Симон так и не понял, как спасся. Кажется, сначала что-то твердое попало ему под ногу, послужило опорой и позволило сделать рывок вверх, потом еще и еще и, наконец, вырваться из могилы невредимым. Как же это получилось? Может, под его ногой очутилась доска, сорванная с затонувшего корабля, чей флаг он заметил? Теперь уж этого не узнать. Но Симон запомнил на всю жизнь ту страшную минуту, когда воля его ослабела и силы его истощились настолько, что, едва выбравшись, он рухнул на первый попавшийся обломок какого-то судна, трясясь от озноба и страха.

Он снова двинулся в путь, машинально. Какая-то неумолимая сила заставляла его продолжать исследование новой земли, но прежнего воодушевления уже не было. Теперь Симон постоянно смотрел себе под ноги. Ему мерещились опасные места там, где их не было в помине, он то и дело сворачивал в сторону или отскакивал назад, будто от края пропасти. Его, Симона Дюбоска, одолевал страх.

А тут еще ему попался кусок корабельной обшивки с надписью «Гавр». Симон забеспокоился: этот порт должен быть позади. Что, если новая земля круто поменяла направление и ведет его в самую широкую часть Ла-Манша?

Симон больше не понимал, где находится и куда направляется, и от этого вдвое сильнее ощутил усталость. Он упал духом, почувствовал себя подавленным, страшно одиноким. Помощи ждать было неоткуда: ни одно судно не рискнет выйти в море, ни один аэроплан в такой туман не поднимется в воздух. Что же с ним будет?

Тем не менее он брел вперед, шел час за часом, а картина вокруг не менялась: все те же унылые дюны, тот же монотонный пейзаж, никогда прежде не знавший солнца.

— Я дойду, — упорно твердил Симон. — Хочу дойти и дойду.

Часы показывали ровно четыре. Он часто на них поглядывал, будто ждал чуда, но не знал, когда оно произойдет. Он едва избежал ужасной смерти и был вконец вымотан: от усталости плечи его поникли, ноги еле двигались, в голове мутилось. Его терзал страх. Он боялся снова попасть в зыбуны, его страшила тьма, буря, но пуще всего пугал голод, ведь все его съестные припасы остались в той песчаной ловушке.

Настоящая пытка! Двадцать раз он был готов повалиться на землю и сдаться. Лишь мысли об Изабель поддерживали его, и он шел, шел вперед…

Вдруг Симон остолбенел — что это? Уж не померещилось ли? Не может быть! Но как не доверять собственным глазам!

Он присмотрелся. Да, на земле и впрямь были следы! Следы босых ног, очень четкие и, похоже, совсем свежие.

Изумление сменилось неимоверной радостью, внезапно его осенила мысль: с севера Франции по новой земле ему навстречу шел такой же путник, как он, и, судя по тому, что сам он прошел изрядно, новая земля должна примыкать к континенту где-то недалеко.

Счастливый, что рядом есть кто-то живой, он вспомнил, как Робинзон Крузо на своем необитаемом острове обнаружил отпечаток ступни на песке.

— След Пятницы, — подумал Симон, смеясь. — На моей земле тоже есть Пятница. Что ж, поищем его.

Следы сворачивали влево и, казалось, должны были привести к морю. Это было странно, ведь Симон никого не встречал по дороге и даже вдалеке никого не видел. Но потом он обнаружил, что неизвестный, явно потоптавшись вокруг потерпевшего крушение судна, повернул назад, а значит, шел теперь в том же направлении, что и он сам.

Через двадцать минут перед Симоном возникла протока, и он потерял было следы, но вскоре отыскал их снова: они шли вдоль довольно высоких дюн, которые упирались в скалу.

Симон обогнул ее и отпрянул. На земле ничком, раскинув руки, лежал мертвец, одет он был странно: в короткой кожаной куртке и кожаных же штанах с разрезами внизу, какие носят в Мексике. В спине торчала рукоять кинжала.

Симон перевернул мертвеца: медного цвета кожа, выступающие скулы и черные длинные волосы — да перед ним индеец! Изо рта, застывшего в страшной гримасе, вытекала струйка крови. Глаза закатились, так что зрачков не было видно, — одни белки. Пальцы, которыми он впивался в землю, скрючены. Тело еще не успело остыть.

«Его убили не больше часа назад, — дрожа от волнения, подумал Симон. — Но какого черта этот парень делал здесь? Как сюда, на пустынную землю, занесло краснокожего?»

В карманах убитого не было никакого документа. Но рядом с телом, где явно происходила борьба, остались другие следы — от рифленых каучуковых подошв, — идущие в двух направлениях, по ним можно было понять, что здесь кто-то был, а потом ушел. В десяти метрах от этого места Симон обнаружил золотую стофранковую монету 1807 года с изображением Наполеона I.

Симон пошел по этим следам, и они привели его на берег моря — там явно причаливала лодка. Теперь воссоздать драматические события было несложно. Двое высадились на незнакомый берег, разделились и отправились осматривать округу каждый в свою сторону. Один из них, индеец, в трюме затонувшего судна нашел золотые монеты, может, даже целую шкатулку монет. Другой убил своего приятеля, завладел сокровищем и ушел морем.

Вот так, первые признаки жизни, которые Симон обнаружил на девственной земле, свидетельствовали о преступлении, предательстве, алчности, заставляющей взять в руки оружие и нанести удар, — о зверином начале в человеке. Один находит золото. Другой нападает на своего собрата и убивает его.

Симон поспешил отправиться дальше в полной уверенности, что эти двое здесь не единственные, а просто оказались решительнее прочих и, вероятно, прибыли с континента первыми. Симону не терпелось повстречать других, расспросить, откуда они, каким был их путь, прояснить столько непонятных обстоятельств.

Мысль об этой встрече так грела его душу, что он даже не помышлял о передышке. Хотя столько времени без отдыха вынести непросто! Шестнадцать часов пути от Дьеппа. Восемнадцать часов на ногах, если считать от мощного землетрясения, которое выгнало его из дома. В обычной жизни такой бросок дался бы ему без труда, но не в теперешних ужасающих обстоятельствах.

Симон продолжал идти. Может, все же сделать привал? А если обгонят другие, те, кто вышел из Дьеппа позднее?

Картина перед его глазами не менялась. Он брел среди корабельных обломков, напоминающих надгробия на бескрайнем кладбище, над которым все еще стоял туман.

Через час ему пришлось остановиться. Путь преграждало море.

Море впереди! Симона охватила досада, смешанная с гневом. Неужели дальше дороги нет, неужели в результате всех этих природных бедствий появился лишь полуостров, и он дошел до его края?

Симон смотрел на пену волн, кативших к его ногам, как вдруг различил в отдалении темные очертания, проступающие сквозь туман, и понял, что перед ним заполненная водой ложбина, а дальше продолжается новая земля.

— Что ж, вперед! — воскликнул Симон.

Он снял одежду, скрутил ее в жгут, обмотал вокруг шеи и ступил в воду. Преодолеть эту протоку оказалось сущим пустяком, к тому же почти все время он доставал ногами до дна. Он вышел на сушу и, как только обсох, оделся.

Симон прошел с полкилометра по вполне пологому подъему и очутился на плато, над которым высились настоящие холмы из песка, достаточно плотного, чтобы идти по нему без опаски. Симон поднялся на вершину самого высокого из них.

Здесь, в том самом месте, где теперь воздвигнут гранитный обелиск с начертанными золотом двумя именами и датой, именно здесь 4 июня в шесть часов десять минут пополудни, стоя над огромной ареной, окруженной амфитеатром дюн, Симон заметил идущего ему навстречу человека.

Пораженный Симон застыл. Человек шел медленно, словно просто гулял, осматривая окрестности, и точно знал, куда направляется. Подняв голову и увидев Симона, он удивился и помахал картузом. Тогда Симон, вытянув руки, бросился навстречу незнакомцу с горячим желанием его обнять.

Высокий широкоплечий парень, в рыбацкой одежде — коричневых штанах и блузе — шел босиком.

Симон крикнул ему:

— Я из Дьеппа, а вы откуда? Давно идете? Один?

На обветренном лице рыбака расплылась широкая улыбка.

Они подошли друг к другу и крепко пожали руки.

— Я с часа ночи иду из Дьеппа. А из какого порта вы? — спросил Симон.

Рыбак засмеялся, что-то ответил, но Симон его не понял. Не понял слов, впрочем, сообразил, что тот говорит на английском, только с местным выговором, вероятно, это был какой-то англичанин, подрядившийся рыбаком в Кале или Дюнкерке.

— Кале? Дюнкерк? — отчетливо, по слогам спросил Симон, указывая пальцем в сторону горизонта.

Парень кое-как повторил за Симоном эти два слова, будто силился понять их значение. Наконец его лицо просветлело, и он замотал головой, мол, нет.

Обернувшись, он махнул рукой в том направлении, откуда пришел, и дважды выговорил:

— Hastings… Hastings…

Симон вздрогнул. В ошеломляющую правду он поверил не сразу, и, хотя мысль об истинном положении дел промелькнула у него в голове, он отогнал ее от себя. Может, этот рыбак родом из Гастингса или там живет. Но откуда он теперь-то идет?

— Булонь? Вимре? — попытался подсказать англичанину Симон.

— No, no, — повторил иностранец, — Hastings… England…

И продолжая показывать все в ту же сторону, дважды повторил:

— England! England!

— Как! Что вы такое говорите! — вскричал Симон и двумя руками схватил его за плечи. — Позади вас Англия? Вы пришли из Англии? Нет! Не может быть!

— England, — повторил рыбак и притопнул в подтверждение, что по этой самой земле он идет из Англии.

Симон был потрясен. Он достал часы и несколько раз обвел указательным пальцем циферблат:

— А когда вы отправились в дорогу? Сколько часов шли?

— Three, — ответил англичанин, показывая три пальца.

— Три часа, — пробормотал Симон, — мы в трех часах ходьбы от английского берега.

На этот раз он осознал ошеломляющую реальность происходящего и понял, в чем просчитался. Там, где Сомма впадает в море, береговая линия поворачивает в сторону Англии. Если придерживаться ее направления, неизбежно окажешься у английского побережья — где-нибудь у Фолкстона или Дувра, а если забрать чуть левее, то у Гастингса. А ведь раньше ему это не приходило в голову. Он трижды за свой путь убеждался, что Франция справа от него, а не позади, и шел в полной уверенности, что она совсем рядом, что французский берег близко, и стоит рассеяться туману, как он его увидит.

А это был английский берег! И встретившийся ему человек — англичанин!

Настоящее чудо! С какой же радостью Симон обнимал рыбака, разглядывал его приветливое лицо! У Симона захватило дух: эта встреча была весьма символичной и сулила грандиозные исторические события.

Рыбак тоже ощутил все величие момента, был преисполнен торжественности и многозначительно кивал. Они стояли лицом к лицу, смотрели друг другу в глаза с особой теплотой, как два соратника, которые вместе сражались и теперь вместе получают награду за общую победу.

Англичанин написал на клочке бумаги свое имя: Уильям Браун. И Симон со свойственной его натуре пылкостью произнес:

— Уильям Браун, мы говорим на разных языках, я едва тебя понимаю, ты не понимаешь меня вовсе, но мы связаны с тобою больше, чем любящие братья. Сейчас трудно осознать всю значимость нашей встречи. Мы представители двух величайших держав мира, и наши объятия — символ единения двух стран.

Симон плакал. В глазах улыбающегося англичанина тоже блестели слезы. Они долго обнимались. От переживаний, невероятной усталости, сильнейших впечатлений этого дня Симон будто охмелел, и у него открылось второе дыхание.

— Давай же, — сказал он рыбаку, увлекая его за собой, — идем, покажи мне дорогу.

Когда на пути попадались трудные места, Симон старался преодолевать их без помощи Уильяма — ему было важно самому, рассчитывая только на собственные силы, завершить это славное, блестящее предприятие.

Финальный отрезок пути занял более трех часов.

Очень скоро им встретились трое англичан, Уильям что-то им сказал — те на ходу ответили удивленными возгласами. Потом к ним подошли двое других, выслушали объяснения Уильяма и развернулись, так что дальше они держали путь вчетвером. Вдруг они услышали крики, которые доносились со стороны моря, кто-то звал на помощь.

Симон побежал на голос и первым обнаружил молодую женщину: она лежала на песке, омываемая пеной волн.

Она была связана по рукам и ногам: веревки прижимали мокрый шелк блузки к груди и врезались в кожу обнаженных плеч. Черные, довольно короткие волосы, стянутые на лбу золотой цепочкой и обрамляющие ослепительной красоты лицо с алыми губами, смуглая, хранящая жар южного солнца кожа — ее облик сразу поразил Симона, натуру поэтическую, и напомнил ему женщин, каких он встречал в Испании или Латинской Америке. Он живо освободил ее от пут, но расспросить ни о чем не успел, поскольку подошли его спутники, и только накинул на ее плечи свой пиджак.

Тронутая такой деликатностью, она посмотрела на него с признательностью.

— Благодарю! Благодарю вас! — пробормотала она. — Вы же француз, не так ли?

Но к ним уже торопливо подходили люди, их становилось все больше и больше — Уильям уже рассказал о приключении своего нового друга. Симона оттеснили от девушки, и он так о ней ничего и не узнал. Его обступали, о чем-то спрашивали. Окружающая его толпа росла с каждой минутой.

Все эти люди были странно возбуждены. И, как выяснилось, неспроста: английское побережье тоже подверглось землетрясению. Гастингс, как и Дьепп, стал центром подземных толчков и частично был разрушен.

Около восьми часов они подошли к глубокой расщелине шириной не меньше километра. Симону повезло: еще несколько часов назад тут стояла вода, и поэтому смельчаки, которые вышли из Гастингса обследовать новую землю, смогли пройти не много.

Несколько минут — и туман почти рассеялся. Симон различил непрерывную линию домов, тянувшуюся вдоль набережных Гастингса и Сен-Леонардса. Его уже сопровождало человек триста-четыреста, кроме того, по округе бродили с растерянным видом многие другие, которых стихия выгнала из домов.

Вскоре толпа возле него стала такой плотной, что в густых сумерках он различал лишь головы людей. Ему задавали тысячи вопросов, и он, как мог, отвечал. Его ответы передавались из уст в уста и вызывали возгласы удивления и восхищения.

В домах Гастингса уже появился свет, а уставший, но не сдающийся Симон продолжал упорно шагать, будто запасы его энергии и сил по мере того, как он их расходовал, пополнялись сами собой. Внезапная мысль заставила его рассмеяться: он, Симон Дюбоск, потомок старинного нормандского рода, ступил на землю Англии в том самом месте, где в XI веке высадился Вильгельм Завоеватель, герцог Нормандии! Гастингс… Король Гарольд и его возлюбленная Эдита Лебединая Шея… Знаменательные события древних времен повторяются! Новые земли опять завоеваны, и завоевал их опять нормандец! Эта мысль сподвигла его на последний рывок.

«Похоже, судьба мне благоволит, лорд Бейкфилд!» — подумал Симон.

Новая земля начиналась между Гастингсом и Сен-Леонардсом, она словно застыла волнами, ощетинилась утесами и каменными глыбами, среди которых в неописуемом хаосе громоздились обломки снесенных причалов, рухнувших маяков, разбитых кораблей. Но Симон ничего этого не замечал от усталости. Все вокруг было словно в тумане.

Вот и дошли до английского берега. Что же теперь? Симон едва осознавал, как его вели по изрытым улицам между развалин, и в конце концов они оказались у полуразрушенного казино с шаткими стенами и проломленным потолком, но при этом сияющего электрическими огнями. Там уже собрались городские власти, чтобы устроить Симону достойный прием. Все поднимали бокалы с шампанским и самозабвенно распевали гимны. Импровизированный праздник посреди разрушенного города демонстрировал стойкость этого народа. Какое волнующее было зрелище! Все понимали, что стали свидетелями величайшего события, настолько грандиозного, что оно способно затмить ужас катастрофы и страшных потерь: Франция и Англия соединились!

Страны соединились, и вот перед ними человек, который первым прошел от одной страны до другой по земле, восставшей из самых глубин издревле разделяющего их пролива. Как же его не чествовать? Он принес на английскую землю пламенный дух Франции. Он провозвестник неведомого будущего.

Симона встретили бурными возгласами, стали обступать. Его обнимали, пожимали ему руки, умоляли произнести речь, подобающую случаю. Симон и сам был взволнован не меньше, чем окружавшие его люди, и потому пробормотал несколько фраз во славу двух народов.

Исступление вспыхнуло с новой силой, Симона подхватило людским потоком и увлекло в самую гущу толпы, где он затерялся среди тех, кто явился чествовать его. Сейчас он хотел одного — войти в первый попавшийся отель и рухнуть на кровать. Вдруг кто-то схватил его за руку и произнес:

— Идите за мной, я выведу вас отсюда.

Он узнал молодую женщину, которую недавно освободил от веревок. Лицо ее тоже пылало.

— Вы совершили невероятное, — проговорила она. — Не думаю, что кто-либо другой оказался бы способен на такое. Вы превзошли всех.

Тут людской водоворот оторвал их друг от друга, даром что незнакомка изо всех сил цеплялась за его руку. Симон упал на перевернутые стулья, поднялся и с трудом стал пробираться к выходу, как вдруг увидел перед собой лорда Бейкфилда и Изабель. Он выпрямился, от усталости не осталось и следа.

Изабель решительно протянула ему руку:

— Мы были там, Симон, и видели вас. Я так горжусь вами!

От неожиданности он обомлел:

— Изабель! Вы? Возможно ли это?

Изабель улыбнулась, увидев, как он взволнован встречей:

— Очень даже возможно, Симон, и вполне естественно, ведь мы живем в Баттле, в миле отсюда. Катастрофа пощадила нашу усадьбу, но мы приехали в Гастингс помогать пострадавшим и тут узнали о вашем триумфальном прибытии.

Лорд Бейкфилд стоял не двигаясь и делал вид, что не замечает Симона. Но тот обратился к нему:

— Могу ли я надеяться, лорд Бейкфилд, что вы сочтете этот день первым шагом к моей цели?

В пожилом джентльмене взыграли гордыня и негодование, он не ответил, и Симон продолжил:

— Разумеется, Англию я не завоевал, но все произошедшее дает мне право, по меньшей мере, спросить вас, выполнено ли первое из поставленных вами условий.

На этот раз лорд Бейкфилд, похоже, намеревался ответить. Но выражение его лица не сулило ничего хорошего, и дочь не дала ему раскрыть рта:

— Не просите моего отца дать вам ответ тотчас, Симон. Он высоко ценит то, что вы совершили. Но мы с вами слишком сильно его огорчили, и ему трудно так скоро простить вас. Пусть время сотрет это неприятное воспоминание.

— Время, время, — засмеялся Симон. — У меня всего двенадцать дней, чтобы пройти оставшиеся испытания. Теперь, после завоевания Англии, мне еще предстоит заслужить славу Геракла или Дон Кихота.

— Да, но сейчас вам необходим отдых, — ответила Изабель и увела лорда Бейкфилда.