Мари подумала было отправить Дуняшу за мылом «для мечтательных натур», чтоб проследить за девушкой Юлии, но получилось бы слишком нарочито.

Они отошли шагов на пятьдесят и уже приближались к дому Лупеску, когда франтиха-горничная вышла от аптекаря и заспешила по мостовой.

— Идет! — громко шепнула Дуняша. — Ну, держись теперь!..

Как только горничная поравнялась с Мари, та выронила зонтик ей под ноги, споткнулась, ухватилась за Дуняшу и стала медленно оседать.

— Господи помилуй! — завопила Дуняша, тараща глаза и поддерживая свою барышню за талию. — Да что ж это делается! Сомлела! От жары сомлела! Да что ты стоишь, Марфуша, помогай, не удержу одна-то!..

Горничная Лупеску бросилась на помощь.

Вокруг них стал собираться народ.

— Ведем, ведем, — не унималась Дуняша, — это ж ваш дом-то? Кабы скандала какого не получилося! Давай-ка в сад зайдем и барышню в тенек усадим! Да водицы бы ей похолоднее!..

Они зашли в узорчатую калитку, довели Мари до садовой скамейки — княжна очень старалась делать вид, что едва жива, — и горничная Лупеску умчалась в дом.

— Ну вот так-то, вот так-то, — приговаривала Дуняша, хлопоча над барышней, — а вы говорили, не выйдет ничего, как же оно не выйдет, когда мы, смоленские, придумчивые да ловкие!..

Мари открыла один глаз и улыбнулась своей товарке.

От мраморных ступенек крыльца к ним уже спешила импозантная юная дама, за ней горничная Марфа несла уставленный склянками поднос.

— Матушка барыня, — как по команде «пли!» заголосила Дуняша, — княжне дурно, не знаю, что и делать! За дохтуром, мож, послать? У нас Алесан Ристофорыч лечит, мож, за ним? Как подкосились ноженьки, так, думаю, и не удержу! Оне ж у нас рослые…

— Замолчи, — велела Юлия Лупеску, морща нос. — И отойди прочь. Марфа, eau de Cologne, соль и розовой воды.

— Благодарю вас, мадам, — по-французски прошептала Мари, — у меня внезапно закружилась голова.

— Ничего удивительного в такую жару, — любезно отозвалась хозяйка дома. — Понюхайте, а это я приложу вам к вискам, вам будет облегчение.

Юлия потерла виски княжны одеколоном, намочила носовой платок розовой водой и велела обтереть лицо.

— Такой конфуз, — смущенно призналась Мари. — Прямо на бульваре! Удача, что ваш дом оказался поблизости и ваша горничная нам помогла.

— Какие пустяки. Вы должны отдохнуть и прийти в себя. Можете подняться, княжна? Я думаю, в беседке нам будет удобно.

— Благодарю вас.

…По правилам хорошего тона следовало пригласить неожиданную гостью — да еще такую важную особу! — в дом или хотя бы на террасу, но отчего-то Юлия не сделала этого.

…Быть может, в доме есть кто-то, кого княжна не должна увидеть?.. И кто на самом деле стрелял в глупого Лупеску? Любовник?

Но как узнать?

Опираясь на руку Дуняши, Мари медленно пошла по дорожкам сада вслед за Юлией, и вскоре они оказались в тени прелестной беседки, более похожей на грот, о котором Мари размышляла на бульваре.

Здесь было прохладно, пахло цветами, и — о чудо! — в нише каменной стены переливался и тихонько бормотал небольшой фонтанчик.

— Нам повезло, — объяснила Юлия, когда Мари обернулась к ней с восхищением, — в саду, немного выше, есть ручей, и вода никогда не пересыхает. По моей просьбе муж устроил фонтан… на манер Бахчисарайского, о котором милые стишки сложил monsieur Pushkin. — Юлия произнесла «Пушкин» с отчетливым ударением на последнем слоге. — Располагайтесь в креслах, княжна, вот эти очень покойные. Говорят, сама императрица Мария-Евгения заказала в свой венский парк точно такие же. Марфа, прикажи самовар.

— Вам беспокойство, — запротестовала было Мари, впрочем, довольно вяло.

— Никакого беспокойства, да и не отпущу я вас в эдакое пекло. Вот отдохнете, и моя коляска к вашим услугам.

— Вы в трауре. — Мари моментально взглянула в лицо Юлии и тут же опустила глаза. — В такую пору визитеры особенно тягостны, я понимаю. Мы Великим постом похоронили в Петербурге тетушку, бабушка до сих пор в трауре, а мы здесь поснимали. Тягостно в жару в черном.

Юлия была в платье chamois, demi-décollète, в коротких рукавах, и лишь черный кружевной платок на плечах напоминал о ее недавнем и таком неожиданном вдовстве.

Впрочем, и платок был знаком скорее кокетства, чем скорби.

Она неторопливо оглядела себя, осталась, по всей видимости, довольна и улыбнулась Мари.

— Совершенно согласна с вами, княжна. Траур в таком климате не просто тягостен, а невыносим совершенно. Да я после похорон мужа и не выхожу, некому судить меня. Вы ведь не осудите?..

— Помилуй Бог, как можно? Вы моя спасительница!

— Эти старые правила, по которым бабушки велят молодым жить, — Юлия слегка фыркнула, — могут быть исполнимы только где-нибудь за Волгой или за Окой! Там в медвежьих углах столетиями ничего не меняется, и муж таскает жену за косу, а она, схоронив его, годами носит по нему траур. Нет, под жарким солнцем, вблизи этих роскошных гор, в окружении дикой и необузданной природы мне хочется быть… свободной от предрассудков. Хотя бы от некоторой их части!..

Мари никогда не думала, что траур можно носить или не носить в зависимости от географического местоположения, но горячо согласилась с Юлией и мысленно тут же придумала ей прозвище «emancipe Лупеску».

— У вас прелестный сад, — оглянувшись по сторонам с преувеличенным удовольствием, продолжила игру княжна. — И как ухожен!

— Муж выписывает растения из Алупки, а садовников нам рекомендовал сам управляющий крымским имением графа Воронцова.

— Михаил Семенович влюблен в свое имение, — поддержала Мари. — А Елизавета Ксаверьевна, как может, поддерживает все начинания мужа. В прошлом году они разбили чудесный la jardin tropicai avec un pavilione au centre (тропический сад с павильоном в центре). Вы не видали?

Мари прекрасно понимала, что румынский дворянин Лупеску, как бы он ни был богат, не мог быть вхож в дом графа Воронцова, а князья Васильчиковы уже несколько поколений оставались добрыми приятелями графской семьи, но ей хотелось… унизить Юлию, отомстить за Мишеля!

Пусть самую малость. Хотя бы и пустыми словами.

Ведь именно Юлия оболгала его!

Та не обратила на укол никакого внимания или сделала вид, что не обратила.

Принесли самовар, разные лакомства, ягоды и — опять чудо! — мороженое в хрустальных креманках. Костяные ложечки были столь изящны и тонки, что через них просвечивал солнечный свет.

— Вы любительница мороженого, как я погляжу, — заметив, с каким интересом Мари изучает угощение, сказала Юлия. — Представляете, этот убийца, разрушитель моего счастья господин Лермат, тоже большой любитель!.. Словно он самый обычный человек, а не demon de l'enfer (исчадие ада)! Он сам сколько раз говорил об этом, и я имела неосторожность угощать его в своем доме!

У Мари немного закружилась голова — не как на бульваре, а по-настоящему. И что-то ледяное и в то же время огненное точкой образовалось в самой середине груди и стало там бешено вращаться.

До этой секунды Мари понятия не имела, какое именно действие производит поселившаяся в душе ненависть!

— Как вы думаете, когда этот canaille (негодяй) будет взят под стражу и предан суду?

Мари сглотнула сухую и колкую слюну и заметила, любезно улыбаясь:

— Да ведь папа сказывал, что поручик Лермат сейчас в деле. В самом пекле! И в любую минуту может погибнуть.

— Ну, такие, как этот господин, не погибают в деле, — Юлия дернула плечом. — На них существуют замки и крепости.

Мари аккуратно поставила чашку на мраморный столик, придвинулась к Юлии и заговорила почти шепотом:

— Мадам Лупеску, мне страх как хочется узнать… подробности… details… вы же понимаете? Вы почти застали… убийцу, можно сказать, с окровавленным кинжалом, только что вынутым из груди несчастной жертвы…

— В моего мужа стреляли, — принимая заговорщицкий тон, почти перебила Юлия. — И oui, я застала!

— Как это было? — жадно допытывалась Мари. — Расскажите же!

— Ах, это было как на театре, когда там дают трагедию, княжна. Месье Лермат приехал, по обыкновению, с визитом. Он же… слегка волочился за мной, он за всеми здесь волочится, как всякий, кто не способен любить! Муж и я то и дело смеялись над его амуретками! Адель уже была у меня.

— Адель? — переспросила Мари, замерев.

— Вы не знакомы? Adele de Marigny, ее муж генерал de Marigny, голландский генеральный консул, большой любитель путешествий! Он и сейчас странствует где-то по горам Кавказа, а его милая жена обожает Пятигорск! Я непременно вас познакомлю.

— Благодарю.

— Адель сопровождал господин де Гелль, они собрались затем отправиться осмотреть его новый дом, он почти кончен. Мишель, то есть… этот monstre… явился в дурном расположении духа. Адель и я пытались его развеселить, но тщетно. Он мрачнел с каждой минутой. Адели вскоре надоели его демоническая мрачность и байронизм, и она отправилась с господином де Геллем обойти наш сад. Муж вызвался показывать. А я предложила Мишелю… то есть этому monstre… партию на бильярде. Я порядочно играю русскую партию. Мы разложили шары и выбрали кии.

Мари, не отрываясь, смотрела в лицо Юлии, особенно на двигающиеся губы.

— И вот когда под окнами бильярдной, а окна в такую жару у нас всегда стоят открытыми, послышались голоса, Мишель вдруг бросил кий, схватил фуражку и выскочил наружу. «Qu'est ce que vous faites?» — воскликнула я в изумлении. «Je me sauve de m-r votre mari», — отвечал он из сада. («Что это вы делаете?» — «Я спасаюсь от вашего мужа».)

— Господи, — пробормотала княжна почти про себя, — вечные его проделки…

— Вы правы! — подхватила Юлия. — Мишель выпрыгнул почти под ноги господину де Геллю, чем тот был немало удивлен. Впрочем, мы все знаем взбалмошный характер этого diable Лермата! А господин де Гелль сказал, что Мишель, очевидно, школьник, но все же первый поэт России.

— Так и есть, — согласилась Мари почти про себя.

— Помилуйте, — удивилась Юлия, — какой же он первый поэт? Это просто… ridicule (смешно).

— Что было дальше?

— Муж распрощался с Adele и ее спутником, они уехали, а сам задержался в саду. Monstre не показывался. Я машинально оканчивала русскую партию в одиночестве, как вдруг из сада раздался выстрел! Ах, Мари! Мое сердце до сих пор трепещет при одном воспоминании!

— Как это, должно быть, ужасно вам показалось!

— Я выскочила в сад и… обнаружила моего бедного дорогого мужа с дымящейся раной в груди прямо под кустом цветущей азалии!.. Все равно как в трагедии — уродливая смерть и сияющая жизнь бок о бок!

— Но вы не видели, что стрелял именно Мишель? То есть господин Лермат?

— Кто ж еще?..

— Случайный разбойник, вор, их множество на Кавказе! Он мог забраться в ваш сад и застрелить господина Лупеску.

— Да нет же, это Мишель!.. Сколько раз он обещал наказать мое кокетство, но я и подумать не могла, что наказание он выберет столь страшное! Он чудовище, дьявол!

— Он добрый и немного легкомысленный человек, — тихонько сказала Мари. — Ему неудобно и страшно жить, и он старается… развлекать себя шалостями, вроде вот этого… прыжка из окна.

— Хороши шалости, княжна! — рассердилась Юлия. — Он лишил меня моего дорогого супруга. А вы знаете, что этот ваш добрый Мишель уверял меня, что только три свидания с обожаемой женщиной ценны? Первое — для самого себя, второе — для удовлетворения любимой, а третье — для света, чтобы разгласили!..

— Но все же, — пристала Мари, — как вы узнали, что стрелял именно поручик Лермат?

— Да говорю вам, больше некому! Да и там рядом, под азалией, валялась фуражка, жандармы забрали ее вместе с телом супруга. А в шапке из гостей у нас был только Мишель!

— Фуражка, — повторила Мари, — фуражка…

— Ах, не заботьтесь о нем, княжна. Ему повезло, что тем же вечером он был отозван в дело. Иначе сидеть бы ему давно в крепости, и даже связи его всесильной бабушки не помогут! Да и пора проучить молодца! Адель шепнула мне под большим секретом, что ее муж обещал по возвращении из экспедиции надрать ему уши! Так и сказал: je lui frotterai les oreilles a ce triquet! Кушайте варенье, княжна. Совсем недавно сварили, у нас белая черешня в этом году очень хороша и сочна.

— Благодарю вас, я попробовала, варенье прекрасное. А… на выстрел кто выбежал вместе с вами?

— Да уж когда я закричала, все тут и спохватились! И Марфа, и конюхи, и садовник! Вы же знаете этих подлых дворовых, им ни до чего дела нет, что до господ касается!..

— А вы не видели, какого образца фуражка?

— Княжна, помилуйте, как я могу разбирать… фуражки?.. Это ведь не ноты господина Генделя!

— Как мне ни хорошо у вас, — сказала, улыбаясь, Мари, — а пора и честь знать, да и мама наверняка беспокоится.

— Я прикажу коляску.

— Благодарю вас, до нас совсем близко.

— Нет, нет, как можно в такую жару!

Юлия позвонила в колокольчик раз, другой, но на зов никто не являлся.

Она вздохнула и поднялась:

— Что за подлый народ! Все приходится делать самой!

Как только неглиже Юлии скрылось за разросшимися азалиями — «торжество жизни, ужас смерти», Господи помилуй, какая пошлая сентенция, и Мишель еще волочился за этим ничтожеством! — Мари кинулась по боковой дорожке к службам, крыши которых выглядывали из-за кустов.

Рослый мужик в русской рубахе чистил лошадь и, завидев барышню, тут же скинул картуз и поклонился.

Мари подбежала, сунула руку в ридикюль, нащупала там серебряный рублик и зашептала:

— В тот день, когда хозяина убили, поручик Лермат приезжал?

— Так точно, приезжали, барышня. Евонного коня мы тут все знаем! Парад звать, у генерала Хомутова куплен, чистых кровей жеребец.

— Когда уезжал, он в шапке был?

— Ко-онь? — остолбенел мужик.

Мари нетерпеливо топнула ногой:

— Поручик в фуражке был? Верхом уехал?

— При полной форме и верхами! Они простоволосыми не ходят!

Мари оглянулась через плечо и зашептала еще торопливей и совсем едва слышно: