Мари это было даже на руку.

— Дуняша, я посижу в саду, принеси мне лимонной воды со льдом.

— Пополдничать не желаете, барышня?

— Нет, только воды.

В саду у Васильчиковых не было прелестного фонтана, но в густой тени абрикоса вольготно раскинулись турецкие диваны с подушками, столы с наборными крышками цветного стекла, был постлан ковер и стояла французская качалка, вся обшитая по сиденью фестонами и бомбошками.

Мари любила именно качалку! Она напоминала детство в усадьбе Милое под Смоленском. Из всех княжеских домов Милое было самым лучшим, Мари и Александр, брат, оба там выросли.

Как только запыхавшаяся Дуняша принесла поднос с запотевшим кувшином и стаканами, Мари усадила ее рядом с собой и налила обеим лимонаду.

Дуняша выпила залпом и крепко утерла губы концом платка. Мари слегка пригубила.

— Ну? Говори же скорей! Кто там был?

— Не знаю я, барышня.

— Как?!

— Да вы погодите отчаиваться-то, — придвигаясь поближе, затараторила горничная, — вот вы послушайте сначала. Стало быть, когда вы в беседке-то остались, а румунка горничную свою за лекарствиями услала…

— Какая… румунка? Что ты городишь?

— Дак ведь покойник кто был? Румунец! Ну, убиенный-то! Стало быть, и жена его румунка!

— Что ты плетешь, ей-богу, слушать тошно.

— А вы все ж послушайте! Когда Марфушка лекарствия понесла в сад, я перекрестилась и думаю — ну, пропадай моя головушка, сунусь хоть куда, в случае потом скажу, кухню, мол, искала, или девичью.

— Ну, дальше, дальше!

— Одну-то комнату я минула, никого там не было. Окна все нараспашку стоят, жарынь, как в бане, а подоконники до того мухами засиженные, что глядеть тошно, тьфу!..

— Дуняша!

— А чего вы меня осекаете, я рассказываю как было!.. Так эту комнату я прошла, да и шасть во вторую, — Дуняша сделала таинственное лицо. — А она скрозная, две двери-то, одна тут и еще там другая.

— Сквозная, — машинально поправила Мари.

— А возле тоей двери, которая дальняя, такой словно бы столик приставлен. Но не столик, а как вот у нас в буфетной по левую руку…

— Дуня!..

— А на столике полный прибор сервирован — кофейник, чашки две, стаканов тоже два, на таких ножках тонких, гляди вот-вот подломятся. Ну, само собой, бутылка.

— Какая бутылка?

— Пустая, — доложила Дуняша. — Выпитая вся.

— Из-под шампанского?

— Да не разбираюсь я, барышня! Зеленая, горлышко длинное.

— Похоже, шампанское, — все более увлекаясь, прошептала Мари. — А дальше, дальше?

— Ну, думаю, пропади все пропадом, погляжу!.. Подкрадуся да и гляну в щелку! — Дуняша вскочила с дивана и стала изображать, как она кралась, как нагибалась к замочной скважине, как наставляла ухо. Княжна следила за ней с восторгом. — И вот слышу я, ходить там кто-то, за дверью-то, и так… широко ступает, не как барышня, а как офицер военный.

— Стала бы Юлия шампанское с барышнями распивать! Конечно, мужчина!..

— Я и говорю! А окна все распахнуты, занавеси так и полощут, так и полощут, одно слово — скрозняк!

— Сквозняк, Господи помилуй!

— И гляжу, а дверь так тихохонько приоткрывается, ветром ее открывает! И слышу там, в тоей комнате, запел кто-то.

— Запел? — оторопела Мари.

— Ну да! И бас такой важный, по-хранцуски поет. А мож, по-немецки. Помните, у Николеньки немец был, тоже все пел?

— При чем тут Николенькин гувернер, ты сказывай, что дальше, кого ты там увидала?

— Я в стенку-то так и вжалася, чтоб не углядел он меня, певец этот. А дверь все шире ветром отворяется. И вот вижу я стул, а на стуле мундир военный и сабля прислонутая рядом стоит.

— Мундир русский?

— Да вот как у нашего молодого князя, один в один.

— Стало быть, полка, где и Мишель служит?!

— Того не могу сказать, барышня. Но вот как у нашего князиньки, это точно! Я мундир энтот как собственное платье знаю, до скольки разов мне Василий его давал держать, когда щеткой проходил! Одному-то несподручно, так он меня завсегда зовет, а я и не отказываюсь, эдакую-то красоту хоть в руках подержать! Да ежели б у меня был жених при таком мундире!..

— Дуняша, замолчишь ли ты!

— На полу штаны валялись, их тоже увидала, капот дамский весь разметанный, кажись, гитара, а потом дверь-то бах, нараспашку распахнулась и в стенку ударилася! Ну, думаю, пропала я теперь! Офицер заметит, что подглядываю, и морду мне разобьет! Так я шасть за диван, на пол пала и притаилася, лежу. Тут выглядывает красавец писаный, как с картинки, и при усах, и завитой. Только вот как есть… — горничная опустила глаза и закрылась рукой, смутилась.

— Что?

— Как и сказать-то, не знаю… да и не пристало барышне такое слушать…

— Дезабилье? — фыркнула Мари. — Голый?

— В чем мать родила, вот вам крест святой! — Дуняша размашисто перекрестилась. — Выглянул, стал быть, очами посверкал на разные стороны, меня не заметил, слава те Господи. Хлоп, закрыл дверь и на замок запер, ключ проскрипел, я слыхала. Но кавалер знатной красоты!

— Ты всю красоту как следует разглядела? — поддела девушку княжна. — Ничего не пропустила?

— Такое скажете, барышня!

— Ты вот что. Ты кавалера раньше никогда не видела? Нигде?

— Да хде ж мне его видеть, не в бане же и не в полку! Он небось тоже знатный князь аль вельможа, а мы люди маленькие…

— Хотя бы и у нас! К Александру из полка то и дело наведываются, и вечера у нас бывают, и журфиксы. С визитами к мама и папа весь Кавказ ездит! Не припоминаешь?

У горничной сделалось растерянное лицо.

— Ты вот представь его себе не голышом, а при мундире! Или верхом. Можешь?..

Дуняша покраснела как помидор.

— Нам господ в голове представлять не велено, хоть в мундирах, хоть верхами, хоть… как!.. А я девушка незамужняя, мне уж совсем не пристало!

— Дуняша, да ведь я тебя не просто так расспрашиваю, из озорства или чтоб подшутить! Мне знать надо! Иначе Мишеля Лермата в крепость заточат, а то и на каторгу!..

— Свят, свят, свят, избавь Господь нас от такого горя…

— А фуражку? — вдруг вспомнила Мари. — Мундир, палаш, лосины, а фуражки ты в той комнате не заметила? На полу или, может быть, на стуле?

Дуняша собрала лоб складками:

— Не, барышня, фуражки не видала.

— Если офицер, — заговорила княжна негромко, — того же полка, что брат и Мишель, фуражка возле тела вполне могла принадлежать ему. Значит, он и стрелял в глупого Лупеску!.. Только вот как теперь узнать, кто он. Дуняша, как бы нам узнать?

— Да как мы узнаем, барышня?.. Караулить его не станешь!..

— Ах, не станешь, ты права, — согласилась Мари. — Но, выходит, у кого-то из офицеров полка пропала фуражка! А ежели полковник вызовет или смотр у них, он же с непокрытой головой не покажется. Значит, ему новая нужна. Ту-то ведь жандармы забрали.

— Чего-то не пойму, барышня.

Мари встала и принялась ходить ко ковру.

— Ты вот что, Дуня. Разузнай потихоньку, кто у нас в городе военным форму пошивает. Наверняка таких портных немного, а может статься, всего один.

— Как же мне разузнать-то, барышня?!

— А ты вот что. Ты спроси у Василия, братнина денщика, который тебя зовет мундир чистить! Скажи так: мол, княжна хочет молодому князю подарок на именины заказать, эполеты с золотым шитьем!

— Именины-то у молодого князя эвон когда!..

Мари неслышно топнула ногой в ковер:

— Портной не знает, когда у нашего Александра именины, а Василию скажешь, княжна, мол, заранее хлопочет.

Дуняша подумала немного, а поняв, просияла:

— Так и сделаю, барышня. А потом чего делать будем?

— А потом мы с тобой отправимся да и закажем эполеты! Да еще и шитые золотом!

— Шитые больно дорого встанут! И на кой нам эполеты эти?..

— Эполеты — предлог, — непонятно объяснила княжна. — Просто предлог. А у портного мы спросим, кто из офицеров на днях новую фуражку заказывал!.. Так и узнаем имя твоего… Аполлона Бельведерского в усах и при завивке!

— Барышня, никакого такого Полона я знать не знаю, ведать не ведаю…

— Ты побеги, поговори скорее с Василием, только поаккуратней, Дуняша. Если папа узнает, под замок меня запрет. А под замок сейчас нельзя, милая, мне Мишеля спасти надобно…

Маня Поливанова схватила майора за руку и повернула лицом к себе.

И уставилась прямо в глаза.

— Что? — дрогнув, спросил майор спустя секунду.

— Вы… ничего не заметили?

— Где?

— Здесь.

— Собака вон там пробежала. Большая, пыльная.

…И как-то моментально понял, что разочаровал ее.

Подвел. Раз и навсегда подвел.

Она ожидала от него чего-то важного, главного, и не дождалась.

Маня отняла руку, посмотрела в сад и заговорила дурацким голосом:

— Вот на этой террасе устраивали вечера, представляете, как мало места нужно было людям! Ведь танцевали и пели что-то вроде «В аллеях заглохшего сада»! И меня почему-то очень трогает, что со ступенек я вижу то, что видел Лермонтов. И Монго, его друг. Может, многое изменилось до неузнаваемости, но Машук все тот же, и камни те же, и трава, и зной.

Он сделал попытку все исправить:

— Что я должен был заметить, Маня? И не заметил?

— Ничего, ничего, все в порядке. Жаль, Даниила опять нет, он бы нам сейчас экскурсию провел, много чего рассказал. Мне вообще нравятся люди из музеев. С ними так интересно и всегда неожиданно!.. Понимаете, они знают то, чего мы не узнали бы никогда, если бы они нам не рассказали.

— И вас это тоже глубоко трогает? Как вид на Машук?

— Дим, что с вами?

Он широко прошагал к пологим ступеням — хлипкий крашеный пол заходил ходуном, — сбежал, сорвал самую большую розу и подал Мане.

Та пришла в ужас:

— Вы что?! Это же музей! Здесь Лермонтов! Здесь ничего нельзя просто так брать и рвать. У меня ключ отберут!

Раневский сунул розу ей в пальцы.

— Лермонтов не отказал был мне в одной розе. — Он щелкнул каблуками по-офицерски и коротко поклонился. — Для дамы, которая так им увлечена.

— Дима, что с вами?!

Он махнул рукой и пошел прочь по жесткой траве, спаленной кавказским солнцем.

…Ничего нельзя поправить.

Он не видит того, что ей хочется, чтобы он видел. Он не чувствует никакого трепета при виде Машука. «В аллеях заглохшего сада» не поет.

…С ним скучно и всегда понятно, чего ожидать.

Дело плохо.

Маня догнала его у калитки, выкрашенной синей масляной краской.

Она совершенно точно знала, что, когда Лермонтов жил в этом доме, калитка была выкрашена такой же краской.

Еще она точно знала, где именно во дворе коновязь, и все хотела проверить, на месте ли, цела ли.

Переживания майора ее не слишком интересовали.

Мало ли, отчего он такой кислый! Может, у него живот болит!..

— Мне сейчас нужно побежать и быстро все записать, — непонятно сказала она, подлаживаясь под его шаг. — И ветеринару позвонить. А вы куда?

— Навещу Сергея Рене.

— Он что, тоже здесь?!

Раневский кивнул — расследование, значит, пусть будет расследование, шут с ним. Расследовать он умеет. Присмотреть за писательницей — пожалуйста, сколько хотите, вот он уже присматривает.

Никаких сантиментов, слюней, соплей, аллей и притихших садов.

Заставить себя тоже умеет.

— Да, на самом деле с Пятигорском связано больше, чем мы думали, — заговорил он, оглядываясь по сторонам на многолюдном пешеходном переходе. Из Цветника доносились музыка, смех, голоса и почти заглушенный ими перелив фонтана. — Рене в прошлом году купил здесь дом, я уточнил. Истомин был у него на новоселье, и не один, а с девушкой-эскортницей, которая на всех фотографиях представлена как его жена.

— А я Наталье не очень поверила, — едва поспевая за ним, призналась Маня. — Подумала, не может быть, чепуха, подставная жена какая-то!

Раневский оглянулся на нее.

А потом оглянулся еще раз.

Вон та синяя машина попадается им на пути уже в четвертый раз.

Хотелось бы знать, почему? Потому что город небольшой? Или по другой причине?

— Дима, а можно мне с вами… навестить этого Рене?

— Пожалуйста, — равнодушно разрешил майор.

На сердце у него кошки скребли.

— Прекрасно, — возликовала Маня, не заметив кошек. — Мне только нужно шлепанцы другие надеть, все ноги стерла! И тросточку взять. Помните, как Анна Иосифовна прислала мне трость на ваш адрес, и вы ругали меня на чем свет стоит. Следственный комитет не пересылочная контора! — передразнила она, улыбаясь воспоминаниям. — Я иногда с тростью хожу, нога никак не проходит. Да я потом еще раз на нее упала! Вы меня подождете?

— Вот здесь, на лавочке.

— Я сейчас, пять минут.

Маня ринулась к роскошным дверям «Лермонтовских ванн», суливших негу, прохладу и запах кофе.

И через секунду вернулась.

— Нет, Дима, — очень серьезно сказала она. — Я не могу. Мне правда нужно сначала все записать. Вдруг… потом не получится. Тут, в Пятигорске, творятся разные… чудеса.

— Да свидания, — попрощался майор.

Маня посмотрела на него. Все же что-то в нем было странное, словно он делал над собой некие трудные усилия и очень старался, но угадать, в чем дело, она не могла.

— А может, вы меня подождете? У вас же наверняка есть другие дела. Ну, семинар! Вам же нужно присутствовать?

Елки-палки, он и позабыл, что писательница выдумала ему какой-то семинар, сама в него поверила, как в причину его приезда, и теперь озабочена его участием!..

— Хорошо, я пойду на семинар, — согласился Раневский. — А вы… когда освободитесь?

Маня замотала головой и взялась за ручку двери — ей не терпелось записать то, что она видела во «временном континууме».

— Я позвоню сразу как освобожусь, Дим.

Он кивнул, посмотрел, как она зашла в холл и, чуть прихрамывая, почти побежала по сверкающим мраморным плитам пола.

— Она тебе позвонит, — злобно сказал он сам себе, как выругался.

Дача актера Сергея Рене находилась на улице Живописной — не слишком близко, придется брать такси.