— Форменную! Ну, допустим, вы перегнетесь через парапет, и фуражку унесет в море! Что вы станете делать?

…Тут он вдруг подумал, что… не сможет без Мани жить.

Без ее голоса, странных идей и дурацких вопросов.

Просто потонет, как фуражка, которую отчего-то унесло в море.

— Во-первых, я постараюсь не перегибаться через парапеты в фуражке, а во-вторых, куплю новую.

— Значит, Мари все правильно придумала! Старый князь Васильчиков, ее отец, говорит, что она толковая, хоть и девка. А вы где, Дима? Ваш семинар закончился?

— Так точно. А я на лестнице.

Удивительно и непостижимо, но она сразу поняла, что за лестница!

— Если там вверху торчит вождь мирового пролетариата, то я сейчас приду, ждите! Там есть скамейки.

Он огляделся по сторонам.

— Вождь торчит, скамеек полно.

— Нам все равно нужно к собаке.

…А ему уже все равно, куда именно ей нужно, к какой-такой собаке. Он сядет на скамейку, вытянет ноги и откроет глаза ровно в ту самую секунду, что она возникнет перед ним.

Самое главное, вот-вот он ее увидит.

Совсем немного подождать. Он ждал полтора года, осталось подождать еще несколько минут.

А потом еще полтора-два года, или три, а может, пять.

И все это время ему придется ждать.

Ожидая Маню, он женится под цветущей аркой — «в знак любви и верности, жених, поцелуйте невесту», — купит детям электронное пианино, потому что они должны «правильно развиваться», и повезет супругу в Сочи. Он будет скучать смертной скукой, тосковать болотной тоской и все ждать и гадать, когда наступит правильное время, чтобы позвонить Мане Поливановой и услышать, что им срочно нужно за собакой.

Или вытаскивать из моря фуражку.

Или в домик Лермонтова.

Жизнь имеет смысл, только если все это будет и если дети будут похожи на Маню…

Он открыл глаза.

Маня переминалась с ноги на ногу прямо перед его носом.

— Вы так сладко задремали.

Он подвинулся, давая ей место.

Она уселась и смахнула с его джинсовых колен оборку своего льняного платья, которую шевелил ветер. Майор проводил оборку глазами.

— Здесь недалеко, — сказала Маня. — Мне нужно навестить одну мою подопечную собаку. И сейчас подойдет девушка, вы не обращайте внимания. На самом деле это ее собака, а у девушки одна забота — выйти замуж за богатого. На самом деле две еще похудеть. Поэтому собака почти умерла от истощения, но сейчас она в надежных руках, ее спасает доктор Пушкин.

— Все ясно.

Маня засмеялась:

— Я понимаю, вам странно! Но когда я пишу, мне трудно сосредоточиться на чем-то, кроме текста. Вот и расследование мое никуда не продвигается, потому что мне нужно… туда, в текст. Жалко, что я не могу показать вам то, что вижу. Мне так хочется! Но никто, кроме меня… не видит.

— А ваш знаменитый Алекс? Он же великий писатель. Тоже не видит?

Маня покачала головой:

— Может, он и увидел бы. Но он… не смотрит. Не хочет смотреть.

— А…

…Немедленно под арку, жениться!.. Вот хорошо бы прямо завтра! Жених, поцелуйте невесту! И петь романс «В аллеях притихшего сада»! И в Сочи!

Иначе все это добром не кончится.

Сверху, от памятника, к ним припорхала тоненькая и легкая, как эльф, девушка, очень хорошенькая.

— Здравствуйте, — прощебетала она и посмотрела на Раневского с интересом. — Меня зовут Лера.

— Дмитрий.

— Дима, — Маня поднялась и закинула на плечо ремень портфельчика, — вы богатый?

— Оклад плюс премиальные.

— Лера, даже не тратьте силы! Майор не годится в женихи. У него оклад и премиальные.

— Отпускные, командировочные, — напомнил Раневский.

Ему было так отлично рядом с Маней, что он даже жмурился от удовольствия.

— А есть перспектива дослужиться до генерала?

— Вероятность ноль целых пять десятых процента.

— Видите, еще и неперспективный! Мама не разрешит.

Лера, пылая от смущения, даже слова вымолвить не могла.

— Маня, — сказал Раневский, — вы пугаете девушку. Девушка, не слушайте. Когда Мария пишет, ей трудно сосредоточиться на чем-то другом, кроме текста. Сейчас она пытается сосредоточиться на вас, но не получается.

Маня засмеялась и взяла его под руку:

— Так хорошо, что вы приехали! С вами как-то… надежно. И смешно.

— Я еще ни разу не спросил вас, как вы начали писать и где вы берете сюжеты.

— А вы спросите, — поддразнила она.

— Спрошу, — пообещал он.

В ветеринарную клинику они зашли опять через служебный вход. Медсестра поднялась навстречу. Маня моментально приметила на столе небольшую стопку потрепанных книг в знакомых обложках и выругала себя за то, что сама не догадалась зайти в книжный, купить и подарить!

Эгоистка, думаешь только о себе!

— Василий Иванович на приеме, я скажу, что вы пришли. Посидите пока.

— А как Лидо? — спросила Лера. — Ей… не хуже?..

— Лучше, лучше. Василий Иванович сам все расскажет. Собачка сейчас в стационаре. Греем, капаем витамины и общеукрепляющие. Она молодцом, борется. Я сейчас, вы подождите.

— Кто такая Лидо? — на ухо спросил Маню Раневский.

От Маниного уха дивно пахло.

— Сейчас сами увидите. Только в обморок не падайте.

Вскоре явился доктор в зеленой робе и маске, вид грозный.

— Ну чего, живодеры? — загремел он еще из коридора. — Довели животное, а теперь ходите, канючите, деньги платите!..

Маня мигом вскочила, перехватила его по дороге и крепко пожала руку, заглядывая в лицо.

— Собака ничего? — И снова заглянула. — Ничего, да?..

— Да ну вас, — отмахнулся доктор, — что вы на меня глядите как на Николая Угодника! Делаем что можем. А я, ей-богу, заявлю! У нас издевательства над животными запрещены!

— А вот и майор, — подталкивая Раневского к грозному доктору, радостно сообщила Маня. — Для заявления! Самый настоящий, из Следственного комитета! Дима, знакомьтесь, это доктор Пушкин Василий Иванович. Замечательный ветеринар.

— Майор Раневский Дмитрий Львович. Какое заявление вы хотите сделать?

Доктор смешался и сдвинул на шею маску.

— Жена ваша принесла собаку, да вы знаете, наверное. В последней степени истощения! В самой последней!.. Мы вытаскиваем, но хотел бы я знать, кто это так с животными обращается! — Он грозно вытаращил глаза на Леру. — Сдается мне, я знаю кто, но все отнекиваются и покрывают!

Майор тоже мельком взглянул на девушку. Она вся изнемогала и трепетала.

— Жена ваша молодцом, конечно. Собаку подхватила и нам доставила. Кстати, как ваша нога, дама-писательница? Лед прикладываете? — И, обращаясь к Раневскому: — Вы бы последили за ней. Молодая совсем, а хромает. Возраст придет, вообще ходить не сможет!..

— Я послежу, — пообещал Раневский. — Лед будем прикладывать. — И Мане с упреком: — Что же ты про лед мне ни слова не сказала? Я бы ледогенератор купил! Вот она такая, доктор. Ничего толком не добьешься!

— Зато человек хороший, — не согласился Василий Иванович. — Принесла животное почти дохлое, в косынку завернула, тут всех на ноги подняла! Ну, навестить хотите? Настя, провожай в стационар, а мне некогда, у меня на приеме попугай с тепловым ударом!

Чтобы попасть в собачий стационар, нужно было напялить стерильные халаты и бахилы. В голубом безразмерном халате Маня стала похожа на кита, выбросившегося на берег. Она с трудом дышала, так было жарко, и никак не могла натянуть на шлепанцы пакет.

Раневский нагнулся и помог. Она держалась за его плечо и послушно подняла сначала одну, потом другую ногу.

В небольшой комнате на длинном медицинском столе помещались две или три клетки, все пустые.

Раневский ничего не понял — а где собака-то?..

— Да вон она, в первом боксе, — зашипела Маня. — Вы не заметили!..

И впрямь на дне клетки обнаружилось странное существо, не похожее ни на одно известное Дмитрию Львовичу.

Существо состояло из тонких птичьих костей, крохотного лысого черепа и чешуйчатой грязной кожи.

Майор подошел поближе и, преодолевая отвращение, посмотрел получше.

Кожа на черепе пришла в движение, открылся мутный глаз. Существо судорожно вздохнуло.

— Ты моя хорошая, — неистово зашептала Маня, оттесняя майора плечом, — ты моя дорогая. Ты держись, держись. Тут доктор Пушкин и медсестра Настя. Они тебе не дадут пропасть. Ты, главное, не сдавайся, ты старайся, старайся.

Глаз шевельнулся и словно нащупал Маню.

— Ты сейчас терпи, все терпи, — продолжала та. — А потом мы тебя откормим, будешь есть и спать, есть и спать в тепле. И поправишься быстро. Что ты любишь? Печенку любишь? Или куриный бульон? Ах да, ты же не знаешь! Ну, ничего, я тебя научу, станешь гурманом и сибаритом. И главное, толстой-претолстой, ну, как я!..

С носа и подбородка капали крупные капли, то ли слезы, то ли пот, оставляли на медицинском столе частые лужицы.

Что-то вдруг зашевелилось, словно отдельно от существа, и стало понятно, что это хвост — тонкий «крысиный» хвост слабо шевелился. Существо радовалось Мане и слушало ее.

Майор повернулся и вышел за дверь.

Сердито сопя, он содрал с себя халат, запихал в пластиковый бак «Для отходов класса „А“», сотрясая шкафы, прогремел шагами по коридору, перепутал двери и оказался в кабинете, где доктор Пушкин осматривал попугая.

И доктор, и сестра, и сопровождающие попугая лица уставились на него. Должно быть, вид у него был неважный.

— Кто принес вам эту… собаку?!

Пушкин поправил на носу маску.

— Так ведь… жена ваша, знаменитая писательница. Я же сказал! А вы не в курсе?

— Я в курсе! — рявкнул на него Раневский. — Где она ее взяла?!

— Сказала, возле памятника Ленину, на скамейке.

— Чья собака?!

— Да не говорит…

— Я ей покажу — не говорит! — прорычал майор.

И пошел было прочь, но опять ошибся, наотмашь распахнул дверь в приемную, где толкались люди и звери.

— Вам туда! — Василий Иванович подбородком показал, куда именно майору нужно. — Вы остыньте пока, я подойду. Настя, подушку со льдом ему!

Хорошенькая девушка Лера сидела подле сестринского стола и лила слезы.

— Где Маня?

— Она… там еще… с Лидо… Она с ней говорит, а я… я не могу… мне страшно, я малодушная.

— Вы слабоумная, — сказал майор очень тихо. Он всегда в бешенстве начинал говорить очень тихо. — И если этот доктор на самом деле заявит, я у него заявление приму! И прослежу, чтобы ему дали ход!

— Да это не я, не я, — заголосила Лера, — это мама! Лидо была у мамы, а мама считает, что самое страшное — перекормить. Говорит, что всем нужно рты позашивать! Она говорит, что разожраться проще простого, а как потом худеть?!

— А при чем тут собака?! — осведомился майор еще тише. — Собак нужно кормить! И лошадей! И попугаев!.. Да и людям тоже приходится есть. Чтобы не умереть с голоду.

Лера повернула к нему залитое слезами лицо:

— Я ее оставила маме! Мама хотела как лучше! Она просто не знает, у нас никогда не было собаки…

— Что здесь происходит? — Маня подошла, на ходу развязывая тесемки халата, мокрая с головы до ног и красная как помидор. — Вы ругаетесь?

— Нет, — отрезал Раневский.

— Он хочет дело завести, — проикала Лера. — Пожалуйста, пожалуйста, не надо! Мама мне сказала собаку выбросить, а я все не могла. А потом прибежала ваша жена и отнесла сюда. Если мама узнает, что я не выбросила, она меня убьет!.. А если еще штраф!..

Майор и писательница стояли над рыдающей девушкой, как две скалы — очень высокие и очень каменные.

Они стояли и молчали.

Молчали они так, что было бы в сто раз лучше, если бы орали и бесились.

Медсестра принесла резиновый блин, наполненный льдом, и сунула Мане.

— Василий Иванович сказал приложить.

Маня с недоумением посмотрела на блин, а потом приложила к одной жаркой щеке, а потом к другой. И на секунду закрыла глаза.

Потянула Раневского за руку, он покорно шагнул, легонько толкнула на стул, водрузила блин ему на голову и почесала мокрую майорскую шею под волосами — утешила.

Он тут же закрыл глаза.

Время шло. Все молчали. Ничего не происходило.

Лера утерла личико салфеткой, немного повсхлипывала для порядка, поправила сарафан, посмотрела на Маню и Раневского и перевела взгляд на плакат «Анатомическое устройство млекопитающего».

Все еще ничего не происходило.

— Ему плохо, да? — в конце концов спросила Лера у Мани деликатным шепотом. — Давление?

Маня сосредоточенно кивнула.

Одной рукой она держала ледяной блин на голове майора, а другой все гладила сзади его мокрую шею.

— Остыли? — прогремел из коридора бас доктора Пушкина. — Да что вы его чешете, мадам, он не киса! Дома почешете! Сейчас же приложите лед к колену!

Раневский поднял голову и посмотрел ей в глаза.

Маня медленно подумала, что такую сильную эротическую сцену, которую они только что вдвоем пережили, она, пожалуй, не смогла бы описать в романе, ибо описывать решительно нечего.

Тем не менее сцена была. Глубоко эротическая.

Маня неловко села и пристроила блин на сарафан.

— Значит, гоните деньги за следующий день, — распорядился доктор, — препаратов никаких не надо, все есть, но хорошо бы купить электрическое одеяло с регулятором. У нас резиновые грелки, приходится каждые два часа менять. Принесете?

— Я не знаю.

— А кто знает? — удивился доктор. — Пушкин, что ли?

Тут Маня очнулась.

Блин поехал с колена, упал и больно стукнул ее по большому пальцу, она отдернула ногу, железный стул загремел.

— Спасибо вам, — фальшиво и громко заговорила она, как не вовремя включенный приемник. — Если бы не вы, совсем бы умерла собака, а так жива! Я заплачу, конечно, заплачу! Вот она поправится, и я вас приглашу в ресторан, в самый лучший! Или на концерт в филармонию! Или куда хотите! И сфотографируюсь для вашей клиники, и благодарность напишу!

— Эк разошлась ваша-то, — подмигнул растерянному майору доктор. — В ресторан я лучше вас сам приглашу, я знаю, в какой! Эх, хорошо бы Толик Истомин уже открылся! Собирается последние лет пять, и все ни с места. Вот туда бы я вас сводил! А так везде примерно одинаково.