— Дима, спасибо тебе, что правда не повез меня в больницу! Ты здорово придумал к Пушкину заехать! А откуда ты узнал, что он военный хирург?

— Из личного дела.

— И спасибо, что нашел меня! Я так и думала все время — Раневский должен рано или поздно сообразить, что я не вернулась в отель. У меня же там собака одна, и голодная!

— Сейчас покормишь.

— И я так и не поняла, чего ему от меня было нужно, Вадиму этому?! Зачем он такой финт проделал? Ты не знаешь?

— Маня.

Она посмотрела на него.

— Не болтай, — попросил он устало. — Тебе нельзя.

Когда подрулили к Цветнику, Маня вдруг перепугалась:

— Дима, ты сейчас уедешь? — Тут она вспомнила. — Ну да, у тебя же семинар! А я все время мешаю!

— Маня, ты очень мне мешаешь, правда, — с силой сказал Раневский. — Но пока я не уеду.

В «Лермонтовских ваннах» царил переполох на грани истерики и обмороков.

— Марина! — Ольга выбежала из-за конторки, за ней потянулись еще какие-то люди. — Господи, как вы всех нас перепугали!.. Слава богу, вы живы-здоровы!

Она оглядела Маню, и все остальные оглядели тоже, как по команде.

— Вас правда похитили? Какой ужас, какое пятно на нашей репутации!

Маня попыталась засмеяться:

— Ольга, ваша репутация безупречна! Меня же не из номера выкрали, подкупив охрану!

— Ах, что вы говорите! Что она такое говорит! Если бы мы просто даже предполагали такую возможность, мы бы… мы бы… ни за что и никуда не отпустили вас одну! У нас с ночи работают… — тут она запнулась и посмотрела на майора испуганно, — спецслужбы, всех на ноги подняли, такой кошмар! А из нас никто вас вчера вечером не видел, нам и сказать-то нечего. Собачку вашу вот… товарищ майор покормил и на прогулочку сводил, она уж больно сильно… тревожилась.

— Выла? — уточнила Маня.

— Ну… и выла тоже. А мы опасались, собачка такая на вид страшненькая, никто не мог решиться подойти, а товарищ майор и покормил, и… на прогулочку… Собачка его как родного приняла. Марина, что вам подать? Я в номер шампанское поставила.

— Не-е-е-ет! — хрипло возопила Маня. — Не нужно шампанского, пожалуйста!

Раневский потянул ее за руку:

— Пойдем, Маня. Я сейчас со всем разберусь, и с шампанским тоже.

Собачка, которая «сильно беспокоилась» в Манино отсутствие, обрадовалась хозяйке, как дитя. Волька принялся неистово прыгать тяжеловесными скачками, неуклюже вертеться, поддавать кувшинным рылом ладонь и путаться в ногах.

Маня долго гладила его, и целовала рыло, и уверяла, что все в порядке. Пес не верил. От хозяйки странно и неприятно пахло — страхом, чужим домом, медикаментами и больницей.

Все же Мане удалось вырваться из его объятий — он не отпускал — и сходить в душ. Вещи, которые были на ней, она сняла, кучей свалила на пол и вытолкнула ногой прочь из ванной.

Когда она вышла, подслеповато щурясь и приглаживая короткие волосы, никакой кучи на полу не было, зато на диване сидел майор Раневский, а рядом с ним стоял какой-то короб.

Когда Маня тоже плюхнулась на диван, он открыл короб, порылся и протянул ей эскимо на палочке.

Маня замычала от восторга. Ей ничего не хотелось, а в эту секунду она совершенно отчетливо поняла, что страстно хотелось именно мороженого!

Она сорвала бумажку и надкусила.

— Не торопись, — предупредил майор. — Там еще много.

Ледяная сливочная мягкость скользнула в горло — ах, как прекрасно! — и все там залила, унимая боль. Маня проглотила кусок и заглянула в короб.

Внутри в холодном тумане на куске сухого льда рядами было выложено разнообразное мороженое.

Маня вытаращила глаза:

— Где ты это взял?!

— Конфисковал у мороженщика.

— Дим, что ты говоришь?..

— Маня, я говорю, что люблю тебя.

Она замерла, и они немного посидели молча.

— Дима, — повторила наконец Маня своим новым голосом, — что ты говоришь?..

— Маня, я говорю, что люблю тебя. Давно. Всегда. Срочно выходи за меня замуж. Под аркой из роз.

— Жених, поцелуйте невесту? — с изумлением спросила Маня. — В знак любви и верности?..

Он закрыл глаза и немного побился затылком о стену.

…Ну, так не может быть.

Нет, не может.

Она знает совсем все, что он думает и чувствует? Вот именно так, дословно?.. Она думает его словами? Или он думает ее?

— Ты ешь, — сказал он, открыв глаза. — Смотри, у тебя с пальцев капает.

Она спохватилась и облизала пальцы. Он проводил глазами это движение и покраснел — некрасиво, пятнами, до пота.

Маня страшно смутилась, вскочила и спряталась в ванной — срочно мыть руки, а как же!..

Там она посмотрелась в зеркало.

— Это ты? — сама у себя спросила Маня строго, потому что не сразу узнала лицо. — А там он? И он на самом деле сказал то, что… сказал?.. И что теперь нам делать?..

Маня открыла воду и тщательно вымыла руки. Постояла, еще раз открыла и еще раз вымыла.

Достала из гнезда фен и подула на короткие кудрявые волосы, торчавшие в разные стороны.

…Нужно перестать дуть, в комнате прекрасно слышно гудение, что майор о ней подумает?!

…Да и черт с ним, пусть думает что хочет! Пусть думает, что она совсем ненормальная, раз вдруг решила сушить волосы.

Маня подставляла лицо под сильную струю теплого и чистого воздуха.

…Самое правильное сейчас — сделать вид, что ничего не произошло.

Он не говорил, она не слышала.

Все спишется на всякое там эмоциональное потрясение, посттравматический психоз, стокгольмский синдром и… что еще бывает?

Еще бывает раздвоение личности, вот что.

Раздвоившаяся личность Мани — одна в зеркале, другая по эту сторону — никак не могла собраться в единое целое.

…Неужели он просто взял и сказал: я люблю тебя, выходи за меня замуж?!

Нет, нет, он еще сказал — давно и всегда.

И под аркой из роз!.. Жених, поцелуйте невесту!..

Да, но почему он так сказал?.. Он что, на самом деле ее любит?!

Этого не может быть, они едва знакомы, у них за плечами одно общее дело, да и то сто лет назад, и больше ничего! А в Пятигорске они увиделись всего пару дней как!.. Он взрослый мужик, крепко за тридцать, что за внезапная фантазия пришла ему в голову?!

Но тебе же так хотелось, чтобы он увидел то, что видела ты там, во «временном континууме», вступила вторая половина раздвоившейся Маниной личности.

И еще ты гладила его шею и волосы, когда он моментально и до бешенства обозлился из-за почти погубленной собаки! И ты держала у него на голове ледяной блин, чтобы он немного остыл от бешенства!.. И ни слова не возразила, когда проницательный доктор Пушкин стал называть тебя его женой!

…Да разве на тебе можно жениться?.. Вот именно так — под аркой и со словами «Жених, поцелуйте невесту»! Какая из тебя невеста, а из него жених?! Вам обоим скоро на пенсию!.. И вообще — кто в здравом уме и твердой памяти согласится жениться на… писателе?! На женщине, которая думает только о своем, делает только то, что считает нужным?! Которая или занята целыми днями, или целыми днями бездельничает, потому что очень занята, — придумывает, размышляет, фантазирует?.. Алекс так и не собрался на тебе жениться, хотя мы вместе… сколько же мы вместе… много лет!..

Гадкий современный оборот — «в отношениях»!

Маня ненавидела этот оборот всем сердцем не только потому, что истово любила русский язык, а этот язык так устроен, что любая пошлость, вроде этих «отношений» из него выпирает, кособочится, нарывает, как гнойник. Маня ненавидела этот оборот еще и потому, что Алекс так и остался с ней «в отношениях», мать его за ногу, а жениться ему и в голову не приходило!..

…Единственно правильное, что сейчас можно сделать, — выйти из убежища и продолжить разговор как ни в чем не бывало.

Они же просто сидели, ели мороженое и говорили о чем-то. О чем же они говорили?..

А!.. О любви.

Я люблю тебя, Маня. Давно и всегда. Выходи за меня замуж.

Маня по эту сторону зеркала посмотрела на Маню по другую сторону.

Увиденное ей не понравилось.

Маня выключила фен и сунула его в гнездо.

Решено.

Она выйдет, мило улыбнется и спросит его, как он ее нашел. Она ведь где-то потерялась!.. И тот тип, о котором она совершенно позабыла, Вадим, зачем-то приволок ее в свой дом, а потом болтал про какую-то «ночь любви», которой не было, при этом бил и душил!

Как хорошо, что Маня о нем вспомнила!.. С него и нужно начать делать вид, что ничего не произошло.

Она распахнула дверь, увидела Раневского, который стоял посреди комнаты, сунув руки в карманы джинсов, и… кинулась ему на шею.

Он немного пошатнулся, но устоял, обхватил ее и прижал к себе.

Личность воссоединилась.

Раздвоение закончилось.

Маня обнимала его, гладила, трогала уши, шею и щетину на щеках, время от времени отстранялась, чтобы посмотреть в лицо, и опять обнимала, и нюхала ключицу, и терлась о скулу.

Она ничего о нем не знала, за руку держала всего пару раз и сейчас стремилась все возместить, восполнить все пробелы, заполнить все пустоты.

Раневский прижимал ее к себе, в голове у него шумело и содрогалось в груди, и он все никак не верил, что это она, Маня, и она обнимает его — сама! — и трогает, и гладит, и все это почти невозможно терпеть, и очень страшно, что это ошибка и скоро все закончится.

Он взял ее за голову и посмотрел в глаза.

— Это ошибка? — спросил он. — Скоро все закончится?..

— Дима, — сказала она. — Не болтай, пожалуйста.

Они так и стояли посреди комнаты, прижавшись друг к другу, обнимаясь изо всех сил и не решаясь поцеловаться.

— Маня, — шептал он ей в короткие, дивно пахнущие завитки волос, — нам нельзя. Мы не можем. Ты только что из плена. У тебя… горло. Я не могу. Я не должен. Так не бывает.

— Что ты сказал?

— Я сказал, что люблю тебя.

— А еще?

— Давно. Всегда.

— А еще?

— Выходи за меня.

— Так не бывает.

— Маня, я люблю тебя с тех пор, как в первый раз допрашивал. Я говорить стал как ты. Я прочел все твои книги. Я ни одной программы с тобой не пропустил.

— Так не бывает.

— Я разговариваю с телевизором, когда ты там, внутри. Я всегда вижу, в каком ты настроении. Я прихожу в бешенство, когда у тебя спрашивают: «Как вы начали писать и где вы берете сюжеты?»

— Так не бывает.

— Я увидел тебя здесь и решил, что на этом точка. Я больше не могу ждать годами и придумывать разные предлоги, чтобы тебе позвонить.

— Ты годами придумываешь предлоги?

Он кивнул ей в макушку.

— Ну, ты тупой.

Он опять кивнул.

— А когда ты вдруг звонишь, я голосом идиота задаю тебе идиотские вопросы.

— Ну, точно тупой, — восхитилась Маня.

Она провела ладонями по его предплечьям вверх-вниз, забралась пальцами под рукава футболки и там тоже потрогала, потом переехала к груди и шее.

Раневский стоял как болван, боясь пошевелиться.

— Я и не думала ничего такого, — призналась она, на миг оторвавшись от своих исследований, и посмотрела ему в лицо.

— Еще бы.

— Нет, я иногда думала, почему ты все время на меня орал и злился, но решила, что сильно тебя раздражаю.

— Еще бы!

— А почему ты просто не мог мне позвонить, а выдумывал предлоги? Почему ты не позвонил и не сказал: пойдем в парк кататься на велосипедах?

— Потому что я тебя люблю. Ничего у меня не получится… просто.

— Ты уверен?

Он кивнул и поцеловал ее в лоб целомудренным поцелуем, от которого самому стало тошно.

Так они стояли, и обнимались, и шептались, а потом обоим одновременно стало до такой степени неловко и неудобно, что они отшатнулись друг от друга.

Маня даже шаг назад сделала.

…На самом деле непонятно, что дальше? Свести все к шутке? Сесть как ни в чем не бывало на диван и продолжать есть мороженое? Разговаривать нормальными голосами и привычными словами? Делать вид, что прежняя жизнь продолжается, хотя только что у них на глазах она осыпалась мелкими искрами, подернулась пепелом и пепел разметало жарким пятигорским ветром?

Тут Маня вдруг поняла, что должна ему сказать очень важное. Именно сейчас, немедленно!

— Дим, у меня есть… Алекс.

— Я знаю.

— Мы давно живем вместе, и… он великий писатель.

— Я знаю.

— И я очень любила его… когда-то. А вдруг я его до сих пор люблю?.. Я даже не знаю…

Дмитрий Раневский посмотрел на нее исподлобья.

…Как он любил ее, как всей душой понимал, как чувствовал, что она вся — своя. Он был уверен, что знает ее всю, знает любовью, и ничего больше ему не нужно.

Внезапно стало страшно, что, если бы не… происшествие с ней, он так ничего и не сказал бы, и не случилось бы ни мороженого, ни объятий, ни ее изумления. Он так никогда и не узнал бы, каково это — сказать любимой женщине, что любишь, в первый раз.

И в первый раз обнять после того, как это — «я люблю тебя, Маня» — сказано.

И все на свете теперь — в первый раз.

Он в первый раз выйдет от нее, зная, что она — знает. Он в первый раз позвонит ей, зная, что она — знает.

И за руку он в первый раз возьмет ее по-другому.

И спросит: «Как вы начали писать и где вы берете сюжеты?» — тоже совсем не так, как раньше!

И все, что будет сделано впервые, ему придется запоминать, беречь, копить, складывать в сундук под замок, чтобы время от времени, когда станет совсем погано, напоминать себе, что оно — было.

…Ведь у нее же Алекс, великий писатель. И она очень сильно его любила.

…Да ладно, можно подумать, ты не знал. Знал же!..

И того, что сейчас происходит, не должно было случиться никогда, но оно случилось и…

— Дим, почему ты так странно на меня смотришь?

— Я тебя люблю, — повторил он с наслаждением. — Ты не понимаешь.

— Я не понимаю?!

— Мне так хотелось тебе сказать. Ну, вот просто сказать. Ну, чтобы ты знала.

— Теперь я знаю.

Вдруг он спохватился:

— Маня, ты только не городи огород у себя в голове. Ты ничего мне не должна! Я тебя знаю, ты сейчас придумаешь, что я тебя спас от разбойников…