— Ничего, — он развел руками прямо над своими причиндалами. Маня очень старалась смотреть только ему в лицо. — Это тебе была нужна ласка и внимание, киска. Я все тебе дал.

— Верните мне одежду и очки.

— Зачем? Мы ведь на самом деле никуда не пойдем, правда?

— За похищение людей в тюрьму сажают.

— Да что ты выдумываешь, глупышка? Никто тебя не похищал! Мы уехали с пикника, все это видели, ты не могла от меня оторваться!.. Или пикник ты тоже не помнишь?..

Вторая волна ударила под дых, остановила дыхание.

…Давным-давно в Тунисе — денег хватило только на Тунис — Маню обожгла медуза. Да так, что кожа потом сходила несколько месяцев! И до сих пор на месте ожога виделись тонкие белые линии, следы щупальцев. Тогда мгновенная и почти нестерпимая боль также остановила дыхание, почти лишила сознания. Маня захлебнулась бы, наверное, если бы ее не вытащил какой-то веселый здоровяк, на глазах у которого она ушла под воду. И когда он вытащил, она не могла дышать, хватала ртом воздух, цеплялась за спасителя и ничего не соображала.

И сейчас на короткое время она почти перестала соображать от страха.

— Нам было так хорошо, киска. И тебе все казалось по приколу! Ты смеялась с моих шуток, мы реально веселились, ну, пока ты не начала меня раздевать. Кофе остыло! Налить? Или водички? Ты любишь с газиками?

…Очень хочется пить, но неизвестно, что выйдет из стакана воды, раз уж подобный кошмар получился из бокала шампанского! Мало ли что туда подсыпано!

Нет, пить она не станет.

Волоча простыню, Маня отошла подальше и села в кресло у стены.

— Вадим, — начала она голосом писательницы Покровской. — Объясните толком, что вам от меня нужно. Про ночь любви не упоминайте, это… это… голимое вранье. Итак?

Он усмехнулся:

— Давай отложим все разговоры, киска. Ну, хотя бы до завтра. А лучше, — тут он зевнул, — до выходных. Ты меня реально вымотала! Я и подумать не мог о таком. А все, знаешь, из-за твоей дебильной стрижки, зачем ты такую носишь? Специально, чтобы мужики на тебя не западали?

Маня тихонько завыла сквозь стиснутые зубы.

Вадим засмеялся.

— Да не переживай ты так, киса! Или чего? Мама заругает? Папа ремня даст?

…Майор Раневский должен, просто обязан сообразить, что с ней случилась беда. Наверняка он утром звонил ей или справлялся на ресепшене, и ему должны были сказать, что Маня не ночевала в отеле, и собака осталась в номере.

Там же еще Волька! Он совсем один и не накормлен! От страха и голода, пес, должно быть, уже с ума сошел.

— Отпустите меня, — мрачно попросила Маня. — Я покормлю собаку и вернусь. Вы же знаете, у меня собака!..

— Да ничего с ней не будет! Я позвоню, и ее привезут.

— Отпустите, или я стану кричать!

— Да сколько угодно, киса. — Вадим налил себе кофе, глотнул и поморщился, видно, и впрямь остыл. — Мы в горах!..

…Только что он сказал, что ее страстные стоны чуть не разбудили всю улицу. Что именно вранье — горы или улица?

— Если вы скажете, что вам от меня нужно, мы сэкономим время, — продолжала она, стараясь как можно дольше это самое время… тянуть. — Выкуп?

Он покатился со смеху, подошел, — Маня вскочила и заметалась, — поймал ее, прижал и стал осыпать поцелуями и мять.

Она молча бешено боролась. Он выламывал ей руки, наваливался всем весом.

Боли она не чувствовала.

Скоро он понял, что так с ней не сладить, и стал душить. Маня захрипела, с ужасом понимая, что свет меркнет и тело перестает слушаться.

Еще чуть-чуть, и все, Мани Поливановой больше не будет. Возможно, останется другой человек, немного на нее похожий, но прежнюю Маню сейчас убьют.

Вместе с ней погибнет целый мир, и княжны Васильчиковой, и Мишеля Лермата не станет тоже.

И не будет никогда.

Она все еще сопротивлялась, когда ее куда-то поволокли, и волокли, кажется, довольно долго.

А может, одно мгновение.

А потом на голову обрушился благодатный поток ледяной вкусной сладкой воды. Вода попадала в рот, Маня глотала, понимая только одно — горло свободно, и она может дышать и пить.

Она стала подставлять голову под струю воды, и особенно истерзанную шею, и вдруг все закончилось.

Она открыла глаза.

Над ней стоял майор Раневский с садовой лейкой в руках.

— Ты меня поливал? — выговорила Маня нечеловеческим голосом.

Он спросил:

— Еще?..

Маня кивнула, и он куда-то пропал.

Его исчезновение было так страшно, что она захрипела, завыла, потянулась за ним, упала, стала подниматься, но тут же вновь оказалась в кресле — он поднял ее и посадил, — и вода опять полилась.

Маня пила, пила, отрывалась, вновь подставляла лицо, опять пила. Вода катилась по спине, по рукам, капала с волос и пальцев.

Раневский аккуратно поставил лейку на стеклянный столик — с него посыпались чашки и бокалы, — скинул с Мани насквозь мокрую простыню и прикрыл сухим полотенцем.

Тут только она сообразила, что все закончилось.

Все закончилось, и она жива.

Все еще жива и все еще она!..

— Ты сейчас только ничего не спрашивай, — предупредил Раневский скороговоркой. — Я найду одежду, и мы поедем.

— Дима, а что случи…?

Он прикрикнул:

— Тиха!..

И она больше не спрашивала.

Он принес ее сарафан и белье, держа телефон плечом возле уха. Знаками велел ей вытереться и одеться, а сам отошел подальше, чтобы не смотреть.

Только разок обернулся и спросил, показав на кучу одежды:

— Сама сможешь?

Торопливо натягивая белье, Маня истово покивала.

Когда она оделась, он подставил ей плечо, она с силой оперлась, с другой стороны какой-то человек в форме крепко взял ее за талию, и они побрели по комнатам, по лестницам, по коридорам и наконец оказались на улице.

Солнце нещадно палило, деревья приятно шелестели, птицы жизнерадостно чирикали.

Маня зажмурилась, на миг подкатила тошнота, но она справилась с собой.

Во дворе теснились машины, ходили люди, всполохи мигалок тонули в жарком мареве. Какие-то женщины в передниках стояли под деревьями, вид у них был напуганный.

— Что здесь было? — спросила Маня, не узнавая собственного голоса. — Войсковая операция?..

Раневский распахнул перед ней сине-белую дверь, усадил, а сам зашел с другой стороны, и машина поехала.

— Дима, поговори со мной.

— Маня, замолчи.

Она вздохнула и пристроилась щекой к его плечу. Когда не приходилось держать голову, шея болела меньше и в горле не так першило.

Какое-то время они летели почти по встречке, распугивая смирных автомобилистов вспышками мигалки и воем сирены, а потом Маня вдруг встрепенулась:

— Только не в больницу, — выговорила она и, напрягшись изо всех сил, подняла голову. — Дима, только не сдавай меня врачам!

Он сбоку посмотрел на нее, взял большой рукой ее затылок и осторожно пристроил обратно на свое плечо.

— Димка, со мной ничего не случилось, я точно знаю. Все обошлось. Меня не насиловали и не били.

— Душили только, — поправил он совершенно равнодушно.

— Ну, не задушили же! — воскликнула Маня с неким подобием энтузиазма. — Послушай, если ты меня сейчас привезешь в военный госпиталь, я умру на пороге.

Подумала и добавила:

— И тебе придется меня похоронить у подножия Машука.

Водитель быстро взглянул на них в зеркало заднего вида и тут же отвел глаза.

— Дима, ты слышишь меня? Я не поеду в госпиталь.

— Мы не едем в госпиталь, — отозвался Раневский. — И не болтай ты, пожалуйста! У тебя горло сломано.

— Сломана может быть нога или рука, — пробормотала Маня совершенно успокоившись. — А, ерунда. Я сто раз ломала… и ничего… срасталось…

Неудержимо захотелось спать, глаза закрывались, и не было никакой возможности их разлепить. Маня какое-то время сопротивлялась, а потом задремала и проснулась от того, что майор осторожно тронул ее за плечо.

Она подскочила в панике, рванулась бежать, ударилась головой о крышу машины, задергала ногами.

— Тише, тише, — быстро проговорил майор. — Все в порядке, я здесь. Выходи потихоньку.

Маня неловко выбралась и огляделась:

— Куда ты меня привез?! Дим, мне надо домой, в отель, мне переодеться нужно и помыться…

— Пойдем-пойдем.

Маня сделала несколько шагов, вдруг поняла и забулькала раненым горлом — засмеялась.

Майор Раневский привез писательницу Покровскую в… ветеринарную лечебницу!..

Они зашли, как водится, со служебного входа. За дверным стеклом уже маячили встревоженная медсестра и доктор Пушкин.

— Майор, — загремел доктор, как только они вволоклись в помещение. — Ты чего, обалдел напрочь?! Я собак лечу, свиней, попугаев! Людей я не лечу!

Глаза его в это время с ног до головы ощупывали Маню.

— У меня помещения нету, рентгена нету, ничего нету!..

— Василий Иванович, — прохрипела Маня, — я в полном порядке, честное слово.

И зашлась кашлем.

— Настя, лед, обезбол, салфетки стерильные, все готово?

— Давно, Василий Иванович! Как вы с… с ним, — медсестра кивнула на Раневского, — поговорили, распорядились, так я все и приготовила!

— Писательница, ложись потихоньку вот сюда. Настя, подушку из-под головы — вон!..

Пушкин нагнулся над Маней, которая, кряхтя и охая, укладывалась на кушетку, и одним ловким движением забросил ей ноги. Она с наслаждением вытянулась.

Доктор стал со всех сторон нажимать ей на шею, очень быстро и профессионально.

— Не лечу я людей, — бормотал Пушкин, продолжая щупать и нажимать, — а ты ко мне человека травмированного припер…

— Вы военный врач, полковник, — бесцветным голосом проинформировал майор из угла. — Под огнем оперировали. Боевые награды имеете.

— Потому больше и не лечу, что под огнем оперировал, понимаешь ты или нет, дурья твоя башка… Вот так нажимаю, больно?

Маня помотала головой.

— А так?

Маня дернулась и скривилась.

— Настя, шприц. И приготовь два кубика резолвана и половинку трумела. Нет, давай трумела кубик. Писательница, подставляй пятую точку. И холодную повязку на шею!..

Маня, которая понемножку приходила в себя, вдруг страшно заинтересовалась:

— Так вы военный врач! А я сразу так и подумала!..

— Подумала она, ишь прозорливая какая писательница!.. Ушел я из медицины, ушел, ребята, хватит, отвоевался.

— Бывших врачей, — изрекла Маня, — не бывает. Как не бывает бывших офицеров и бывших священников.

— Ну, разошлась!..

Он поднялся со стула, на который присел, ощупывая Маню, прошагал к раковине и принялся остервенело мыть большие руки.

— Так, навскидку, ничего особенного, синяки, ушибы. Холод к шее придется поприкладывать, ну, противовоспалительное попить, обезболивающие, само собой. Кто на тебя набросился-то, писательница?

— Один недоумок.

— А муж куда глядел? Муж, ты куда глядел? Ладно она писательница, ни шута не соображает, а ты человек при погонах, мог бы смикитить про недоумка!

— Я смикитил, но с опозданием.

— Смотри, брат, зазеваешься, она у тебя еще в какое-нибудь дело встрянет, похуже этого.

— Встрянет, — согласился майор, словно Мани тут и не было. — Это точно.

— Рентген, ультразвук — это не ко мне. Да ей вроде и не нужно пока. Тебя же не пытали, писательница?

— Слегка. И сразу Димка прибежал, отбил.

— Хорошо хоть так. Ну, к крестнице своей пойдешь поздороваться?..

Их провели в собачий стационар и даже не заставили напяливать стерильное.

Существо, в котором майор в первый раз не смог признать собаку, сидело, сгорбившись, посреди клетки и, завидев Маню, стало неловко тыкаться лысой головой в прутья и трепетать тощим хвостом.

— Узнала! — пришла в восторг Маня. — Лидочка, хорошая моя, ты какая молодчина! Ты уже сидишь!..

Существо все тыкалось в прутья, словно слепое.

Маня просунула пальцы, и оно стало неистово их облизывать.

— Ты собака, — повторяла Маня в восторге, — ты настоящая собака, хоть и крохотная! Ты поправляешься! Доктор, может, ей бульону принести? Или молока?

— Баранью ногу принеси, в самый раз будет. И вертел.

— Да ну вас.

Пока Маня занималась с собакой, майор и военврач стояли в дверях, дожидались.

— Ничего, — взглянув майору в лицо, сказал Пушкин. — Обошлось вроде. С писательницей твоей.

— Вроде да, — согласился майор.

— Ты это… когда в недоумка очередью будешь палить, бери сильно выше головы. Иначе рука дрогнет, убьешь и сядешь. Писательница одна останется. Или ты уже палил?

— Нет еще.

— Так прими к сведению.

Майор кивнул, что принял.

— И свою пока супами корми. Можно овощи печеные, аджапсандали всякое, суфле мясное, как в детском садике дают! Мороженое хорошо!

— Василий Иванович, когда Лидочку можно забрать? Я бы ее откормила как следует, — заслышав про еду, пристала Маня. — И, может, ей рыбий жир подавать для шерсти?..

— Вот я тебе сейчас клистир из рыбьего жира вкачу, — пообещал Пушкин. — Ну все, пошли отсюда, ребята! Кругом, шагом марш!

Тут Маня вдруг вспомнила важное:

— Доктор, помните, вы рассказывали про Леху Звягина, друга Толи Истомина? Он шефом в Кисловодске был и от сердца умер? Вы не знаете, у него жена здесь живет или в Кисловодске?

— Жили-то они всю дорогу здесь, она тут и осталась. Не видел я ее давно, говорили, в Москву подалась. А на что она тебе, писательница?

Маня моментально соврала:

— Книжку хочу писать про повара высшего класса, и мне нужен человек, который рассказал бы, как у них жизнь устроена.

— По Первомайской они жили, дом тринадцать, в частном секторе. Ты только прямо сейчас не кидайся книжку писать, тебе полежать нужно денька три.

— Что вы, Василий Иванович, — Маня покачала головой. — Мне надо срочно… Они ждать не могут, ни Мари, ни Мишель…

Доктор махнул рукой, словно признавая ее право быть не в себе, и они попрощались.

Сине-белая машина полыхала мигалкой в садике ветеринарной клиники, водитель в бронежилете курил, положив загорелый локоть на опущенное стекло.