В лице Уилфреда Ролстона, прохвоста и пьяницы, узнавались благородные черты его кузена Эдварда, но на нем оставили отпечаток пагубные пристрастия. Маленькие, глубоко посаженные глазки неестественно блестели. Он все время скалился, выпятив челюсть, отчего походил на гориллу. При виде Симона он залился смехом:

— Месье Дюбоск? Пусть месье Дюбоск меня простит. До него я должен отправить в лучший мир еще несколько парнишек. Три минуты, а там и ваш черед, месье Симон Дюбоск.

Он повернулся к своим приспешникам:

— Давайте первого!

Вперед вытолкнули какого-то бедолагу, он дрожал, как осиновый лист.

— Сколько золота он украл? — спросил Ролстон.

— Два соверена, милорд, которые упали по ту сторону баррикады.

— Убей его.

Раздался выстрел. Приговоренный упал мертвым.

Затем последовали еще три столь же скорых расправы, и каждый раз все, от палачей до зевак, хохотали, кричали «Гип-гип-ура!» и прыгали от радости.

Но на четвертом приговоренном — этот ничего не украл, его лишь подозревали в краже — револьвер палача не сработал. Ролстон вскочил на ноги, кинулся к несчастному, который был на голову ниже его, и, изогнувшись, вонзил нож ему в спину. Это вызвало исступленный восторг. Почетный караул с радостными воплями отплясывал на помосте джигу. Ролстон вернулся на трон.

После этого в ход пошел топор — два взмаха, две скатившиеся головы.

Это сборище походило на дикарей из какого-нибудь африканского племени. Все эти негодяи были здесь предоставлены сами себе — ни одного жандарма поблизости, делай что хочешь, — отчего утрачивали человеческий облик. Всем заправляли проснувшиеся в них животные инстинкты, дикие и кровожадные. Пьяница Ролстон, вождь дикарей, убивал, чтобы убивать, такого удовольствия он не мог себе позволить в повседневной жизни, а вид крови пьянил его больше, чем шампанское.

— Теперь очередь француза! — воскликнул он и расхохотался. — Очередь месье Дюбоска. А займусь им я сам!

Он слез с трона и встал перед Симоном, держа в руке окровавленный нож.

— Что же, месье Дюбоск, — глухо проговорил он, — в прошлый раз, в отеле «Гастингс», вы от меня ускользнули, и мой удар принял на себя кто-то другой. Вам повезло. Но я не пойму, почему вы никак не успокоитесь и преследуете меня и мисс Бейкфилд?

Произнеся это имя, он вдруг расхохотался:

— Мисс Бэйкфилд! Моя невеста! Вы, стало быть, не знаете, что я ее люблю? Мисс Бэйкфилд! Но я поклялся преисподней, ежели у меня появится соперник, вонзить ему нож в спину. Так значит, это вы, месье Дюбоск? Надо было вести себя умнее, чтобы вас не сцапали.

В его взгляде читались торжество и ненависть. Он медленно занес руку, ища в глазах Симона страх смерти. Но вдруг передумал, опустил руку и пробормотал:

— У меня идея… недурная, да-да, отличная идея! Пригласим-ка месье Дюбоска на скромную церемонию. Пускай порадуется, что судьба его дорогой Изабель в надежных руках. Потерпите немного, месье Дюбоск!

Он сказал своим охранникам что-то, что привело их в буйный восторг, они даже откупорили шампанское по этому поводу. Потом начались приготовления. Трое охранников отошли в носовую часть судна, в то время как другие прислужники рассаживали трупы, словно зрителей, вокруг небольшого стола на помосте.

Симон тоже попал в число этих зрителей. В рот ему снова вставили кляп.

Происходящее походило на сцену из абсурдного спектакля, который поставили и играют сумасшедшие. Смысла в нем было не больше, чем в фантасмагорическом ночном кошмаре, и Симон не испытывал ни особого страха, ни радости от того, что исполнение приговора отсрочено. Все это напоминало наваждение, плод больного воображения.

Почетный караул выстроился в шеренгу с ружьями наизготовку. Ролстон снял свою диадему, как снимают шляпу в знак приветствия, и бросил на палубу усыпанный бриллиантами мундир, как бросают цветы к ногам королевы. Трое подручных вернулись, по-видимому, выполнив данное им поручение. Вслед за ними шла женщина под конвоем двух громил с красными физиономиями.

Симон содрогнулся — он узнал Изабель, но как же она изменилась, какая она бледная! Она шла, пошатываясь, как будто ноги ее не слушались, а полные скорби глаза смотрели куда-то в пустоту. Но от помощи конвоиров она отказывалась. Вслед за ней шел седовласый пастор, которого, как и остальных пленников, держали на веревке.

Ролстон бросился навстречу той, которую назвал своей невестой, подал ей руку и проводил к креслу, а сам уселся рядом. Один из головорезов, грозя пастору револьвером, велел ему встать рядом со столом.

Церемония, детали которой, видимо, были согласованы заранее, оказалась краткой. Пастор пробормотал приличествующие случаю слова. Ролстон объявил, что берет Изабель Бэйкфилд в жены. Изабель в ответ на вопрос пастора обреченно кивнула. Ролстон надел ей на палец обручальное кольцо, потом отцепил от своего мундира украшенную жемчугом миниатюру и приколол ее к корсажу новобрачной.

— Мой свадебный подарок, — с издевкой проговорил он и поцеловал Изабель руку.

Она покачнулась — видимо, ей стало дурно, — но удержалась на ногах.

— До вечера, дорогая, — сказал Ролстон. — Ваш любящий супруг нанесет вам визит и предъявит свои права. До вечера!

Он подал знак двум громилам увести пленницу.

В честь торжества откупорили несколько бутылок шампанского, пастора отблагодарили ударом кинжала, а Ролстон поднял бокал и заплетающимся языком произнес:

— За здоровье моей жены! Ну, что скажете, месье Дюбоск? Малышка будет счастлива, а? Сегодня вечером она станет супругой короля Ролстона! Теперь вы можете умереть спокойно.

Ролстон двинулся было к Симону с ножом в руке, но вдруг совсем рядом послышался какой-то грохот. Опять, как и накануне, начался фейерверк. Все резко изменилось, словно на сцене начала разыгрываться другая пьеса. Ролстон, разом протрезвев, перегнулся через борт и стал выкрикивать команды:

— На баррикады! Все по местам! Стрелять на поражение! Никого не щадить!

Приспешники Ролстона, все, кроме нескольких охранников, рванули к лестницам, громко топая. Оставшиеся пленники были связаны друг с другом, а Симона крепко-накрепко привязали к подножию мачты. Но ничто не мешало ему крутить головой, и он смог как следует рассмотреть безлюдную песчаную площадку рядом с кораблем. Из одного кратера в центре (всего их было четыре) вырывался огромный столб воды, пара, песка, серно-желтых камней, и все это рассыпалось по земле. Вместе с камнями из кратера вылетали золотые монеты.

Невероятное зрелище напомнило Симону исландские гейзеры. Это явление наверняка тоже можно было объяснить естественными причинами, поразительно лишь то, что по стечению обстоятельств сокровища с нескольких затонувших галеонов оказались именно там, где случилось вулканическое извержение. Они собрались на дне, как дождевые капли, и вскоре стекли на дно глубокой воронки, где теперь бурлили силы, разбуженные грандиозным катаклизмом.

Симону показалось, что вокруг него нагрелся воздух. Вероятно, от водяного столба исходил жар, кроме того, из него во все стороны разлетались камни, поэтому никто не осмеливался к нему приблизиться.

Между тем люди Ролстона, занявшие позиции по всей линии баррикад, вели беспощадную стрельбу. Как только началось извержение, бродяги, столпившиеся в сотне метров от этой линии, пришли в смятение, а самые отчаянные бросились на приступ. Все они были мгновенно застрелены, но на смену убитым с дикими воплями бежали другие, обезумевшие от вида чудесного золотого дождя. Отдельные монеты перелетали через заграждение и падали у их ног.

Почти все эти смельчаки тоже распростились с жизнью, а те, в кого не угодили пули, очень скоро стали пленниками, их связали и оставили дожидаться казни.

И вдруг все прекратилось. Золотоносный фонтан стал быстро ослабевать и совсем иссяк, как струя воды из шланга. Защитники баррикад усилили огонь, отгоняя осаждающих, а охранники принялись собирать золото в плетеные корзины, сложенные у корпуса судна. Ролстон метался и отдавал команды. Урожай был собран за несколько минут, и началась дележка, отвратительная и смехотворная. Глаза бандитов алчно блестели. Руки тряслись. Вид золота, блеск и звон монет, прикосновение к ним — все это сводило всю ораву с ума. Голодные хищники, оспаривающие друг у друга кровавую добычу, и те не доходили до такого злобного ожесточения. Каждый совал монеты себе в карманы или в узелок из носового платка. Ролстон упихивал золото в холщовый мешок, который прижимал к себе обеими руками. Казалось, он снова захмелел и выкрикивал в угаре:

— Прикончить всех пленных — и старых, и новых! Казним их, а трупы повесим на всеобщее обозрение, чтоб никто больше не смел к нам соваться! Убивайте их, братцы! И первым — месье Дюбоска! Ну? Кто займется Дюбоском? У меня уже нет сил.

Желающих нашлось много. Самый проворный схватил Симона за горло, прижал его голову к мачте, приставил к виску револьвер и выстрелил четыре раза.

— Браво! Браво! — завопил Ролстон.

— Браво! — в раже подхватили бандиты, окружавшие палача.

А тот накинул на лицо Симона какую-то тряпку, уже выпачканную кровью, обмотал ее вокруг мачты и завязал концы над головой, так что они торчали наподобие ослиных ушей. Толпа покатилась со смеху.

Симон ничуть не удивился тому, что остался в живых после четырех выстрелов в упор, сочтя это продолжением кошмарного сна, в котором беспорядочно громоздились непостижимые, лишенные всякой логики и смысла эпизоды. Вместо того чтобы умереть, он спасся в силу столь же абсурдного стечения обстоятельств, как и то, что привело его на грань смерти. Что это было: незаряженное оружие или приступ жалости у палача? Никакого внятного объяснения.

Как бы то ни было, он стоял, не шевелясь, чтобы никто не заподозрил, что это живой, целехонький человек, а не привязанный к мачте труп с размозженным, прикрытым тряпкой лицом.

Адский трибунал выносил и тут же приводил в исполнение один приговор за другим, сопровождая каждое убийство обильными возлияниями. Агония за агонией, стакан за стаканом. Мерзкие шуточки, богохульства, пение, гогот, и все это перекрывал визгливый голос Ролстона:

— А теперь всех повесить! Живее, братцы! Я хочу увидеть, как трупы болтаются на веревках, когда встану с брачного ложа! Меня ждет королева. Выпьем же за ее здоровье!

Бандиты опрокинули еще по стакану, громкими песнями проводили Ролстона до самой каюты, потом вернулись на палубу и споро взялись за дело, которое он им поручил, — жуткое зрелище должно было издали отпугивать охотников до наживы. Симон следил за этой адской работой по доносившимся до него репликам и взрывам хохота. Трупы вешали то за голову, то за ноги на чем попало, лишь бы повыше, и засовывали им в руки древки с окровавленными лоскутами, которые трепал ветер.

Приближался черед Симона. Еще несколько трупов, и палачи примутся за него. На этот раз ничто его не спасет. Заколют ли его кинжалом, обнаружив, что он жив, или повесят — так или иначе его ждет конец.

Он и не попытался бы отвратить неизбежное, если бы не бесился при мысли об Изабель и об угрозах Ролстона. Подумать только, прямо сейчас это пьяное чудовище, этот одержимый давней похотью Ролстон наедине с несчастной обреченной девушкой! Запертая, связанная, она в его полной власти.

Симон взвыл от ярости и судорожно напрягся в тщетной надежде разорвать узы. Он больше не мог беспомощно ждать. Лучше уж разозлить эту свору зверей и даже схватиться с ними — по крайней мере, у него будет хоть какой-то шанс спастись. А спастись самому значило освободить Изабель!

Вдруг он почувствовал прикосновение, причем не грубое, а, напротив, легкое и осторожное, и затих. Кто-то распутывал руки у него за спиной и сбрасывал веревки, которыми он был привязан к мачте, и еле слышный голос шепнул:

— Спокойно! Ни звука!

Тряпку медленно стянули с его лица, и тот же голос приказал:

— Притворитесь, что вы тут свой. Никому нет до вас дела. Делайте то же, что все. И главное, без колебаний!

Симон, так и не обернувшись, повиновался. Рядом с ним двое головорезов поднимали труп. Если он хочет освободить Изабель, то не должен брезговать ничем, — внушая себе эту мысль, он присоединился к ним, помог им перетащить труп и подвесить к одной из железных штанг, на которых раньше закреплялись спасательные шлюпки.

Однако он быстро выдохся. Голод и жажда изнурили его. У него закружилась голова. Он стал искать, на что бы опереться, и тут кто-то подставил ему плечо и бережно отвел к помосту.

То был босоногий матрос в синих фланелевых штанах и робе, за спиной у него висел карабин, лицо наполовину закрыто повязкой.

— Антонио! — прошептал Симон.

— Пейте, — сказал индеец и протянул ему бутылку с шампанским. — И вот возьмите, коробка сухарей. Вам надо подкрепиться.

За последние полтора дня Симон пережил столько страшного и невероятного, что почти утратил способность удивляться. В конце концов, то, что Антонио удалось затесаться к дикарям, укладывалось в логику событий, ведь его целью было отомстить Ролстону.

— Так это вы стреляли в меня холостыми и спасли меня?

— Да, — ответил индеец. — Я прибыл вчера, когда Ролстон уже начал разгонять тысячи три или четыре молодчиков, сгрудившихся вокруг кратеров. Всех, у кого было огнестрельное оружие, он заманивал к себе, поэтому я здесь. И с тех пор шныряю всюду, осматриваю выкопанные траншеи, изучаю все уголки на судне. Когда Ролстону принесли бумаги, найденные у летчика, я как раз был рядом с ним и узнал в летчике вас. Ролстон тоже. Тогда я подгадал момент и вызвался прикончить вас. Но не рискнул предупредить вас у него на глазах.

— Он сейчас с мисс Бейкфилд? — тревожно спросил Симон.

— Да.

— Вам удалось поговорить с ней?

— Нет, но я знаю, где она.

— Идемте же скорее туда! — воскликнул Симон.

Антонио удержал его:

— Еще одно слово! Что сталось с Долорес?

Он смотрел прямо в глаза Симону.

— Долорес покинула меня, — ответил тот.

— Почему? — резко спросил Антонио. — Почему же? Женщина, совсем одна, в этих гиблых местах, — это же верная смерть. И вы ее отпустили?

Симон, не отводя глаз, возразил:

— Я сделал для Долорес все, что велел мне долг… и даже сверх того. Она ушла сама.

— Вот как. Понятно, — помолчав, сказал индеец.

Не замеченные никем из своры бандитов, они улизнули.

Судно — а это был, судя по выцветшим буквам на борту, пароход «Виль-де-Дюнкерк», тот самый, что затонул в начале катаклизма, — не очень сильно пострадало и стояло, накренившись на правый борт. На корме, за трубами никого не было. Симон и Антонио подошли к ведущей вниз лестнице.

— Логово Ролстона там, — сказал индеец.

— Тогда идем вниз! — Симон дрожал от нетерпения.

— Пока рано, — остановил его Антонио. — Там полдюжины охранников в коридоре и еще две женщины караулят лорда Бейкфилда и его дочь. Идем дальше.

Через несколько шагов он остановился перед еще не просохшим брезентовым чехлом, прикрывавшим металлические полки, на которые обычно ставят чемоданы и саквояжи пассажиров, приподнял брезент, влез под него и поманил Симона.

— Смотрите!

Полки стояли на застекленном переплете из толстых прутьев, сквозь стекло был виден внизу широкий коридор, проходивший под палубой, перед каютами. В коридоре сидел какой-то человек, рядом с ним — две женщины. Поначалу трудно было что-нибудь хорошо разглядеть, но, когда глаза Симона привыкли к полумраку, он узнал в сидящем человеке лорда Бейкфилда. Старый джентльмен был привязан к стулу, охраняли его две здоровенные бабы, им же Ролстон поручил поручил надзирать за Изабель. Одна из них держала в своей ручище концы затянутой на горле лорда веревки. Было ясно, что ей достаточно было дернуть веревку, чтобы задушить его в один миг.