжна отправилась в кабинет отца.

Постучав и получив позволение войти, она обогнула вскочившего при ее появлении Столыпина, подошла к отцу и поцеловала в жесткую, колючую щеку.

— Вот и твой chevalier (рыцарь) вернулся и, je crois (кажется), вполне благополучно. Что тебе, Маша?..

— Папа, расскажите ему о Мишеле и глупом Лупеску.

— Ишь ты, — фыркнул князь. — Какая быстрая!.. Всему свой черед.

— Тогда я сама. Мишель сейчас в деле, в самом пекле, а его даже подать на награду не могут, потому что он под угрозой ареста и крепости!

— Кто это тебе натвердил? Брат?

— Нико, мы должны помочь Мишелю.

— Я сделаю все, что в моих силах, Мари, вот… с позволения князя.

— Но вы не знаете подробностей!..

— Зато ты знаешь! — поддразнил князь. — Ступай, Маша, после переговорите, за ужином. У нас с Николаем важный разговор, барышням не предназначенный.

Мари дернула плечом — она умела очень выразительно дергать плечом, — и вышла в прохладную залу.

Неизвестно, как мама́ удавалось, но в доме Васильчиковых в любой солнцепек было свежо и прохладно, а в стужу и непогоду тепло и светло.

Мари подумала, как поступить, а потом села в засаду — расположилась так, чтоб выходящий из кабинета Нико уж никак бы ее не минул.