Вот справка из местного отделения, ознакомься.

Майор ознакомился, пожал плечами, справку вернул.

Дело ему не нравилось.

Главным образом потому, что не двигалось с места. Истомина прикончили прямо на съемочной площадке, свидетелей тьма, очевидцев туча — и все, тупик.

Расследование велось в Москве, была сформирована группа, при чем тут писательница в Пятигорске?.. И зачем майору к ней ехать?..

«Поезжай, поезжай», — злорадно напутствовал его полковник, оскорбленный тем, что генерал, не посоветовавшись и ничего не объясняя, отрывает от дела лучших сотрудников. «Покрутись там, в этом Пятигорске, поразнюхай по сторонам, может, мы это дело побыстрее сдадим и на свой отдел раскрытие запишем. Мало ли, чего она тебе на хвосте принесет! Ну, и поухаживай за дамочкой, она совсем непростая, раз о ней генерал в курсе! Повысь, так сказать, свой культурный уровень в общении с настоящими писателями, а потом доложишь!»

Майор Раневский уперся руками в колени, покряхтел, поднялся со скамейки, выпростал из ивы шляпу и зашагал за Маней.

— Ну что вы сразу побежали-то, — громко заговорил он ей в спину. — Вот и шапочку второпях позабыли! Я даже спросить ни о чем не успел, а вы побежали!

— Не нужно меня опекать, правда, — отчеканила Маня, не оборачиваясь. — Достаточно Анны Иосифовны. И вообще мне надоело перед всеми оправдываться!

«А это потому, — проснулся довольно долго дремавший в своем углу Алекс Шан-Гирей, мужчина ее жизни, — что ты хочешь для всех быть хорошей! Тебе нравится роль паиньки! Неужели тебе ни разу в жизни не захотелось все вокруг разметать, раскидать, наговорить оскорблений, заставить рыдать и проклинать весь мир! Ну, просто чтоб посмотреть, что из этого выйдет! Ты же считаешь себя писателем, черт тебя побери!.. Ты не должна никого жалеть, ни окружающих, ни себя!»

— Пошел в задницу, — злобно сказала ему Маня.

— Чего это вы ругаетесь!

— Дмитрий, это я не вам.

— А кому же тогда, Мария? Здесь больше нет никого.

Он наконец-то догнал и нахлобучил шляпу ей на голову.

Они посмотрели друг на друга и разом засмеялись.

— Я вам звонила, потому что мне тогда показалось, что в доме кто-то был, понимаете? Вернее, не в доме, а как раз снаружи. Наталья пошла за альбомами… ну, как раз перед тем… перед тем как ее… как она… умерла.

Раневский остановился и крепко взял Маню за кисть.

— Какая Наталья? — спросил он строго и серьезно. — Куда пошла? Кто умер?

— Наталья Истомина, жена погибшего шефа. Ей тоже убили. Вы что, не знали?

…Нет, он не знал. Больше того, и в группе никто не знал!.. В справке, которую полковник показал Раневскому, значилось, что Наталья Истомина жива-здорова, проживает по такой-то улице в городе Пятигорске, Кавминводы.

— Так, — майор огляделся по сторонам. — Нам нужно поговорить. В тишине. Где мы можем это сделать?

Маня привела его в свой номер, подождала, пока Волька попрыгает сначала на нее, а потом на Раневского, достала из холодильника нарзан и разгребла место на письменном столе — на случай, если ему нужно будет записывать.

— …Наташа сказала мне, что в последне время Толян дружил только с теми, кто был знаменит и богат. Например с певцом Митяем, знаете такого? Актером Сергеем Рене. С блогершей Тоней Крузенштерн.

— Соней, — поправил Раневский, который и впрямь быстро писал в блокноте. Он и сам не заметил, когда начал записывать.

— С Соней он, кажется, спал. — Маня пристально смотрела на карандаш, который строчил по бумаге. — Но на площадке, перед тем как убили Истомина, Соня разыграла целую сцену, словно они незнакомы и она просто поклонница!.. Она хотела взять у него автограф, а ее не пускали в гримерную, она порывалась, я отвлекала! Потом директор ее увел, и все выглядело так, как будто они с Толяном ни разу в жизни слова друг другу не сказали. Перед записью редакторша принесла Толяну коробку, по виду обувную. Я как раз на стоянке была и видела. В коробке был подарок, совершенно точно, потому что сверху бант приляпан.

— Бант, — повторил Раневский, продолжая строчить.

— Потом я своими ушами слышала, как уборщица ругала всех и вся, потому что в эту коробку накидали мусор. Ее выставили под дверь гримерки Толяна.

— Зачем?.. — не понял майор.

— Да откуда я знаю! Видимо, Толян романтически преподнес Соне в подарок туфли, а коробку они выставили в коридор. И совершенно непонятно, зачем Соня разыгрывала сцену под названием «Таланты и поклонники» и делала вид, что они незнакомы.

— Зачем? — повторил майор глупо.

…Трудно ему давалось осознание, что писательница знает больше, чем он!..

Да ладно он! Больше, чем вся группа!

Он пролистал страницы блокнота, прогоняя раздражение.

— А откуда мы знаем, что у потерпевшего Истомина была связь с блогершей Крузенштерн?

— От жены. Она мне сказала.

Раневский присвистнул и щелчком отбросил от себя блокнот.

— Жена вам не сказала, что вы тоже были его любовницей?

…На самом деле Наталья поначалу так и подумала, но Маня не собиралась об этом упоминать!

— Подозрения жены ничего не означают, поверьте мне.

— Хорошо, — согласилась авторша детективов, — а туфли и коробка? Туфли были в гримерной, коробку выставили в коридор. Толян зачем-то вытащил туфли из коробки!

— Собирался подарить на день рождения любой девушке из съемочной группы.

— И поэтому вынул из коробки с бантом? Чтоб подарить?!

— Что вы хотите сказать, товарищ писательница?!

— Я хочу сказать, товарищ майор, что Соня Крузенштерн была в гримерке Истомина перед тем, как его задушили. Может быть, именно она и задушила!

— Ту-ру-ру, — протрубил майор.

…С этой Соней он разговаривал как и со всеми, кто был на съемке. Впечатления страдалицы, только что потерявшей любимого, она не производила.

Это раз.

Ни у кого из группы не было дня рождения — он у всех посмотрел документы и запомнил все даты, его так еще в академии МВД научили.

Это два.

Коробка совершенно точно была, и бант валялся на полу в гримерной потерпевшего, и там же стояли новенькие лакированные туфли алого цвета.

Это три.

— А откуда вы знаете жену потерпевшего?..

— Я же вам рассказала! Я подслушивала в кустах на стоянке! Они разговаривали с Толяном, она очень грустная была. Он ей сказал: катись в свой занюханный Пятигорск, как-то так. Я приехала сюда, нашла ее адрес и пришла. А ее… убили у меня под носом! Понимаете?

Он хотел сказать, что все понимает, разумеется, и нисколько не удивится, если в следующий раз будет расследовать убийство самой писательницы Покровской, но вместо этого сказал так:

— От любопытства кошка сдохла.

Маня просияла, словно он отпустил ей невесть какой комплимент или внезапно подарил берилловую диадему.

— Вы читали, да?! Читали?! Это же из «Мери Поппинс», про кошку!..

— Слушайте, — сказала майор с досадой, — не вы одна на этой планете умеете читать. Я тоже умею.

— Да все умеют, но ведь никто не читает!

— Никто — это кто? — осведомился Раневский. — Вы мне лучше скажите, кто на труп жены приезжал — из отделения или из комитета?

— Я не знаю.

— Машину, которая сотрудников привезла, видели? Что на ней было написано?

Маня подумала секунду:

— Полиция, г. Пятигорск, отд. или что-то такое-то, цифры… не помню, телефон… тоже не помню, и еще по кругу…

— Стало быть, из отделения. Что именно вы сказали жене, чтобы вызвать на откровенность?

Мане вдруг стало не по себе.

— Я… не вызывала на откровенность, мы просто разговаривали. Она сначала не хотела, а потом как-то разговорилась… Она совсем одна была, мальчишку, сына, тетка забрала в Зеленокумск, кот у нее толстый… Слушайте, там же кот остался! Один! Он с голоду помрет!

— Наверняка родственников уже оповестили, Маня. А вот сын на самом деле один остался. Сколько ему?

— Школу оканчивает, — уныло сказала Маня. — Хочет физику учить, а отец его заставлял в повара идти. Физика никому не нужна, а повара всем нужны, потому что все любят есть. Такая логика.

Раневский посмотрел на нее.

Она ссутулила плечи, сунула руки между колен, даже очки теперь выглядели несчастными.

— Вы почему роман не пишете? — бухнул Раневский ни с того ни с сего. — Вам писать надо, а вы… ерундой страдаете!..

— Кто вам сказал, что не пишу?!

— Да вы сами и сказали! — соврал майор.

Она не обратила внимания.

— Я как раз пишу! — Она вдруг заторопилась. — Еще как пишу! Впервые за… короче, я давно не писала, а тут вдруг! Слушайте, Дима! Давайте я вас в домик Лермонтова отведу! Тут совсем рядом! Совершенно чудесный музей, и там работает Даниил, я в него влюблена.

…Здрасти-приехали! Она влюблена в Даниила из музея! И хочет познакомить с ним майора!..

— Он дал мне ключ, и я могу выходить на террасу! Туда туристов не очень пускают, опасаются за полы, а я могу приходить! Дверь гостиной как раз выходит на эту террасу, там устраивали вечера, и у него все были, у Лермонтова, и Столыпин, по прозвищу Монго, и Мартынов, которого они звали Мартышка, а потом он Лермонтова убил…

— Да идите вы куда хотите, — перебил майор. — Хоть к Лермонтову, хоть к Даниилу! Я-то в них не влюблен ни в кого!..

Маня с разгону пыталась еще что-то такое рассказать, сбилась и спросила в изумлении:

— Вы что, ревнуете, товарищ майор?..

…Конечно, ревную, а как же!

Если она примется влюбляться в сотрудников музеев, что будет с ним, Раневским? Он станет ей… окончательно и бесповоротно неинтересен. Она и так считает его сапогом и вареником с капустой — вон как удивилась, что он книжки читает! Он полтора года все прикидывал, позвонить ей или не звонить, вспоминал про великого писателя, который вроде ей муж, и понимал, что звонить нельзя, потом врал себе, что позвонит просто как старый друг, все же они тогда такое дело на двоих раскрутили. А что? Именно так и было, раскрутили вдвоем!.. Потом искал ее по интернету, пока не понял, что писательница Покровская там есть, а Мани Поливановой нет — ее страницу кто-то вел, фотографии появлялись регулярно, как и объявления о встречах с читателями, и это было совсем невыносимо, прям бок начинал болеть и глаз дергаться, до того скверно!.. Вот она с читателями, вот она с собакой, вот она на какой-то «красной дорожке», и никакая это не Маня, а известная всему миру писательница Покровская, и улыбка писательская, и волосы уложены замысловато, хотя Раневский отлично знал, что прическа у нее всегда в беспорядке!

И чего бы только ни дал, чтобы увидеть и услышать ее такой, какую он знал и…

…И что?

Знал и — что?..

Дальше запретная зона, дальше нельзя. Стоп.

Он и от командировки в Пятигорск так рьяно отпихивался, потому что знал, что ему… нельзя! Нельзя, и все тут.

Если он только себе позволит, будет беда.

— Мне нужно в управление, — сказал он быстро, и Маня вдруг увидела, как он краснеет, тяжело, бурно, чуть не до слез. — Если вы можете подождать часок, пойдем в этот ваш домик.

— Конечно, могу, — согласилась Маня, рассматривая его во все глаза, — если хотите, даже полтора часа могу или…

— Маня.

— А?

— Замолчите.

Он поднялся, сунул блокнот в задний карман и вышел.

— Кто, кто? — вся вытягиваясь к горничной, взволнованно спрашивала Мари. — Не тяни ты, говори скорей, что за манера интересничать!..

— Да погодите вы, барышня, — зашептала в ответ Дуняша, — вот домой доберемся. Тута и разговору быть никакого не может, кучер-то ихний, не наш.

И она выразительно скосила глаза на широкую спину человека на козлах.

Мари выпрямилась на атласных подушках.

Дуняша права, придется терпеть.

Но и так она узнала довольно много важного.

В тот злополучный день у Лупеску были гости, не только Мишель, но еще и Адель, как Мари считала, злой дух Пятигорска, да еще де Гелль, который всегда таскается за Аделью.

Нужно будет спросить у отца или брата, чем именно занимается на Кавказе этот господинчик. Кажется, какими-то закупками, то ли, напротив, продает нечто такое… прозаическое, вроде сукна или серы.

Нет, Мари не могла вспомнить.

Самое гадкое — фуражка. Как на месте убийства глупого Лупеску могла оказаться фуражка? Да еще именно такая, как у Мишеля?

Ведь он ускакал «при полной амуниции», конюх видел его.

…Ах, почему никому не пришло в голову расспросить прислугу, дворовых?!

Впрочем, это объяснимо.

Расспрашивать людей о жизни господ — l'absurdite, дикость. Эдак неизвестно до чего можно дойти, пожалуй, до того, что Дуняшина болтовня станет вровень со словами княжны Васильчиковой и будет пользоваться тем же доверием!

С'est impossible.

И кто-то из гостей вернулся в дом, конюх утверждает, что так бывало не раз. А может быть, какой-то вовсе другой человек, не гость подъехал со стороны калитки, потому что не хотел, чтобы его видели в доме Лупеску.

Чьи это могу быть козни?

Адели? Самой Юлии?.. Она даже траур по мужу не носит, потому что «в здешнем климате… невыносимо жарко… только за Волгой, в медвежьих углах, и носят»…

Мари передернула плечами от отвращения.

Бедный Мишель, зачем он окружил себя такими… негодными женщинами?

Коляска Лупеску мягко зашуршала по розовому гравию, которым был засыпан подъезд к дому князей Васильчиковых, с пологих ступеней уже сбегал Семен. Одет в ливрею и белые перчатки, отец в своем пристрастии к порядку и правилам приличия был строг до педантичности.

Возможно, поэтому и дела у него всегда шли отлично!

Дуняша подхватила узел с бельем и, неловко подбирая юбки и оступаясь, задом полезла из коляски.

Семен, не дрогнув лицом, помог ей спуститься.

Дуняша посмотрела на него и прыснула, но вышколенный лакей остался невозмутим.

— Дома ли папа? — подавая руку, осведомилась Мари.

— Его сиятельство изволили выехать. Ее сиятельство в своих покоях.

Мама терпеть не могла жару, хотя много лет прожила на Кавказе, и старалась как можно больше времени проводить в прохладных, чистых, уставленных цветами комнатах.