— Почему?! — вдруг встрепенулась заскучавшая было Лера. — У моей мамы лучший ресторан в городе!

— Это какой-такой?

— «Восточный базар»!

— Неплохой, — согласился Пушкин. — А все едино Толик лучше готовит.

— Анатолий Истомин, знаменитый повар? — на всякий случай уточнила Маня. — Вы с ним знакомы?

— Да мы с одной школы, с одного района! В армию вместе уходили! Только они с Лехой после дембеля в повара подались, а я в медицинский поступил.

— И вы до сих пор дружите?! — продолжала разведку боем Маня.

— Ну как… С Натахой его встречаемся иногда за кружечкой, а так Толик давно в Москве. Такой орел стал! По телику каждый день показывают.

— Он часто приезжает? — вступил Раневский.

— Ну, я давно в городе не встречал. А Натаха его здесь. Говорили, что развелись они, какая-то у него там новая, модная, молодежная, с губами, — тут доктор Пушкин скользнул глазами по Лере, — только я не верю, а у Наташки не спрашиваю. Хотя она в последнее время грустненькая такая, мало ли, всякое бывает, конечно…

— А почему вы не верите, Василий Иванович? — перебила писательница. — Что у Толика модная и молодежная жена?

— Да у них с Натахой такая любовь всю жизнь! Еще со школы! По людям сразу видно, вы же писательница, должны знать.

— Да-а, — подтвердила Маня. — Я зна-аю!..

— Вот взять, к примеру, вас! — Доктор опять игриво подмигнул. — Я б за вами приударил, конечно, да вот его боюсь!

Он показал пальцем на майора и довольно засмеялся.

— Он на вас смотрит как тигра, а вы вообще его… за ушко'м почесываете в общественном, так сказать, учреждении! Куда тут между вами молодежную и модную всунуть? Некуда совать, то-то и оно-то…

Раневский покраснел, как тогда под ивой, тяжело, бурно, некрасиво.

— Значит, Истомин не приезжает и ресторан не открывает, — сказал он, чтобы сказать что-нибудь.

— Ресторан они с Лехой на двоих собирались открыть. А Леха взял и от сердца помер. Видно, Толику одному трудно, и воспоминания тяжелые, ведь какие дружбаны были. Настя, давай книги тащи, они сейчас уйдут, а мы обещали автографы взять!

— Толик Истомин и Леха… как его фамилия?.. и учились, и служили вместе?

Доктор раскрыл довольно потрепанную книгу с давней фотографией писательницы Покровской на обложке.

— Вот эту мне подпишите! Я заберу и вернусь на прием. Звягин его фамилия, Лехи. И служили, и потом в техникуме учились. Только Леха здесь остался, в Кисловодске шефом был в ресторане. Хороший ресторан, и готовил Леха на «пять», а Толик все равно на «пять с плюсом».

Маня подписала все книжки — вот эту Надежде Ивановне, а теперь Даше, а еще Аделине и ее маме Светлане, а потом Ползункову Василию Егоровичу, — и они вышли на улицу.

Некоторое время все молча брели — Раневский с Маней впереди и далеко друг от друга, Лера в кильватере, с телефоном в руках.

На ступеньках «Лермонтовских ванн» они остановились тем же порядком.

— К Сергею Рене пойдем? — не слишком уверенно спросила Маня у майора.

— Я у него уже был.

— Я же хотела вместе! — моментально расстроилась Маня. — Ты обещал!..

— Вот что, Маня. Нам бы поговорить, где потише. И без посторонних. Зайдем к тебе?

— Ты обещал, что мы пойдем вместе.

Полыхнув на солнце, дверь распахнулась, и показалась почти столь же ослепительная, как дверь, дама — все в золотом и платиновом, — а за ней уверенный добрый молодец.

По нему сразу было видно, что он знать не знает, что такое оклад плюс премиальные, и перспективы у него самые радужные.

— Марина! — воскликнул перспективный.

— Мама! — воскликнула Лера.

— Вадим! — воскликнула писательница Покровская.

— А мы за вами, — оживленно заговорила ослепительная дама. — Нет, Марина, на этот раз никаких отказов я не приму! И девочка моя так вас полюбила! Пошли скорее, шашлык перестоит, кебабы засохнут, кинза завянет.

— Водка согреется, — добавил мужик с удовольствием.

— Всего хорошего, — вежливо попрощался Раневский и сбежал со ступенек.

На него никто не обратил внимания.

Ирина обнимала Маню за плечи и слегка подталкивала в нужную сторону.

— Я прощу прощения, — вяло бормотала Маня. Раневский военным шагом уходил в сторону бульвара и не оглядывался. — Мне правда нужно работать, и у меня там собака одна…

— Господи, просто ужин! Вадим меня не простит, что я вас опять упустила! Он мне житья не дает, все рассказывает, как он о вас мечтает.

Мечтания Вадима Маня пропустила мимо ушей. Раневский почти скрылся в толпе.

…Ей-богу, в эту секунду больше всего на свете ей захотелось окликнуть его и ринуться вслед. Она не желала ни ужина, ни разговоров, ни ухаживаний Вадима.

Что-то неприятное и двусмысленное было в том, как Ирина держала ее за плечи, как говорила и увлекала за собой.

Секунда миновала, и Маня потеряла майора из виду.

…В конце концов, просто ужин. Ну, зачем она так уж ломается!..

И вообще майор обещал взять ее с собой и не подумал сдержать обещания!

— Хорошо, — согласилась Маня. — Тем более я не обедала.

Ирина была за рулем роскошной машины — золотого цвета, естественно, номер «111». Маня удобно пристроила ногу, которая все же ныла, подставила лицо под холодную струю кондиционера. Ехали довольно долго, а потом и вовсе выехали из города, и оказалось, что едут они не в ресторан, а на пикник к подножию Машука.

— Говорят, там где-то поблизости поэта Лермонтова пристрелили, — рассказывала Ирина. — Никто точно не знает, а гиды туристов за нос водят, все разные места показывают!

— А почему его пристрелили? Поэта Лермонтова? — спросила Маня негромко.

— Да столько времени прошло, кто ж знает! Наверняка по любовному вопросу чего-то не поделили. Мужики в те времена горячие были, вот совсем как наш Вадик. Нынешние все больше вялые, слабые, и взять с них нечего.

— Нечего, — согласилась Маня.

Горячность Вадика ее позабавила.

…Прав, прав доктор Пушкин!.. По писательской привычке все замечать, она давно заметила, что Вадика вовсе не интересует. Что-то ему от нее нужно, вот он и ходит кругами, даже подругу Ирину на помощь позвал.

Она только Раневского не замечала. До сегодняшнего дня.

— Чтоб за женщиной красиво ухаживать, у мужчины должны быть три ключа — от офиса, от дома и от машины, так одна знаменитая сваха по телевизору говорит. А если нету, так и соваться нечего!.. И я девочке своей говорю то и дело — выходить нужно только за богатого. За бо-га-то-го! Чего голытьбу-то плодить и на бедняка упахиваться?

— А если богатых разобрали?

— Ну, не всех же! Да и красота наша всегда при нас, мы любую за пояс заткнем, никто не устоит.

— А если богатые неподходящие?

— Что значит, неподходящие?! — изумилась Ирина. — Не-е-ет, если с деньгами, все подходящие!

Вот доктор Пушкин откачает собаку Лидо, придумала Маня, она обрастет шерстью, будет гладкая, пухлая, как булочка, веселая, игривая, и я ее подарю Димке. В смысле, майору. Это будет очень смешно — такой здоровенный мужик и маленькая-премаленькая собака.

Лев и собачка.

Особенно смешно будет гулять — майор с Лидо и Маня с Волькой!..

«Я всегда знал, что тебя привлекают самые примитивные особи, — высказался из своего угла Алекс Шан-Гирей, великий писатель и мужчина Маниной жизни. — Самые примитивные особи и самые примитивные эмоции! Ты то хохочешь, то рыдаешь, никаких полутонов, никакого потайного смысла! Поэтому ты и книжки пишешь примитивные, для дураков, которым лень думать и неохота осознавать ужас жизни, которая неизбежно кончится смертью, готической пустотой, черной дырой. Тебя и читают только потому, что дураков во все времена больше, а им нужны примитивные развлечения!»

— Заткнись, — сквозь зубы приказала ему Маня.

Ирина от неожиданности даже рулем вильнула и посмотрела на писательницу с изумлением.

— Это я не вам, — спохватилась Маня. — Я просто думаю о том, о чем не хочу думать.

— Как это? — не поняла Ирина. — Не хотите и не думайте, голова-то ваша!..

— Голова ты моя, голова, — под нос себе пропела Маня, — отпилить бы тебя на дрова…

Машина, немного поскакав по плохой дороге, остановилась на краю поляны, за которой начинались колючие заросли и подъем в гору. На сухой траве были расстелены скатерти и одеяла, неподалеку аппетитно дымил мангал и хлопотали какие-то люди.

— Прям банкет, — выбираясь из машины, сказала Маня.

— Вадик настоял, — Ирина улыбнулась плотоядно. — Мечтает показать вам наши красоты.

Подкатил Вадик и потащил из багажника ящик с шампанским.

— Ледяное, только из холодильника, — похвастался он и встряхнул ящик. Бутылки зазвенели.

…Интересно, какое шампанское Юлия Лупеску выставила своему кавалеру? «Вдову»? «Моет»? Жаль, что Дуняша не разбирается!..

Ирина распоряжалась людьми у мангала, показывала пальцем то на одно, то на другое, на скатертях было наставлено очень много красивой еды. Сколько же ожидается гостей?..

Вадим лихо, по-гусарски, сорвал пробку с шампанского — она улетела в кусты — и щедрой рукой разлил в бокалы.

— Ну, Марина, вздрогнем? За ваш приезд в наш благословенный край!

Маня взяла у него моментально запотевший стакан и глотнула. Ледяное острое вино приятно обожгло горло.

Сто лет она не пила шампанского.

— Вам здесь нравится?

Она кивнула.

— А город вам как?

— Очень понравился, спасибо.

— Где вы побывали, кроме домика Лермонтова?

Маня пожала плечами и с бокалом в руке направилась в сторону камней, громоздившихся у края поляны. Между ними проросли тоненькие слабые деревца, и оттуда тянуло прохладой.

Вадим потоптался на месте.

…Дура. Так и дал бы ей в дыню, чтоб очухалась! Я от нее вскроюсь скоро, а она все ни с места! Вот чего ей надо?.. Наверняка за ней в жизни никто не ухаживал, комплиментов не отваливал, на пикники не приглашал! А она — что есть я, что нет меня, не замечает! Да она давно бы должна меня в койку завалить, в зеркало бы на себя посмотрела — ну, такой неформат, кто на нее поведется, на такую?!

— Марина, идите к нам! — радостно позвала от мангала хозяйка бала. — Вадик, что ты не ухаживаешь? У Мариночки уже бокальчик опустел!

Маня всем сердцем раскаивалась, что дала себя уговорить на этот дурацкий пикник. Делать нечего, разговаривать не с кем, компания неподходящая, а они еще даже не приступили к веселью!

Сидели бы сейчас с майором на лавочке, ели мороженое, щурились на солнце, строили планы какие-нибудь…

Маня пристроила бокал на камень, раздвинула чахлые заросли — за камнями оказалось словно продолжение поляны. Оступаясь и хватаясь за ветки, она неловко полезла через валуны.

— Господа, господа, сюда, здесь тень и как будто прохладнее!

— Ну, что ж, тут и остановимся, on n'a pas ie choix (выбирать не приходится). Семен, стой, прибыли!..

Телеги и повозки стали одна за другой останавливаться на краю великолепной поляны, примыкавшей к подошве горы.

Ранее решено было устроиться пониже, но Хастатовы, муж и жена, имевшие поместья по всему Кавказу — знаменитые «Шелковое» и «Земной рай», — воспротивились, уверяя, что через три четверти часа вся компания угорит от жару. Их послушались, как местных знатоков, и отправились дальше. Здесь и впрямь лежала благодатная тень, за кустами шумела сердитая речка и было относительно ровно, можно разместиться.

Прислуга принялась выгружать корзины, самовары и предусмотрительно захваченные из города дрова. Раскидывались походные стулья, расстилались ковры.

Следом за повозками стали подъезжать всадники — офицеры, молодые чиновники и дамы, которые предпочли добираться верхами. Послышалась привычная французская речь, засверкали на солнце эполеты и кружевные зонтики. Все общество было оживлено прогулкой.

— А где же Васильчиковы, брат и сестра?

— Да вы же знаете, Мари — неутомима и est bonne cavaliere (опытная наездница).

— Княжне скучно наше общество, — обронила, щурясь, Адель де Мариньи. — В отсутствие господина Лермата ей никто не мил.

— Помилуйте, как можно! Это же grand scandale! Лермат будет взят под стражу тотчас же по возвращении из дела! В том случае, если не сложит там голову. И старый князь Васильчиков не допустил бы ничего предосудительного.

— Да разве в наше просвещенное время дочери слушают советов отцов? Нынче не восемнадцатый век!

— Не знаю, как ваши, а мои слушают, — объявила миловидная княгиня Белосельская-Белозерская. — И Васильчиковы слушают!

— Полно вам, княгиня, всему Кавказу известно, что Мари… как это… n'etait pas indifferente au jeune homme (неравнодушна к этому молодому человеку).

— Мы все когда-то непременно увлекались то романическим героем, то проезжим драгуном, да вы вспомните хоть свою молодость, дорогая мадам де Мариньи! Я была увлечена своим учителем пения, мосье Анчелотти, imaginez (вообразите)! Он был итальянец, а голос!..

— В вашей молодости, должно быть, все было по-другому, — заметила Адель, задетая тем, что несносная княгиня в разговоре сделала ее своей ровесницей. — А в наше время девицам все сходит с рук.

— Так, может статься, и сходить-то нечему.

Мари с братом не спеша подъехали к поляне, и княжна сразу уловила, что говорят о ней и Мишеле, и говорят неприятное.

— Прогуляемся еще немного, Александр, — и она легонько хлестнула лошадь.

— Злые языки страшнее пистолета, сестра. Так сказал поэт.

Мари повела плечом:

— Мне все равно.

Некоторое время они ехали рядом молча, Александр не решался заговорить, а потом все же произнес:

— Отец утром получил депешу от генерала Галафеева.

Мари стремительно оглянулась на брата.

— Вести хорошие, — поспешил досказать тот. — Генерал доносит, что от Дуду-Юрта через Большую Агатку отряд последовал к Чах-Гери, где встретил большое число неприятеля. Полковнику Врангелю и Мишелю с его казаками было приказано вытеснить неприятеля, что они и проделали самым удачным образом. Генерал пишет, что исступление отчаянных мюридов не устояло против хладнокровной русской храбрости.