— А прочие гости к тому времени уже разъехались?.. Когда поручик верхом ускакал?..

Тут мужик вдруг замялся, стал отводить глаза и моргать белесыми ресницами.

— Что ты? Что такое? — заглянула ему в лицо Мари.

— Дак… кто ж их ведает… господа… они завсегда чудесят… кто ж разберет-то их..

— Толком говори, — попросила Мари с мольбой.

Она понимала, что у нее осталось всего несколько мгновений, Юлия сейчас вернется.

— Дак ведь и так бывает, что в ворота-то выедут, а в калитку-то и вернутся…

— В калитку? Кто в тот день вернулся?! Отвечай же!

— Сам не видал, но вернулся ктой-то. Вот вам крест святой, вернулся, — и мужик размашисто перекрестился. — Я на той стороне поливал, так за калиткой коляска стояла, кого из господ, не ведаю.

Мари быстро сунула рубль в ожидавшую грубую ладонь и бросилась прочь.

Мужик позади что-то бормотал с благодарностью и удивлением — награда была не просто щедрой, царской!

Успела она вовремя. Только вбежала в беседку, как на дорожке показалась Юлия.

— Вот все и готово, княжна, — заговорила она издали. — Коляска заложена, ваша девушка ожидает, можно ехать.

— У вас в доме гости? — наобум спросила Мари.

Юлия словно дрогнула плечами и поправила на груди спустившуюся кружевную берту.

— Как можно? Я никого не принимаю в дни своей скорби. Прощайте, княжна, рада познакомиться, матушке вашей нижайший поклон. Марфа вас проводит.

Как только уселись в покойное элегантное ландо, сиденья которого были уложены пухлыми атласными подушками, Мари тотчас же одними губами спросила Дуняшу:

— Ну что? В доме кто-то был?

Та заговорщицки оглянулась по сторонам и многозначительно кивнула.

— Кто?! — почти вскрикнула княжна. — Кто, отвечай же!

…Значит, в доме кто-то был.

Маня уставилась в монитор, светящийся ровным молочным светом.

Курсор равномерно мигал.

…Странно, что Мари подумала об этом, а она, Маня, нет!..

Ей же ведь тоже показалось, что в доме у Натальи, жены бедолаги Толяна, кто-то был.

И отчего-то сразу вспомнились ивы — они странно и беспокойно шевелились, словно там, под ветками, прятался чужой.

…Как же она об этом позабыла?!

И вот еще что решительно не пришло в голову, а это самый главный вопрос — почему Наталью убили… так поспешно, когда в доме был посторонний человек, то есть она, Маня?!

Можно было дождаться ее ухода, а уж потом…

Или убийца не знал о том, что Маня в саду?

Да нет, такого просто не может быть.

…Или им целенаправленно не дали договорить?

Что такого могла сообщить ей Наталья, ради чего стоило… убить?..

А может, уже сообщила?..

Писательница Покровская запустила пальцы в короткие волосы и рванула изо всех сил, сначала слева направо, потом справа налево.

…Дед когда-то утверждал: для того чтобы лучше соображать, нужно непременно таскать себя за волосы — так, мол, кровь лучше приливает к голове! Дед был доктор наук, профессор и любил всякие странные и смешные штуки, вот вроде этой! Маня хохотала, когда дед показывал, как именно следует таскать, и при этом выпучивал глаза на манер Карабаса-Барабаса!..

Какую прекрасную жизнь они прожили вместе — Маня, родители, бабушка и дед! Какую прекрасную, светлую, легкую и радостную жизнь!..

Маня была уверена, что жизнь будет всегда.

Нужно было знать, что в любую минуту все может закончиться, и наслаждаться, и впитывать, и благословлять каждый вздох!..

А она не знала.

И, провожая всех на самолет в Тбилиси, на юбилей Гоги, лучшего отцовского друга, названого брата, как они с Гоги говорили, Маня радовалась и ликовала — впереди у них неделя сплошного ликования, радостных встреч, долгих гостей, пышных застолий, витиеватых тостов, горячих слов, громового хохота, чудесных воспоминаний!..

А потом они вернутся, и еще неделю Маня будет наслаждаться подарками, гостинцами, рассказами, мельчайшими подробностями, до которых так охоча бабушка, и по три раза на день они станут звонить Гоги и его семье, благодарить за гостеприимство, хохотать и строить планы, что осенью-то уж точно, уж на этот раз обязательно, в Грузии так красиво именно осенью!..

Из Тбилиси никто не вернулся.

Самолет разбился при посадке.

Маня осталась одна и вскоре сделалась писательницей — невозможно было жить эту новую тяжелую и холодную, как речной валун, жизнь.

Необходимо было придумывать другую, радостную и легкую, и жить ее хоть бы не по-настоящему, хоть бы в книжках.

Ну, просто чтобы не умереть!..

Маня придумывала остервенело, словно в запой, уходила в текст, и выжила.

Ничего не осталось от того времени, когда все были вместе, кроме… воспоминаний и привычек.

Вот, например, драть себя за волосы, чтобы лучше соображать!..

Волька подошел, прицелился и вскинул лапы хозяйке на колени — на треугольную башку капнула горячая Манина слеза, а потом еще одна.

— Ничего, ничего. — Маня взяла его за уши и тоже потаскала немного. — Не переживай, сейчас пройдет.

Они еще посидели немного, а потом Маня решила, что должна немедленно позвонить Дмитрию Раневскому, капитану полиции.

Года полтора назад капитан Раневский расследовал убийство, и Маня расследовала это же самое убийство, и они вместе расследовали, и он все время орал нее нечеловеческим голосом.

Маня тогда так до конца и не разобралась — то ли он терпеть ее не мог, то ли был слегка влюблен, ибо орал от души.

Так орут только… неравнодушные.

С тех пор Маня ему не звонила.

— Раневский, Раневский, — бормотала Маня, отыскивая телефон, — придумаю роман, сделаю героем сыщика Раневского… Он будет туповат, но служака, служака…

Телефон как в воду канул.

— В воду канул телефон, телефон, телефон, — напевала Маня, переворачивая бумаги, которых на столе накопилось уже порядочно, и роясь в сумке, — этот гадкий телефон, телефон, телефон… никакой на свете зверь не откроет эту дверь, эту дверь, эту дверь…

…Может, забыла на завтраке?..

Маня велела Вольке ждать и отправилась в ресторан.

Там сказали, что какой-то телефон и впрямь остался, отдали на ресепшен.

Маня потащилась к конторке, подождала Ольгу, ибо та заперла телефон в сейф, немного подумала и вышла на улицу, в жару и солнце.

Цветник был наполнен людьми, звуками, запахами, жарким маревом — красота! Как прекрасна жизнь!

…Вот понять бы, получится ли что-нибудь из ее писанины? Перечитывать написанное она с некоторых пор не могла — боялась. Вдруг совсем не то, не то?.. Вдруг тот невидимый, кто диктует и за кем она едва успевает записывать, просто смеется над ней и диктует ерунду?..

А вдруг нет?.. И если нет, значит, Анна Иосифовна и впрямь… пророк?..

Как она сказала? Мир устроен очень понятно и правильно, просто никто не дает себе труда обдумать все до конца?..

Маня задумчиво пошла по боковой дорожке. Вот там, за ивами, почти у самого подножия горы, есть скамейка, о которой почти никто не знает, а Маня уже давно ее разведала. Там всегда тень и прохладно от влажного камня.

Кто-то прятался в ивах, а она об этом позабыла. И альбомы пропали, ведь Наталья пошла в дом за альбомами!

А может быть, именно в этих альбомах было нечто такое, чего никто не должен был увидеть?.. Иначе зачем их было уносить с собой?.. Фотоальбомы — не микрочип, а неуклюжие толстые папки, их в руках-то держать неудобно!

Семейные альбомы Маня всегда смотрела за столом, не на весу же!

Маня уселась на скамью, вытянула ноги и надвинула на лоб шляпу — почему-то она вышла за телефоном… в шляпе.

Так она сидела некоторе время, притворяясь перед собой, что думает об убийстве Толяна Истомина, но думала только о Мишеле Лермате и о том, каково ему приходится «в деле», да еще обвиненным в убийстве глупого Лупеску!

Чья фуражка могла там оказаться, под азалией, если Мишель приехал и уехал при «полной амуниции», как выразился конюх? Потерял настоящий убийца? Но военный комендант распорядился арестовать именно Мишеля, стало быть, он уверен, что фуражка его, поручика Лермата!..

Нужно непременно спросить Даниила, какого образца фуражки носили офицеры полка, где служили Лермонтов и Столыпин. Тогда Маня сможет ее узнать!

То есть не Маня, а княжна Мари Васильчикова, конечно.

По дорожке мимо скамьи прохаживался какой-то праздный курортник, мешал думать.

Что такое?! Она тут сидит, а он там слоняется!

Маня окончательно рассердилась на курортника, засопела, достала вновь обретенный телефон, пролистала имена и нажала кнопку.

Возле уха прогудело один раз, и ответили как-то с двух сторон — из трубки и снаружи.

— Здрасьте, Маня.

— Да-да? — переспросила писательница в удивлении, и курортник подошел к скамье.

— Здрасьте, Маня, — повторил он не слишком любезно. — Я уже двадцать минут мимо вас хожу.

Он с размаху плюхнулся рядом с Маней, которая таращила на него глаза.

— Вы не узнаете меня, что ли?..

— Капитан Раневский?! — От неожиданности она позабыла его звание. — Дмитрий Львович?!

— Иван Петрович, — передразнил Раневский. — Майор. За то время, что мы не виделись, я успел поменять звание. Ну, имя тоже заодно.

Еще сто лет назад, когда они встретились впервые, он заметил за собой странную штуку — разговаривая с ней, он невольно начинал копировать ее манеру речи.

Ему это не нравилось и как бы унижало в собственных глазах, вот и теперь он сразу пожалел, что пошутил про Ивана Петровича, и надулся.

— Как я рада вас видеть, Иван Петрович! — возликовала Маня, сдернула с головы шляпу, подбросила, попыталась ловко поймать — и не поймала, конечно. Шляпа застряла в иве. — А я вам как раз звоню!

— А я вам как раз отвечаю.

— Вы приехали брать ванны? — продолжала Маня в полном восторге от встречи. — Принимать холодный нарзан?

Он приехал, потому что генерал приказал полковнику, чтобы тот приказал майору, чтобы майор приехал.

Вот он и приехал.

— Дима, как я рада вас видеть! Я совсем ничего не понимаю, расследование зашло в тупик, сыщик сбился с пути. — Тут она сочла нужным пояснить. — Сыщик — это я. И мне совершенно некого спросить! А тут еще Анна Иосифовна, помните ее? Она мне наговорила, что у меня миссия и я должна ее выполнять, только так у меня получится жить, потому что жить в последнее время совсем не получается! А какая у меня может быть миссия, если я просто сочиняю истории?! И пишу глупые книги.

— Последняя была ничего, — перебил Раневский. — Вообще не глупая.

Маня осеклась и сбоку посмотрела на него подозрительно.

— Вы что? Читали? Нет, подождите! Только не говорите, что читала ваша мама, а вам пересказала.

— Это я пересказал маме.

Тут Маня наконец поняла, что он над ней смеется.

— Да ну вас, к лысому, — сказала она. Откуда взялся этот «лысый», хотелось бы знать! — Когда вы приехали?

— Только что.

— По работе или на курорт?

— На курорт по работе.

— У вас семинар, да? В полиции тоже бывают семинары? А у меня расследование, ну, вы в курсе, да?! Только теперь вы не сможете на меня орать, потому что это мое расследование, а не ваше, раз вы дело больше не ведете, а приехали на семинар!.

…Как бы не так, со скрежетом подумал Раневский. Скрежет был довольно громким, хорошо, что он оставался внутри майорской головы и Маня не могла его слышать!..

— Хотите есть? С дороги всегда страшно хочется есть! До ресторана «Печорин» рукой подать, пойдем? Я тут уже все знаю! А еще есть старик, и у него лучшая в городе ачма, но придется вниз спуститься! Вы были в домике Лермонтова? Там крышу перекладывают, но есть чудесный Даниил, и он дал мне ключ, чтоб я могла…

…Тут она вдруг замолчала и посмотрела на него, как ему показалось, с ужасом.

Он ничего не понял.

А она ведь почти выболтала про «временной континуум» — так обрадовалась его появлению!

— Так что случилось в домике Лермонтова? — помолчав, спросил Раневский.

— Да ничего там не случилось, — невозможно фальшиво заявила Маня. — И вообще! К расследованию Лермонтов не имеет никакого отношения.

— А почему вы расследуете? — продолжал он с раздражением. — Куда вы опять вляпались? Зачем вы лезете не в свое дело? Ну, вот если по-честному!

— Я не могу так оставить…

— Вы не можете оставить, а все вокруг почему-то обязаны заниматься вами и вашими причудами! Вы же не малютка из детского садика, должны понимать, что не в игрушки играете!

— Кто… обязан заниматься моими причудами?..

Теперь он почти проболтался! Упоминать генерала и Анну Иосифовну ему было строжайше запрещено, он слово давал.

— Дима, — проговорила писательница Покровская, в ее голосе и облике и следа не осталось от Мани Поливановой, которая только что была счастлива, подбрасывала шляпу и звала его на ачму! — Вы ничем мне не обязаны, и прошу прощения, если была бестактна. Просто так получилось, что я подумала о вас и вдруг увидела!.. И обрадовалась. Извините меня.

Она поднялась, очень высокая и очень решительная. Теперь он смотрел на нее, сильно запрокидывая голову.

— «Печорин» в той стороне, только дорогу перейти. И в «Лермонтовских ваннах» прекрасный ресторанчик. Кебаб отличный и зелень. Прошу прощения, мне нужно работать.

Майор Раневский смотрел ей вслед, решительно не зная, что предпринять.

…Какая-то глупость вышла, чесслово!

С этой писательницей и вокруг нее то и дело происходило что-то, чего он не понимал и не хотел понимать.

Больше того, опекать ее он не желал решительно, на то у него были свои резоны! Но его вызвал полковник, сказал, что того вызвал генерал, а к генералу обратилась та самая Анна Иосифовна, которой генерал отказать не может, причину никто не знает. Майору в два счета выписали командировку, хотя по летнему времени сотрудники были все сосчитаны и пронумерованы, чтоб каждый на своем месте!

Полковник туманно объяснил, что за писательницей «нужно присмотреть», а заодно прикинуть, нет ли в Пятигорске каких концов, мало ли! Покамест известно только, что бывшая жена потерпевшего родом отсюда, и здесь же он некогда окончил кулинарный техникум.