— Уже нагородила, — перебила Маня совершенно спокойно. — И вроде ничего, все хорошо получается.

— Ты сочиняешь роман? — осведомился он. — Вот прямо сейчас придумываешь сцену объяснения?..

Маня засмеялась:

— Ну, ты еще оскорбись, сейчас самое время! Кстати, на велосипеде я вполне прилично катаюсь. Только все время падаю. И меня можно позвать в парк. Если я опозорюсь, то слегка только.

…Нет, это невыносимо.

Ну, так не бывает, правда.

Он шагнул к ней, сгреб изо всех сил в объятия, стал беспорядочно и часто целовать куда придется, а потом все же сказал:

— Маня, ты даже представить себе не можешь, какая ты. Ты самая лучшая девочка на свете.

— Я-а-а?! — протянула Маня и легонько укусила его в плечо. — Это непра-а-авда. Я писа-а-атель, а мы все ненорма-а-альные…

— Посмей только стать нормальной!

— У меня-а-а не полу-у-учится…

И опять — поцелуи, смех, шум в голове, темнота в глазах.

— Нет, — вдруг сказал Раневский, взял ее за уши и оторвал от себя. — Нет.

— Что — нет? Почему? Ты меня разлюбил уже?

— Разлюбить я не могу, — словно пожаловался он. — Но сначала нам нужно…

— Что нужно, Дим?

— На велосипеде покататься, — сказал он первое, что пришло в голову, и они разом захохотали.

Маня хохотала от души, несмотря на то что горлу было больно, и шее, и спине, и, кажется, везде было больно! Но что с того, раз он сказал ей — выходи за меня замуж, только сначала нужно на велосипеде покататься!

Так мог сказать только совсем свой, родной, любящий человек.

И это майор Раневский Дмитрий Львович?!

…А как же Алекс?..

Раневский совершенно точно знал, о ком она подумала, и — странное дело! — это нисколько его не удивило и не огорчило.

Об этом самом Алексе она сказала, что «очень его любила», а Раневский знал, что в объяснении в любви «очень» — всегда лишнее слово.

Его не должно там быть.

Раневский усадил Маню на диван, сунул в руки еще одно мороженое, потрепал Вольку по остроухой башке, немного походил по комнате туда-сюда — она ела мороженое и провожала его глазами, — с размаху плюхнулся рядом, нагнулся и поцеловал ее в коленку.

Глаза у него горели.

— Слушай, писатель, — сказал он. Ему очень нравилось, что доктор Пушкин обращался к ней «писательница»! — сколько у нас с тобой времени?

— До чего?

— До окончания твоего… дела и романа?

— Понятия не имею, а что?..

— Ну, когда тебе в Москву?

Она пожала плечами, сунула ему свое мороженое, он откусил.

— А когда ты в последний раз ходила на свидание?

Тут вдруг она крепко задумалась. Он ничего такого не ожидал.

— Ты знаешь, — она запулила в корзину для бумаг обертку, открыла короб и выбрала крем-брюле, — наверное, никогда.

— Так не бывает.

— Димка, всякое бывает, говорю тебе как пишущий человек.

— Нет, подожди. Я знаю, что… — он запнулся немного и сбился с жизнерадостного тона, — с Алексом ты много лет. Но вы же… вместе… ходили? На свидания?

— Не успели, — она вздохнула и опять дала Раневскому откусить. — Понимаешь, ему было так плохо, когда мы встретились, его нужно было срочно спасать.

— А… — Он все понял. — Ты спасала, и было наплевать на свидания. А до него?..

— До него у меня… никого не было.

Раневский немного дрогнул:

— Совсем никого? И в институте?

Маня покачала головой:

— Сначала мне было неинтересно, ну, вот совсем. Мне хотелось поговорить про книжки и кино, а разговаривать со мной никто не желал, это же скучно. Ухаживать и в голову не приходило!

— Почему?

— Дим, почему, почему!.. Потому что у меня рост метр восемьдесят с лишним, я в очках, вешу тонну и все время придумываю истории! Со мной на курсе даже танцевать никто не хотел! — Тут она засмеялась. — Однажды объявили белый танец, и я решилась мальчика пригласить. Так он со страху бегал от меня по всему залу, а я за ним! Представляешь, какая идиотка! Я даже не смогла сделать вид, что все нормально, подумаешь, мне отказали! — Она доела и стала выискивать в коробе следующее мороженое. — Мне потом долго еще, лет десять, хотелось с кем-нибудь просто потанцевать на празднике, но меня так никто и не пригласил.

— Интересное дело, — сказал Раневский и предложил: — Хочешь, я разыщу его по своим секретным каналам и дам в пятак?

— А потом все мои погибли. Одним рейсом летели, и… самолет упал. И мне тогда трудно было. Я одна осталась, а нас всегда было много. А потом Алекс.

— Ясно.

— Это не означает, что я плохо живу, — вдруг всполошилась Маня. — Я живу прекрасно! Правда, в последнее время мне не пишется, ну, не писалось почти два года. Анна Иосифовна замучилась совсем. Она очень за меня переживает, Анна.

— Я знаю.

— А у нее какой-то свой взгляд на меня, ей кажется, что у меня… особый дар, прикинь? Что я создана некими высшими силами, чтобы писать и чтоб люди читали то, что я написала!.. Но в последнее время я тоже почти в это поверила именно здесь, в Пятигорске. Ты знаешь, в домике Лермонтова на веранде…

Она осеклась и замолчала.

Он прекрасно помнил, что на этой самой веранде сделал что-то не то, допустил ошибку. Она надеялась на него, а он ничего не понял. И даже не понял, что именно должен понять!..

— А экскурсовод Даниил? — спросил он, чтобы вернуть ее к себе. — Не приглашал тебя на свидание? Ты сказала, что влюблена в него.

— Да ну тебя к лысому… — Она понятия не имела, откуда взялся этот «лысый»!

Раневский притянул ее к себе — ну, нет у него сил просто так рядом сидеть, по-дружески, по-братски, так сказать! — порылся носом в коротких волосах, от которых так нежно, так притягательно, так необыкновенно пахло.

— Маня, пока ты здесь, и у тебя… дела всякие, давай ходить на свидания.

— Давай, — тут же огласилась она. — А что мы на них станем делать?

— Ну, во-первых, разговаривать про книжки и кино.

— Да ладно.

— Да правда. Во-вторых, провернем вместе еще одно расследование.

— В процессе свиданий провернем?

— Прям в процессе, — уверил он. — Еще съездим в Кисловодск, станем прогуливаться по бульвару.

— А ты купишь мне кружку с видом Машука или орлом на боку? И с такой дудочкой, чтоб правильно пить минеральные воды Кавказа? — заинтересовалась Маня.

— Конечно! И еще зонтик от солнца и сетчатую панамку.

— Нет, самодельную шляпу, связанную крючком! У моей бабушки такая была!

— Хорошо, шляпу крючком, — согласился Раневский. — Еще мы съездим в Провал, и я там тебя сфотографирую рядом с Кисой Воробьяниновым.

— А там есть Киса?

— Раз есть Провал, должен быть и Киса.

— Отличный план, — похвалила Маня, наслаждаясь, — а еще?..

Ей не хотелось, чтобы он останавливался и чтобы кончилось их совместное сидение на диване и планирование свиданий.

— Еще мы добудем где-нибудь автомобиль типа «Антилопы Гну» и поедем к Бештау.

— «Антилопа» будет с надписью «Следственный комитет» на дверях?

— А что?

— Да это прекрасно просто! Подожди, а танцевать голые при луне мы тоже станем? Помнишь? Это входит в обязательную программу катающихся на «Антилопе»!

— Все, что тебе захочется, Маня, — сказал Раневский. — Все.

— Так не бывает.

— На свиданиях бывает.

Тут она вдруг сообразила, что они сидят на диване и разговаривают… о книжке про «Антилопу Гну». Просто сидят и разговаривают! И едят мороженое. Именно так, как ей хотелось за миллион лет до нашей эры, в ранней юности.

Стало быть, у них свидание!

И на свидании с ним так легко, так радостно, так… нестрашно, и не нужно ничего изображать, и делать умное лицо или строить планы деликатного отступления, или, наоборот, прикидывать, как бы завлечь его еще дальше…

Она сто раз выдумывала в книжках именно такие… сложные свидания, а о простых, вроде того, на котором она сейчас, даже не подозревала.

Тут ей почему-то страшно захотелось плакать — от жалости к себе, недотепе, от благодарности к нему, благородному герою.

От того, что слишком долго у нее не было никаких свиданий, от того, что за окном Пятигорск, лето, сизый бок угрюмой горы, от того, что у нее появился свой «временной континуум», от того, что доктор Пушкин оказался военным врачом, от тепла Волькиного бока, привалившегося к ее ноге, от поцелуя в коленку…

— Маня, Маня.

Раневский обнял ее, прижал к себе, и она долго и сладко плакала.

— Дим, — попросила она, всхлипнув в последний раз и утерев глаза краем халата. — Ты только не уходи никуда, ладно?

— Я и не собирался.

— У тебя дела, наверное.

— У меня, наверное, дела.

— То есть тебе нужно уйти?

— Маня, я у тебя отпрошусь, когда мне будет нужно уйти.

— Спасибо, — выговорила она с чувством.

Они помолчали.

— Дим, можно я?..

— Можно.

— Что?

— Садись и пиши.

Она просияла:

— Откуда ты знаешь?

— Я люблю тебя и собираюсь на тебе жениться под аркой из роз. Это называется «выездная регистрация». Я все знаю.

Он придвинул ей кресло, она открыла компьютер и оглянулась на него, как в последний раз.

— Я не стану тебе мешать, — пообещал он.

Маня проснулась от радостного волнения — Мари узнала, кого Юлия принимала у себя в доме! И стала чуть ближе к разгадке, и появилась твердая надежда спасти Мишеля.

Нужно срочно бежать в домик Лермонтова на веранду и… продолжать расследование.

Маня сбросила одеяло, накрыв с головой недовольного Вольку — он всегда становился недоволен, когда приходило время вставать.

Хозяйка еще и попинала его пяткой в бок.

— Подъем, барбос! — велела она. — Нас ждут великие дела!..

Собственный голос ее не слушался, хрипел, басил и прерывался, и она все вспомнила.

Голого Вадима, борьбу, спасение.

И Раневского, который объяснился ей в любви.

И как ели мороженое и строили планы, она тоже вспомнила.

…Что это было? Причуды писательского воображения? Сон в летнюю ночь?..

Маня натянула халат и осторожно выглянула из спальни.

Раневский спал на диване, закинув за голову большую загорелую руку.

Он пообещал не уходить — и не ушел.

Он всю ночь проспал на диване.

Маня потихоньку приблизилась, присела и стала его рассматривать.

Он немного зарос и стал похож на модного блогера. Волосы торчат в разные стороны — смешно. На нижней губе маленький белый шрам, должно быть, когда-то подрался. Шея — Маня прищурилась, — эх, шея, пожалуй, безупречна, как у римского воина, широкая, сильная. Грудь — Маня слегка потянула вниз одеяло — тоже ничего, слегка заросшая, хочется потрогать.

Она только нацелилась, и тут — раз! — Он перехватил ее руку.

От неожиданности писательница подскочила.

— Что ты делаешь, Маня? — спросил он почему-то шепотом.

— Изучаю твою шею, — призналась она честно. — Мне она понравилась. Как у породистой лошади.

Он засмеялся, закрыл лицо ладонями и сел.

— Маня, я тебя люблю. Доброе утро.

— И потянулся к ней.

— Я не стану тебя целовать. — Маня отодвинулась. — У меня зубы не чищены.

И пулей метнулась в ванную, а он все смеялся.

После душа писательница долго стояла в раздумьях перед гардеробом. Она слышала шум воды, возню и шлепанье босых ног по плиточному полу, звуки его присутствия очень нравились ей и были какими-то утешительными. И захотелось выглядеть так, чтоб он пришел в восторг.

…Ну, хоть один раз в жизни пусть мужчина придет от нее в восторг, несмотря на рост, вес, очки и странную походку?!

Но у нее не было ничего, могущего поразить мужское воображение! Не было с собой, не было… вообще.

Она носила удобные мягкие штаны, бесформенные рубахи, длинные платья.

Льняной сарафан и белье, в котором она вернулась из дома Вадима, куда-то делись, должно быть, Димка выбросил.

Маня была ему благодарна, она никогда не смогла бы вновь это надеть.

Даже взглянуть на эту одежду не смогла бы!..

…Что остается?

Она пойдет и купит платье, вот что. Наверняка здесь есть какой-нибудь магазин… больших размеров, фу, как унизительно!.. Впрочем, в современном мире весить сорок пять килограммов еще допустимо, а вот сорок семь — уже нет, и Мани, в которой вдвое больше, для этого мира не существует.

Стало быть, наплевать.

Она натянула льняные брюки, белую рубаху с вышитой божьей коровкой, а еще у нее есть шляпа!.. Дивная курортная шляпа, подарок Анны!..

И новые очки, тоже подарок. Старые куда-то подевались.

Она вышла из спальни, Раневский оторвался от телефона, который внимательно слушал, и сказал одними губами то, чего ей больше всего хотелось:

— Очень красивая.

Маня махнула на него рукой. Уж она-то все про себя знала!

…Впрочем, может, ему так кажется, потому что он ее… любит?..

У них с Алексом все было немного не так — она очень его любила, он разрешал себя любить, — но ей и в голову не приходило поражать его своей красотой. Она знала, что это глупость и Алекс засмеял бы ее.

Раневский дослушал телефон, подошел и поцеловал Маню в ухо. Она зажмурилась, но продолжения не последовало.

— Страшно красивая, — повторил он с удовольствием.

Теперь он мог повторять это сколько угодно и наслаждался этой возможностью.

— Маня, мне нужно допросить твоего злодея. Ты со мной или… не хочешь?

— Конечно, хочу! — тут же воскликнула она с жаром. — Еще бы! Только позавтракаем. Дим, я бы еще сходила к жене Лехи, который помер. Вдруг она что-то знает?

— Сначала Паулина, эскортница. Ее к Истомину продюсеры приставили. Она сейчас в Кисловодске занимается магической йогой на кристаллах и гомеопатически худеет.

— Чем она занимается?!

— Да ерундой какой-то модной. Вегой или дугой. Там еще есть буквы «у» и «ю».

— Аюрведой, — догадалась Маня. — Это единство физических и умственных энергий. Постижение мировой гармонии в себе.

— Во-во.

— То есть она после убийства Толяна прилетела на курс панчакармы?!