На следующий день Симон Дюбоск узнал, что в море близ Сифорда, пристани в нескольких километрах от Ньюхейвена, накануне около шести часов вечера затонул баркас с восемью рыбаками. С берега видели водяной столб.

Поднявшись перед отплытием на палубу парохода, Симон подошел к капитану, с которым был знаком еще в Дьеппе.

— Что вы об этом думаете, капитан? Еще одно крушение. Вам не кажется, что это уже внушает некоторую тревогу?

— Увы, так и есть! — ответил капитан. — Пятнадцать человек отказываются плыть. Им страшно. Но все-таки это не более чем случайности.

— Случайности повторяются и теперь уже по всему Ла-Маншу.

— Месье Дюбоск, на Ла-Манше одновременно находятся, наверное, несколько тысяч судов. Риск есть всегда, но, согласитесь, он невелик.

— Ночные рейсы прошли благополучно? — спросил Симон, думая о своем друге Эдварде.

— Да, в обе стороны, и наш пройдет спокойно. «Королева Мария» — прекрасное судно, мы одолеем шестьдесят четыре мили за каких-нибудь два часа. Отчалим и причалим, не сомневайтесь, месье Дюбоск.

Уверенность капитана хотя и приободрила молодого человека, но не развеяла опасений, которые при обычных обстоятельствах вряд ли бы у него возникли. Он выбрал две каюты, разделенные салоном, а затем, поскольку предстояло ждать еще двадцать пять минут, отправился на морской вокзал.

Там царил переполох. Возле касс, в баре и в зале, где на черную доску переписывались телеграфные сообщения, сновали встревоженные пассажиры. Люди обступали тех, кто лучше осведомлен, гомонили, размахивали руками. Многие пытались сдать билеты и требовали, чтобы им вернули деньги.

— Да это же папаша Мезозой! — пробормотал Симон, узнав среди сидящих в баре своего старого школьного учителя.

Обычно, завидев его где-нибудь на улице в Дьеппе, молодой человек старался незаметно улизнуть, на этот же раз подошел и сел рядом с ним.

— Как поживаете, дорогой учитель?

— А, это ты, Дюбоск?

Напоминавший карикатуру на священника круглолицый учитель с дряблыми щеками, которые свисали на фальшивый воротничок сомнительной чистоты, носил порыжевший от времени цилиндр, вместо галстука на шее у него висел шнурок, жилет и сюртук были в пятнах, а на выцветшем зеленом пальто, на вид еще более древнем, чем шляпа, не хватало трех пуговиц из четырех.

Папаша Мезозой — только так его и звали ученики — четверть века преподавал естественные науки в коллеже в Дьеппе. Он был хорошим геологом, а прозвище свое получил благодаря тому, что, несмотря на преклонный возраст (ему было под шестьдесят), много лет упорно изучал осадочные породы побережья Нормандии, проводя исследования даже на морском дне. Еще год назад в сентябре Симон видел, как неукротимый Мезозой, грузный, заплывший жиром и разбитый ревматизмом, надев на себя тяжелый скафандр, совершил свое сорок восьмое погружение близ Сен-Валери-ан-Ко. На всем Ла-Манше, от Гавра до Дюнкерка, от Портсмута до Дувра не осталось места, которое ускользнуло бы от его внимания.

— Вы возвращаетесь в Дьепп, дорогой учитель?

— Напротив, я только что оттуда. Переправился этой ночью, как только узнал о крушении английского баркаса… ну, знаешь… между Сифордом и устьем Кукмера. Я уже начал расследование этим утром и поговорил с туристами, которые осматривали там остатки римского лагеря и были свидетелями произошедшего.

— И что же? — живо спросил Симон.

— В миле от берега они видели бурлящие пенные волны, которые очень быстро образовали колоссальную воронку. Из ее жерла взметнулся столб воды, смешанной с песком и камнями, и фейерверком обрушился вниз. Это было великолепное зрелище.

— А баркас?

— Баркас? — недоуменно переспросил Мезозой. Казалось, эта деталь не имела для него значения. — Ах, баркас! Ну, он исчез.

Симон, помолчав, спросил:

— Дорогой учитель, скажите откровенно, как по-вашему, насколько опасно сейчас переправляться через пролив?

— Ты спятил? Это все равно что спрашивать, не нужно ли запираться в комнате на время грозы. Черт возьми, молния может ударить куда угодно, но вокруг много места. К тому же ты отличный пловец! Случись что, прыгай за борт, да и все… Бояться нечего!

— А как вы, дорогой учитель, объясняете все эти несчастные случаи?

— Очень просто. Для начала напомню тебе, что в 1912 году на Сомме были толчки, настоящие землетрясения. Это во-первых. Во-вторых, эти толчки совпали с подземными колебаниями в районе Ла-Манша, которые прошли почти незамеченными, но привлекли мое внимание и стали отправной точкой всех моих последних исследований. Одно из таких колебаний, в котором я усматриваю предвестника нынешних смерчей, произошло напротив Сен-Валери. И именно поэтому, помнится, однажды ты застал меня ныряющим в том самом месте. Из этого всего следует…

— Что же?

Мезозой внезапно замолчал, а затем схватил молодого человека за руку и пылко продолжил:

— Скажи-ка, Дюбоск, ты читал мою брошюру о прибрежных скалах Ла-Манша? Наверняка нет. А если бы читал, то знал бы, что сейчас сбывается то, что я описал в главе под названием: «Что случится в Ла-Манше в 2000 году». Я все предсказал, слышишь! Не эту мелочь с крушениями и водяными смерчами, а то, что они предвещают. Да, Дюбоск, произойдет нечто неслыханное, ошеломляющее и в то же время совершенно закономерное, а уж когда это случится… может, в 2000 году, может, в 3000-м, а может, через неделю.

Учитель воодушевился. Капли пота блестели у него на лбу и щеках, он вытащил из внутреннего кармана сюртука длинную узкую сафьяновую папку с замочком, всю потертую и залатанную, так что ее вид удивительно гармонировал с зеленоватым пальто и порыжевшей шляпой, и воскликнул:

— Хочешь знать правду? Она здесь. Все мои наблюдения и гипотезы в этой папке.

Пока он вставлял ключ в замочек, со стороны вокзала послышались крики. Столы буфета тут же опустели. Симон, забыв о Мезозое, помчался вместе с толпой в зал с доской для телеграфных сообщений.

Пришли две телеграммы из Франции. В одной из них сообщалось о крушении каботажного судна «Пресвятая Дева», которое еженедельно курсировало между Кале, Гавром и Шербуром, а также о том, что обрушился туннель под Ла-Маншем и, к счастью, обошлось без жертв. В другой, которую переписывали на доску и тут же зачитывали вслух, говорилось: «Смотритель маяка Айли, расположенного недалеко от Дьеппа, рано утром видел пять выбросов воды и песка, которые почти одновременно произошли в двух милях от берега и взволновали море между Вёлем и Пурвилем».

Послышались полные ужаса возгласы. Разрушен подводный туннель, пропали десять лет трудов и вложенные миллиарды… несомненно, это катастрофа. Но насколько страшнее зловещие слова второй телеграммы! Вёль! Пурвиль! Дьепп! Именно там пролегал путь судна, через два часа оно должно было очутиться в тех местах, где наблюдались смерчи! В начале рейса Гастингс и Сифорд, в конце — Вёль, Пурвиль и Дьепп!

Толпа ринулась к билетным кассам, пассажиры осаждали кабинеты начальника станции и его заместителей. Двести человек бросились к пароходу за своими тюками и чемоданами, а затем в панике, сгибаясь под тяжестью багажа, штурмовали отходящие поезда, будто дамбы, набережные и скалы не могли защитить их от ужасной катастрофы.

Симон вздрогнул. Ему тоже стало страшно. Что значит эта загадочная цепь явлений, для которых, кажется, нет естественного объяснения? Что за невидимая сила вздымает волны из неподвижных глубин моря? Почему все эти смерчи и водовороты возникают только на этой узкой полосе?

Суматоха нарастала. Симону особенно тяжело было видеть сцену, происходившую у него на глазах, поскольку участники ее говорили по-французски и он понимал каждое слово. Это была семья: еще молодые родители и шестеро детей, самому младшему, спящему на руках у матери, было всего несколько месяцев. Жена в отчаянии умоляла мужа:

— Останемся, прошу тебя. Нас ничто не вынуждает…

— Нет, дорогая, ты же читала письмо моего компаньона. Пойми, нет поводов для беспокойства.

— Умоляю! У меня предчувствие. Ты знаешь, оно меня никогда не обманывает.

— Ты хочешь, чтобы я ехал один?

— Ох, конечно, нет!

Дальше Симон слушать не стал. Но он навсегда запомнил и этот возглас любящей супруги, и горестный взгляд матери на шестерых детей.

Симон ушел. Часы показывали половину двенадцатого, и мисс Бейкфилд, вероятно, была уже в пути. Выйдя на набережную, он увидел выехавший из-за поворота автомобиль, а внутри белокурую головку Изабель. Тут же все черные мысли рассеялись. Симон ждал возлюбленную только через двадцать минут, и хотя он не думал, что будет сильно страдать, но предполагал, что эти последние минуты будут довольно мучительными. Вдруг Изабель не сдержит обещание? Или возникнут непредвиденные препятствия? Но вот она уже здесь.

Накануне влюбленные решили из осторожности не подходить друг к другу, пока не поднимутся на борт, но стоило Симону увидеть Изабель, как он поспешил ей навстречу. Она была закутана в серое пальто и держала в руках перетянутый ремнем плед, а саквояж передала подошедшему помочь ей матросу.

— Простите меня, Изабель, — сказал Симон, — но дело настолько серьезно, что я должен спросить ваше мнение. Поступают сообщения о череде катастроф как раз там, где проходит наш путь.

Изабель ничуть не встревожилась.

— Ваш спокойный тон, Симон, не вяжется с вашими словами.

— Я так счастлив! — прошептал он.

Они стояли, не в силах оторвать друг от друга глаз.

— Что бы вы сделали, если были бы один? — спросила девушка.

Симон замешкался, и тогда она ответила сама:

— Вы бы поехали. И я тоже.

Изабель ступила на трап.

Полчаса спустя «Королева Мария» уже покидала порт Ньюхейвена. И тут Симон, которому никогда, даже в самые критические минуты, не изменяло самообладание, почувствовал, что у него задрожали колени, а на глаза навернулись слезы. Испытание счастьем оказалось слишком сильным.

Симон никогда раньше не любил. Он терпеливо, не торопя события, дожидался любви и не считал нужным готовиться к ней, умножая интрижки, которые способны лишь притупить ост ро ту чувств.

Любовь, говорил он, должна быть частью жизни, а не ее придатком. Это не цель, а главная пружина всего, что мы делаем, лучший из всех жизненных принципов.

С первой встречи он был ослеплен красотой мисс Бейкфилд и вскоре понял, что отныне все другие женщины перестали для него существовать. Девушку влекло к Симону то же непреодолимое глубокое чувство. Изабель выросла на юге Франции и говорила на французском языке, как на родном, поэтому между ними не возникало чувство неловкости, неизбежное между людьми разных культур. Общего у них было намного больше, чем различий.

Удивительно, но за четыре месяца, пока их любовь крепла, словно молодое деревце, на котором распускаются все новые прекрасные цветы, они не вели долгих любовных бесед, не расспрашивали друг друга, не пытались заглянуть друг другу в душу. О себе каждый говорил мало и редко, оба предпочитали, чтобы все неизвестное постепенно открылось само собой.

Симон знал только, что Изабель не была счастлива. В пятнадцать лет она потеряла любимую мать, а отец, скупой на ласку и заботы, утешить ее не смог. Кроме того, лорд Бейкфилд очень скоро снова женился — на герцогине Фолконбридж, надменной, тщеславной и деспотичной. Почти все время она проводила на своей вилле в Каннах или в замке Баттл близ Гастингса, но находила возможность всячески, в разговорах или письмах, находясь рядом или вдали, докучать мужу и падчерице, которую изводила болезненной ревностью.

Вполне естественно, что Изабель и Симон полюбили друг друга, а, столкнувшись с непреклонной волей лорда Бейкфилда и ненавистью его жены, пришли к единственно возможному решению — уехать. Это было предложено без громких фраз и принято без терзаний и сомнений. Молодые люди сами сделали выбор. Им казалось, что все очень просто. Честно решив продлить помолвку до того времени, когда все препятствия будут устранены, они шли навстречу будущему, словно в приветливый светлый край.

Когда пароход вышел в открытое море, подул ветер, поднялось легкое волнение. На западе собирались облака, но они были далеко, это внушало уверенность, что плавание будет спокойным, а погода солнечной. Волны разбивались о борт, и, казалось, никакая сила не могла сбить судно с заданного курса.

Изабель и Симон сидели на кормовой палубе.

Изабель сняла пальто и осталась в легкой батистовой блузке. Она сидела с непокрытой головой, подставляя ветру руки и плечи. В лучах солнца волосы ее отливали чистым золотом. Серьезная и задумчивая, она была воплощением молодости и счастья. Симон не мог налюбоваться ею.

— Вы ни о чем не жалеете, Изабель? — тихо спросил он.

— Ни о чем.

— И вам не страшно?

— Как мне может быть страшно рядом с вами? Нам ничто не угрожает.

Симон указал рукой на море.

— Возможно, опасность там.

— О нет.

Симон рассказал Изабель о своем разговоре с лордом Бейкфилдом и трех условиях, на которых они сошлись. Это позабавило ее, и она спросила:

— Могу я также поставить вам условие?

— Какое же, Изабель?

— Верность, — ответила она серьезно. — Абсолютная верность. Никаких послаблений. Я ничего не прощу.

Симон поцеловал ее руку.

— Не бывает любви без верности. А я люблю вас.

Вокруг них было мало людей — панике поддались в основном пассажиры первого класса. Но и оставшиеся, все, кроме влюбленных, так или иначе выдавали свою тревогу. Справа стояли трое пасторов, два пожилых и один помоложе. Они держались безмятежно, словно герои, певшие псалмы, пока тонул «Титаник». Однако их руки были молитвенно сложены. Рядом с ними была та французская пара, чей горестный разговор подслушал Симон Дюбоск. Отец и мать, прижавшись друг к другу, лихорадочно всматривались в горизонт. Четыре старших мальчика, краснощекие, пышущие здоровьем, постоянно отлучались и приносили какие-нибудь новости. Маленькая девочка сидела у ног родителей и молча плакала. Мать кормила шестого ребенка, который время от времени поглядывал на Изабель и улыбался.

Ветер свежел. Симон наклонился и спросил свою спутницу:

— Вам не холодно, Изабель?

— Нет… я привыкла.

— Вы оставили багаж внизу, но взяли с собой плед. Почему вы его не развернете?

Действительно, плед лежал, перехваченный ремнем, и девушка даже пристегнула его кожаным шнуром к железной ножке палубной скамейки.

— В моем саквояже нет ничего ценного, — сказала она.

— Полагаю, что и в пледе тоже?

— Напротив.

— Неужели! Что же там?

— Миниатюра, которой очень дорожила моя покойная матушка. Это портрет ее бабушки, казненной при короле Георге.

— Эта миниатюра дорога вам лишь как память?

— Не только, она окаймлена лучшими мамиными жемчужинами, и поэтому сегодня бесценна. Мама предвидела, что дела могут обернуться по-разному, и подарила мне целое личное состояние.

Симон рассмеялся:

— Хороший же у вас сейф…

— Да, пожалуй! — Изабель тоже засмеялась. — Миниатюра спрятана в середине этого пледа, между ремнями, где никто не додумается ее искать. Что поделаешь? Я становлюсь суеверной, когда речь заходит об этом украшении. Оно для меня как талисман.

Молодые люди надолго замолчали. Береговая линия исчезла. Волны становились сильнее, и «Королеву Марию» немного качало. Они обогнали белоснежную прогулочную яхту.

— Это «Кастор» графа Боже, — крикнул один из мальчиков. — Он направляется в Дьепп.

Два господина со своими дамами обедали под тентом. Изабель опустила голову, чтобы ее не заметили.

Этот невольный жест был ей неприятен, и через мгновение она сказала (все слова, которыми влюбленные обменялись в те минуты, навсегда остались в их памяти):

— Симон, вы уверены, что я имела право уехать?

Он удивился:

— Разве мы не любим друг друга?

— Конечно, любим, — прошептала девушка. — К тому же я жила с женщиной, которой доставляло особую радость оскорблять память моей матери…

Изабель замолчала. Симон накрыл ее руку своей, и это нежное прикосновение приободрило девушку.

Четверо мальчиков прибежали с известием:

— Вдали появилось судно той же компании, которое отплыло из Дьеппа в то же время, что и мы из Ньюхейвена. Оно называется «Пеи-де-Ко». Мы встретимся через четверть часа. Видишь, мама, опасности нет.

— Да, но что будет дальше, когда мы подойдем к Дьеппу…

— С чего ты взяла? — возразил муж. — Встречное судно ни о чем особенном не сообщило. Эти необъяснимые явления могут переместиться, отступить…

Женщина ничего не ответила. На ее лице застыло отчаяние. Девочка у ее ног все так же молча плакала.

Мимо прошел капитан и поздоровался с Симоном.

Прошло еще несколько минут.

Симон нашептывал Изабель нежные слова, которые она не очень отчетливо слышала. Непрекращающийся плач девочки тревожил ее.

Но вскоре налетел ветер и море забурлило. В этом не было ничего удивительного — чем сильнее ветер, тем выше волны. Но почему море волновалось только в определенном месте, именно там, где им предстояло плыть?

Супруги-французы вскочили, остальные пассажиры подбежали к бортам. Капитан поднялся на ют.

Все произошло стремительно и неожиданно.

Не успели Изабель и Симон, увлеченные друг другом, понять, что случилось, как судно потряс многоголосый вопль, душераздирающие крики раздавались отовсюду: справа и слева, с носа, с кормы и даже изнутри, из кают, как будто все только и ждали чего-то ужасного и с самого отплытия высматривали зловещие признаки.

Жуткое зрелище! В трехстах метрах впереди, прямо по курсу судна, взметнулся чудовищный смерч и выбросил в небо куски породы, потоки лавы и струи воды, которые обрушились вниз в грохочущие волны и открывшуюся бездну. Штормовой ветер, словно раненый зверь, ревел над разворачивающимся хаосом.

Над застывшей толпой воцарилась тишина, та мертвая тишина, которая предваряет катастрофы. А потом громовой треск разорвал пространство. Стоя на посту и стараясь перекрыть грохот, капитан отдавал приказы.

На мгновение мелькнула надежда на спасение. Казалось, судно прилагает такие усилия, что сможет по касательной выскользнуть из адского круговорота, в который его затягивало. Но нет! Воронка становилась все шире. Одну из труб разбила каменная глыба.

И снова безумные крики, бестолковая беготня и драки за спасательные шлюпки…

Симон не колебался ни секунды. Изабель хорошо умела плавать. Пришло время испытать судьбу.

— Идемте, — сказал он и приобнял стоящую перед ним девушку, — ну же, пойдем.

Она инстинктивно воспротивилась, и Симон настойчивее повлек ее за собой.

Девушка умоляюще посмотрела на него:

— Это ужасно… эти дети… девочка плачет… Мы не можем им помочь?

— Идем, — твердо сказал молодой человек.

Изабель все еще не решалась. Тогда Симон обхватил ее лицо и поцеловал в губы.

— Пойдем, любимая, пойдем.

Девушка уступила. Симон взял ее на руки и шагнул через борт.

— Ничего не бойся. Положись на меня.

— Я не боюсь, — ответила Изабель. — С тобой мне ничего не страшно.

И они бросились в воду.