— НЕВЕРОЯТНО! — воскликнул Симон Дюбоск. — Взгляните-ка, Эдвард!

Молодой человек увлек друга в укромный угол террасы клуба «Нью-Гольф», подальше от тесно расставленных столиков, показал ему листок «Экстренных новостей», который только что доставил курьер на мотоцикле, и прочитал набранную жирным шрифтом телеграмму:

29 мая, Булонь. По сообщению капитана и команды возвратившегося в порт рыбацкого баркаса, сегодня утром они видели, как посреди пролива, на равном расстоянии от английского и французского берегов, гигантский водяной смерч подхватил большой пароход, который буквально поднялся на дыбы, потом рухнул носом вниз и за несколько секунд исчез в морской пучине. Совершенно спокойное до этого море так разбушевалось, поднялись такие невиданные волны, что рыбакам пришлось поработать веслами, чтобы их не затянуло в водоворот. Из порта на место крушения незамедлительно были направлены два буксира.

— Что вы об этом скажете, Ролстон?

— И вправду невероятно, — проговорил англичанин. — Позавчера «Виль-де-Дюнкерк», сегодня еще одно судно, опять в тех же водах. И при сходных обстоятельствах…

— Именно об этом говорится во второй телеграмме, — сказал Симон и продолжил читать:

15.00, Лондон. Затонувший между Фолкстоном и Булонью трансатлантический лайнер «Брабант» принадлежал компании «Роттердам-Америка», на его борту находились тысяча двести пассажиров и восемьсот членов экипажа. Выживших не обнаружено. Тела жертв начали всплывать на поверхность. Вне всякого сомнения, эта страшная катастрофа, как и гибель парохода «Виль-де-Дюнкерк», случившаяся позавчера, были вызваны загадочными явлениями, которые уже неделю наблюдаются в Па-де-Кале. Ранее их жертвами чуть не стали еще несколько судов.

Друзья какое-то время стояли молча, облокотившись о балюстраду, и вглядывались в безбрежную морскую гладь, расстилающуюся за обрывистыми скалами. Море совсем не казалась грозным и таящим опасность, напротив, оно выглядело приветливым и безмятежным. Ближе к берегу переливалось зеленым и желтым, дальше было чисто-голубым, как небо, а совсем у горизонта, под неподвижными облаками — серым, как огромная грифельная доска.

Над Брайтоном вдруг проглянуло солнце и бросило из-за холмов последние лучи на море, которое заискрилось золотыми бликами.

— Коварная, коварная стихия! — прошептал Симон Дюбоск (он отлично понимал английский, но со своим другом всегда говорил по-французски). — Но как же она прекрасна и притягательна! Просто не верится, что она способна, поддавшись злобному капризу, крушить и убивать! Вы все-таки пересекаете пролив сегодня вечером, Эдвард?

— Да, рейсом из Ньюхейвена в Дьепп.

— Все будет хорошо, — сказал Симон. — Море уже насытилось — оно получило две жертвы. Но почему вы так торопитесь с отъездом?

— Завтра утром в Дьеппе у меня встреча с экипажем. Нужно снарядить яхту. Оттуда к вечеру постараюсь добраться до Парижа. И уже через неделю мы уходим в плавание вдоль норвежских берегов. А вы-то сами, Симон?

Симон Дюбоск не ответил. Он повернулся к зданию клуба, окна которого, увитые виноградом и жимолостью, отражали лучи заходящего солнца. Игроки ушли с площадок и устроились кто где под большими разноцветными зонтиками. Все пили чай. Листок «Экстренных новостей» переходил из рук в руки, его оживленно обсуждали. За одними столиками сидели молодые люди, за другими — девушки, за некоторыми расположились супружеские пары или почтенные джентльмены, опустошавшие тарелки с бисквитами и тостами.

Слева, за корзинами с геранью, начинался зеленый бархатный газон игрового поля, вдали маячил силуэт запоздавшего игрока, за ним неотступно следовали два кэдди.

— Дочь лорда Бейкфилда и три ее подруги не сводят с вас глаз, — заметил Эдвард.

Симон улыбнулся.

— Мисс Бейкфилд смотрит на меня, поскольку знает, что я от нее без ума. А ее подружки — потому что знают, что я без ума от мисс Бейкфилд. Влюбленный мужчина всегда представляет собой интересный объект для наблюдения. Той, кого он любит, приятно на него смотреть, другим — досадно.

Ни тени тщеславия не было в его словах. Он вообще отличался редким безыскусным обаянием и природной привлекательностью. Выражение лица, голубые глаза, улыбка, какое-то неотразимое сочетание силы и мягкости, здоровой веселости, уверенности в себе и в жизни — все это придавало ему особое очарование, которому всякий невольно поддавался.

Страстный любитель спорта, он, как и его сверстники, молодые французы послевоенной поры, с юности отдавал дань физической и духовной культуре. Регулярные телесные упражнения вкупе с напряженной работой мозга, изучение искусства и обостренное чувство красоты сделали его движения изящными, а манеры утонченными.

По окончании учебы он, в отличие от многих, не отказался от умственной деятельности. И хотя ввиду избытка сил щедро тратил их на спортивные соревнования, пожиная лавры на стадионах Европы и Америки, никогда не позволял телу взять верх над интеллектом. В любых условиях он ежедневно уединялся на два, а то и три часа — посвящал это время чтению и размышлению, чтобы дать пищу уму. Он продолжал учиться с рвением студента, который не желает расставаться ни с аудиторией, ни со спортивным залом, пока обстоятельства не вынудят его выбрать что-нибудь одно.

Отец, с которым его связывали самые теплые чувства, бывало, спрашивал:

— Скажи, Симон, к чему ты стремишься? Чего хочешь достичь?

— Я просто упражняюсь.

— Но для чего?

— Этого я не знаю. В жизни каждого человека однажды наступает решающий момент, и нужно быть к нему готовым, встретить его во всеоружии: с ясной головой и сильными мышцами. Я буду готов.

И вот пошел тридцатый год его жизни. В самом начале этого года, в Ницце, благодаря Эдварду Ролстону, он познакомился с мисс Бейкфилд.

— В Дьеппе я непременно увижусь с вашим отцом, — сказал Эдвард, — он будет сильно удивлен, если вас не будет со мной, ведь мы договаривались приехать вместе. Что прикажете сказать ему?

— Скажите, что я остался здесь еще ненадолго… или нет, лучше не говорите ничего… Я сам ему напишу… может быть, завтра… или послезавтра…

Тут он схватил Эдварда за руку.

— Как ты думаешь (иногда он обращался к приятелю на «ты»), если я попрошу руки мисс Бейкфилд у ее отца, что он на это скажет?

Ролстон не сразу нашел что ответить и, помолчав, проговорил:

— Отец мисс Бейкфилд носит титул лорда, а ее мать, несравненная леди Констанс, покинувшая этот мир шесть лет назад, была — чего вы, возможно, не знаете — правнучкой одного из сыновей Георга III. А это значит, что кровь в ее венах на одну восьмую королевская.

Это было сказано с таким благоговением, что Симон, непочтительный француз, не мог удержаться от смеха:

— На одну восьмую! Неужели? Значит, мисс Бейкфилд может похвастать одной шестнадцатой частью королевской крови, а дети ее станут счастливыми обладателями одной тридцать второй! Мои шансы тают! Что касается королевской крови, то тут я могу похвалиться только прадедушкой-колбасником, который голосовал за казнь Людовика XVI. Но этой крови, сдается мне, будет явно недостаточно.

Он отвел друга в сторону:

— Мисс Бейкфилд сейчас одна. Сделай одолжение, отвлеки ее подруг, чтобы я мог поговорить с ней наедине, несколько минут, не больше…

Эдвард Ролстон, товарищ Симона по спортивным занятиям, был долговязым и бледным молодым человеком. Роста такого высокого, что все время горбился.

Симон хорошо знал все его недостатки: Ролстон любил хлебнуть виски, пробежаться по кабакам и вообще жил не по средствам. Однако он был хорошим другом, и Симон ценил его преданность.

Они направились к девушкам. Эдвард завязал разговор с тремя подругами, а мисс Бейкфилд пошла навстречу Симону. На ней было муслиновое платье простого покроя, без всяких новомодных излишеств. Ее обнаженная шея, руки, которые не скрывала прозрачная ткань, лицо и открытый лоб имели тот теплый оттенок, который порой появляется у блондинок, что проводят много времени на солнце и свежем воздухе.

В черных глазах ее плясали золотые искорки, а волосы, уложенные на затылке плотным жгутом, отливали металлическим блеском.

Но все эти мелкие детали нельзя было заметить сразу, а лишь спустя какое-то время, когда проходило первое, ошеломляющее, впечатление от ее красоты.

Симон Дюбоск пока не мог разглядеть таких мелочей.

Он все еще бледнел и смущался под взглядами мисс Бейкфилд, хотя всякий раз, когда она смотрела на него, ее глаза были полны нежности.

— Вы не раздумали, Изабель? — спросил он.

— По крайней мере, со вчерашнего дня я не изменила своих намерений, — сказала она с улыбкой, — а завтра, когда настанет пора действовать, буду настроена еще более решительно.

— Но все же… мы с вами знакомы не более четырех месяцев.

— И поэтому?..

— Поэтому, прежде чем мы совершим решительный шаг, я взываю к вашему разуму…

— Почему не к чувствам? С тех пор как я полюбила вас, Симон, у меня нет разлада между разумом и чувствами. Так что завтра утром я еду с вами…

— Изабель…

— Вы хотите, чтобы завтра вечером я уехала вместе с отцом? В путешествие, на три или четыре года… вот что он предлагает, вот чего требует. Что ж, выбор за вами!

Это был очень важный разговор, но чувства, бурлившие у обоих внутри, совершенно не отражались на лицах. Создавалось впечатление, что стоило молодым людям оказаться рядом, как они обретали умиротворение, дающее одновременно покой и силу. Изабель, как и Симон, отличалась стройностью и высоким ростом. Они идеально подходили друг другу, и обоих не покидало смутное предчувствие, что им предначертана судьбой незаурядная, особенная жизнь, полная страстей и благородных порывов.

— Хорошо, — согласился Симон, — но позвольте мне поговорить сначала с вашим отцом. Ведь он ничего не знает…

— Он все знает, Симон. Но отец против нашей любви, а мачеха — тем более, поэтому он и хочет нас разлучить.

— И все же я настаиваю, Изабель.

— Тогда поговорите с ним, но, если он вам откажет, не ищите со мной встречи сегодня. Завтра ближе к полудню я буду в Ньюхейвене. Ждите меня у трапа парохода.

— А вы читали «Экстренные новости»? — спросил Симон.

— Да.

— И предстоящее путешествие вас не пугает?

Она улыбнулась, и он, не проронив больше ни слова, склонился и поцеловал ее руку.

Лорд Бейкфилд, британский пэр, после смерти первой жены, той самой правнучки Георга III, женился на герцогине Фолконбридж и теперь к собственным замкам, поместьям и целым деревням добавил владения супруги, так что он мог проделать почти весь путь от Брайтона до Фолкстона, не покидая своих угодий. Это и был тот одинокий игрок в гольф, который теперь медленно приближался, фигура его то появлялась, то исчезала в изгибах ландшафта.

Симон решительным шагом направился ему навстречу, не желая упускать случай. Несмотря на предостережение возлюбленной и рассказы друга о нраве и предрассудках лорда Бейкфилда, он помнил, как тепло всегда принимал его отец Изабель.

Вот и на этот раз его ожидало сердечное рукопожатие. Округлое лицо лорда Бейкфилда, слишком полное для такого худого и длинного тела, чересчур румяное и немного даже вульгарное, но которому нельзя было отказать в некой изящности черт, оживилось.

— Что же, молодой человек, вы, должно быть, узнали о нашем отъезде и пришли проститься?

— Верно, лорд Бейкфилд, и в связи с этим я бы хотел сказать вам несколько слов.

— Превосходно! Слушаю вас.

Подойдя к стартовой площадке, он наклонился, насыпал горку из песка, положил сверху мяч, потом выпрямился, взял клюшку, которую ему протянул кэдди, и уверенно встал в стойку: ноги полусогнуты, левая чуть впереди. Пару раз замахнулся, намечая направление удара, помедлил, прикидывая расстояние, и вот уже клюшка поднялась, опустилась и ударила по мячу.

Мяч взмыл в воздух, по дуге облетел купу деревьев и, миновав это препятствие, упал на газон в нескольких метрах от лунки.

— Браво! — воскликнул Симон. — Отличный удар.

— Недурной, — согласился лорд Бейкфилд и двинулся дальше.

Начало разговора не располагало к серьезным объяснениям, но Симона это не смутило. Он сразу перешел к делу:

— Лорд Бейкфилд, вам известно, что мой отец — судовладелец из Дьеппа, которому принадлежит крупнейшая во Франции торговая флотилия. Впрочем, вы про него и так все знаете.

— Месье Дюбоск — выдающийся человек, — сказал лорд Бейкфилд. — В прошлом месяце я был в Дьеппе и имел честь пожать ему руку. Выдающийся человек.

Симон, воодушевившись, продолжил:

— Теперь обо мне. Я единственный сын своих родителей. Покойная матушка оставила мне в наследство состояние. В двадцать лет я совершил беспосадочный перелет на аэроплане через Сахару. В двадцать один побил рекорд в беге на милю. В двадцать два занял на Олимпиаде первое место по фехтованию и плаванию. В двадцать пять стал чемпионом мира по десятиборью. Кроме того, я участник военной кампании в Марокко, лейтенант запаса, у меня четыре благодарности за службу, Военная медаль и Медаль спасения. Кажется, всё. Ах нет, совсем забыл. Еще я бакалавр искусств и обладатель премии Французской академии за исследование канонов красоты в Древней Греции. Теперь точно всё. И мне двадцать девять лет.

Лорд Бейкфилд покосился на него и пробормотал:

— Неплохо, юноша, неплохо.

— Что касается будущего, — продолжал Симон, — буду краток. Я не люблю строить планы. Мне предлагают выставить свою кандидатуру на выборах в парламент в августе, однако политика меня не слишком привлекает. Впрочем, если в том будет необходимость… Так или иначе, я еще молод и всегда смогу найти себе место под солнцем. Не так ли? Вот только… По крайней мере, для вас, лорд Бейкфилд, это может иметь особое значение. Меня зовут Симон Дюбоск, Дюбоск в одно слово, без всяких частиц, даже без намека на титул. Так уж вышло.

Он говорил без тени смущения, шутливым, беззаботным тоном. Лорд Бейкфилд слушал его невозмутимо, с тем же любезным выражением лица. Симон рассмеялся.

— Я все прекрасно понимаю и рад бы предложить вам более внушительное генеалогическое древо — с гербом, девизом и дворянскими грамотами. Но увы, это невозможно. Хотя при желании историю нашего рода можно проследить до XV века. Да, лорд Бейкфилд, в 1452 году Матье Дюбоск, батрак на ферме в имении Бланмениль, неподалеку от Дьеппа, за кражу был приговорен к пятидесяти ударам палкой. На протяжении последующих веков все мужчины рода Дюбоск возделывали землю. Та ферма, ферма «Дю Боск», существует и по сей день, название ее происходит от слова «боске» — роща…

— Да-да, я знаю, — перебил его лорд Бейкфилд.

— Знаете? — переспросил юноша чуть растерянно.

По тону пожилого джентльмена Симон понял, что сейчас услышит что-то крайне важное.

— Да, знаю, — кивнул лорд Бейкфилд. — Удивительное совпадение… В прошлом месяце я был проездом в Дьеппе и провел небольшие изыскания о своей семье, которая происходит из Нормандии. Возможно, вы не знаете, что «Бейкфилд» — это искаженное на английский лад имя «Баквиль». А некий Баквиль значился среди соратников Вильгельма Завоевателя. Знаком ли вам миленький городишко с таким названием в самом сердце Пеи-де-Ко? Так вот, существует указ XV века, составленный в Баквиле и утвержденный в Лондоне, согласно которому граф Баквиль, барон д'Опгар и де Гурель, наделяет своего вассала, владетеля Бланмениля, правом вершить суд на ферме «Дю Боск», той самой, где бедолага Матье был бит палками. Забавное совпадение, не правда ли, молодой человек?

Симона словно подстрелили на взлете. Невозможно было представить себе более высокомерного ответа, данного в столь учтивой и обходительной манере. Без лишних слов, под видом коротенькой выдержки из родословной лорд Бейкфилд дал понять, что молодой Дюбоск значил для него едва ли больше, чем батрак пятнадцатого века для могущественного английского сеньора, сюзерена Бланмениля. Все титулы и подвиги Симона, чемпиона мира, победителя Олимпиады, лауреата Французской академии, знаменитого спортсмена, не имели ровным счетом никакого значения, когда пэр Англии, с высоты своего положения, судил о претендентах на руку дочери. Все эти достоинства заслуживали самое большее снисходительной вежливости и дружеского рукопожатия.

Это было столь очевидно, и натура старого джентльмена со всеми его предрассудками, гордыней, суровостью и упрямством показала себя так явно, что Симон, не желая терпеть унизительный отказ, заговорил слегка насмешливым и даже дерзким тоном:

— Разумеется, лорд Бейкфилд, я не претендую на то, чтобы стать вашим зятем вот так, в одночасье, ничем не заслужив такой великой чести. Я лишь хотел бы обговорить условия, которые необходимо выполнить Симону Дюбоску, потомку батрака, чтобы получить согласие на брак с представительницей рода Бейкфилдов. Полагаю, что Бейкфилды, среди предков которых значится соратник Вильгельма Завоевателя, повелели бы Симону Дюбоску что-нибудь завоевать… скажем, королевство… или совершить, по примеру Бастарда[3], триумфальный поход на Англию. Это могло бы как-то поднять молодого человека в глазах потомков благородного рода, не так ли?

— Что-то в этом роде, юноша, — произнес в ответ старый лорд, несколько озадаченный таким напором.

— Может быть, — продолжал Симон, — следует также проявить неимоверную доблесть, совершить некое деяние на благо всего человечества? Сперва повторить подвиги Вильгельма Завоевателя, а затем Геракла или Дон Кихота… И после этого, быть может, мы придем наконец к согласию?

— Вполне возможно…

— И это все условия?

— Не совсем.

И лорд Бейкфилд, к которому вернулось его хладнокровие, добродушно пояснил:

— Я не могу связывать мисс Бейкфилд обязательствами слишком надолго. Для ваших триумфальных свершений придется установить срок. Вы не сочтете меня излишне требовательным, месье Дюбоск, если я дам вам на все про все два месяца?

— Это даже слишком щедро с вашей стороны, лорд Бейкфилд, двадцати дней будет достаточно. Двадцать дней — это все, что нужно, чтобы я смог проявить себя равным Вильгельму Завоевателю и посоперничать с Дон Кихотом! От всего сердца благодарю вас, и до скорой встречи, лорд Бейкфилд.

Посчитав, что беседа со старым джентльменом прошла вполне успешно и они обо всем договорились, Симон развернулся и направился к клубному павильону. Имя Изабель так ни разу и не прозвучало за время разговора.

— Ну что, — поинтересовался Эдвард Ролстон, — вы попросили руки Изабель?

— Почти.

— И какой же результат?

— Превосходный, Эдвард, превосходный. Нет ничего невозможного в том, чтобы достопочтенный лорд, который в данный момент вон там отправляет маленький мячик в маленькую лунку, стал тестем Симона Дюбоска. Для этого всего-то и нужно… ну… какое-то невероятное, грандиозное событие, которое перевернет мир.

— Но, Симон, подобные события крайне редки.

— Тогда, мой добрый Ролстон, пусть оно свершится по нашей с мисс Бейкфилд воле.

— Что вы имеете в виду?

Симон не ответил. Он заметил выходящую из павильона Изабель.

Увидев его, девушка остановилась. Она стояла шагах в двадцати от него и улыбалась. Они смотрели друг на друга, и в их взглядах было все, что два любящих существа на заре совместной жизни могут пообещать друг другу: счастье, нежность, верность и преданность.