За два часа пути они заметили вдалеке еще три трупа. Время от времени откуда-то доносились звуки выстрелов. Одинокие путники теперь встречались все реже; люди, кто бы и откуда они ни были, предпочитали сбиваться в группы — так проще защищаться. Но, как только возникала хоть малейшая возможность чем-нибудь поживиться, даже внутри этих групп сразу же возникали потасовки. А власть здесь признавали только одну — власть силы.

Когда какая-нибудь шайка подходила слишком близко, Симон сразу же вскидывал ружье, делая вид, что вот-вот выстрелит. Говорить с ними он предпочитал на расстоянии, принимая самый что ни на есть суровый и угрожающий вид.

Долорес с беспокойством наблюдала за Симоном, но не говорила ни слова. Только один раз указала, что он идет не в ту сторону, и принялась объяснять почему. Однако эти доводы лишь рассердили Симона, и он раздраженно прервал ее:

— Ну и что? Какая разница, куда мы пойдем, направо или налево? Нам ничего не известно. Мы даже не знаем, взял ли Ролстон с собой мисс Бейкфилд в поход за золотом. Может быть, он оставил ее где-то под охраной, чтобы после за ней вернуться, так что, гоняясь за ним, я лишь удаляюсь от нее.

Однако же, хотя он прекрасно осознавал, что главная цель — найти мисс Бейкфилд, жажда действий неудержимо гнала его вперед. И он не мог противиться этому порыву, даже для того, чтобы остановиться и поразмыслить.

Долорес шла вперед без устали, не отставала от него ни на шаг, а временами даже обгоняла. Тогда он наблюдал, как ее босые ноги оставляют чуть заметные следы на песке — она уже давно скинула чулки и обувь и теперь шла энергичной и свободной походкой молодой американки. Сколько было в ее походке силы, гибкости, грации!

Ни на что не отвлекаясь, она пристально вглядывалась в даль. И вдруг вскрикнула, указывая на что-то рукой:

— Смотрите, там аэроплан!

Перед ними лежала обширная равнина, плавно поднимавшаяся к линии горизонта, — там, в туманной пелене, они различили очертания аэроплана. Он висел между небом и землей, словно корабль в открытом море. Парил ли он в белой вышине или катился по суше? Постепенно картина начала проясняться: аэроплан был неподвижен и лежал на земле.

— Судя по всему, это тот самый, который пролетал над рекой, — заключил Симон. — Хоть Маццани и подбил его, но он смог долететь сюда и как-то приземлиться.

Вскоре они уже различили в кабине сгорбленный силуэт — это пилот неподвижно сидел, уронив голову. Одно колесо аэроплана было сильно повреждено, но сам корпус остался цел. Так почему же пилот сидит, не шевелясь?

Симон и Долорес окликнули сидящего в кабине. Тот ничего не ответил и даже не повернулся в их сторону, а когда они подошли ближе, то увидели, что он лежит грудью на штурвале, свесив руки. Капли крови стекали под сиденье.

Симон забрался внутрь и сразу все понял:

— Он мертв. Пуля Маццани прошла по касательной и лишь чуть задела затылок. Рана неглубокая, он мог заметить ее не сразу, а только когда потерял много крови. Ему удалось посадить самолет, а потом… наверное, усилилось кровотечение или образовался тромб.

Долорес влезла в кабину вслед за Симоном. Вдвоем они посадили летчика ровно. Мародеры здесь еще не побывали: документы, часы и бумажник были при нем.

В документах не нашлось ничего интересного, но на штурвале была закреплена карта бывшего пролива Ла-Манш и побережья, а на ней красным карандашом отмечена точка с надписью «Золотой дождь».

— Он тоже туда летел. Во Франции уже знают. А вот и точное место… сорок километров отсюда, между Булонью и Гастингсом, рядом с банкой Бассюрель.

— Если я смогу поднять в воздух этот аэроплан, то через полчаса уже буду на месте и освобожу Изабель, — с надеждой в голосе добавил он.

Со свойственной ему энергией Симон сразу же принялся за дело. Повреждения у аэроплана были незначительные: погнутое колесо, сломанный руль да порванная топливная трубка. Беда в том, что на борту не оказалось запасных частей, а тех инструментов, что удалось найти, было явно недостаточно. Однако Симона это совершенно не смутило: кое-как подправил, кое-что подвязал, не особо заботясь о надежности — лишь бы самолет смог дотянуть до цели.

— Судя по всему, нам нужно пролететь минут сорок, не больше, — объяснял он Долорес, которая изо всех сил ему помогала. — Я уверен, что дотянем, если мне, конечно, удастся взлететь… А ну-ка, я еще и не такое делал!

Радость переполняла его, он разговорился и принялся тихонько напевать, смеяться, шутить над Ролстоном — представил себе, какое будет лицо у этого бандита при виде него, неумолимым архангелом спускающегося с небес. Хоть работа и спорилась, но к шести часам вечера Симон все же понял, что до ночи не управится и полет лучше отложить до утра. Он закончил последние приготовления и еще раз тщательно осмотрел аэроплан, а Долорес тем временем занялась обустройством места для ночлега. К наступлению темноты все было готово. Довольный, с улыбкой на лице, он вылез из кабины и пошел к Долорес.

Аэроплан возвышался на гребне холма с пологим склоном. Симон спустился между двух дюн в круглую, как блюдце, низину, в центре которой сформировался водоем с такой прозрачной водой, что хорошо просматривалось черное каменистое дно.

Впервые за время путешествия он увидел такой приятный человеческому глазу, изумительной красоты пейзаж. На краю озера, там, где еще совсем недавно плескались морские воды, его взору открылся удивительный грот, будто созданный руками человека. Грот этот подпирали колонны, украшенные изящной резьбой.

Из-за колонн показалась Долорес: высокая и стройная, она неспешно зашла в озеро, обходя лежащие на дне валуны, набрала в стакан воды и принялась пить маленькими глотками. Она уже успела разжечь спиртовку и в котелке вскипятить воду — вверх поднимались струйки пара.

Заметив Симона, она улыбнулась и сказала:

— Все готово. Сегодня у нас к чаю белый хлеб с маслом.

— Откуда это? — рассмеялся он. — Неужели на дне морском кто-то жил и выращивал пшеницу?

— Конечно нет. Но в сумке убитого пилота нашлись кое-какие запасы.

— Хорошо, а это что за конструкция? Что за первобытный дворец?

Дворец был довольно грубой работы: на стенах, сложенных из огромных толстых глыб, подпирающих одна другую, сверху лежала тяжелая плита, похожая на те, что встречаются на древних дольменах. Все это выглядело грубым и бесформенным, а резьба при ближайшем рассмотрении оказалась тысячами маленьких отверстий — подводными обиталищами моллюсков.

— Моллюски-литофаги, как сказал бы старик Мезозой. Ах, как бы он обрадовался, увидев остатки этого дворца, что простоял здесь сотни тысяч лет! А рядом под слоем песка, возможно, погребена целая деревня. Не это ли свидетельство того, что, прежде чем эти земли оказались под водой, здесь жили люди? Это перевернет все существующие теории и, возможно, докажет, что первобытный человек появился гораздо раньше, чем мы когда-либо предполагали. Что вы скажете на это, Мезозой?

Антропологические гипотезы сейчас мало занимали Симона. Ему было не до научных объяснений, но он осознавал уникальность этой находки и был тронут до глубины души! Они с Долорес будто оказались в далекой эпохе, увидели ее своими глазами, да и жизнь их теперь вполне походила на ту, что вели их древние предки. Вокруг них была та же пустыня, то же варварство, те же опасности и ловушки. Но и те же радости: если встать у входа в грот, то взору открывался пейзаж, преисполненный спокойствия — песок под ногами, вода и висящий над ней туман. Только тихое журчание речушки, питающей озеро, нарушало эту бесконечную тишину.

Симон взглянул на свою спутницу. Вряд ли кто-то, кроме нее, смог бы так гармонично вписаться в окружающий ландшафт. Она обладала почти первозданной красотой, немного грубой и диковатой, но такой поэтичной и загадочной.

Ночь опустилась темным покрывалом на озеро и его берега.

— Зайдем внутрь, — предложила Долорес, когда они закончили трапезу.

Симон согласился.

Она пошла впереди, потом, обернувшись, подала ему руку и увлекла под каменную крышу.

Внутри, на выступе стены, уже висел фонарь Симона. Под ногами был мягкий ковер из песка, на нем лежали две попоны.

Симон остановился в нерешительности, но Долорес еще сильнее сжала его руку, и он невольно поддался натиску. Она тут же погасила свет, и его окутала плотная тишина — мир вокруг него исчез, лишь с озера доносился легкий плеск волн, ласкающих прибрежные камни.

Только тогда он осознал, в какую ловушку его завели события последних трех дней, так сблизившие его с Долорес. Красота молодой женщины никак не влияла на его решения и не прибавляла ему храбрости. Он все равно защищал бы ее, как сделал бы любой мужчина на его месте. Будь она старухой или дурнушкой, она точно так же могла рассчитывать на его защиту.

Но теперь он вдруг понял, что воспринимает Долорес не как боевую подругу и напарницу, а видит в ней самое прекрасное и соблазнительное создание. Он думал, что и ей сейчас не по себе, она тоже не может уснуть и ищет его глазами, вглядываясь в непроницаемый мрак. Она лежала неподвижно, а тонкий аромат духов от ее волос распространялся вокруг с теплыми потоками воздуха.

— Симон… Симон, — прошептала она.

Сердце его сжалось, но он не ответил. Она еще несколько раз позвала его и, видимо, решив, что он спит, встала, бесшумно прошла по песку и вышла наружу.

Что она задумала? Прошла минута. Послышался шорох ткани, затем шаги по каменистому берегу и плеск потревоженной воды. Долорес купалась в ночи.

Вскоре наступила полная тишина — так лебедь бесшумно скользит по водной глади озера, ни единым звуком не нарушая окружающего покоя и безмолвия. Долорес, должно быть, уже уплыла далеко на середину озера, а чуть позже Симон снова услышал, как шуршит ткань, — похоже, девушка вышла на берег.

Он быстро встал, рассчитывая уйти, пока она не вернулась. Но Долорес оказалась проворней, и они столкнулись на выходе из грота. Это было так неожиданно, что Симон отпрянул.

— Вы уходите?

— Да, — судорожно ища предлог, ответил он, — хотел проверить аэроплан. Вдруг какие-нибудь мародеры…

— Ну да… конечно, — неуверенно произнесла она. — Но прежде чем вы уйдете, я хотела бы… вас поблагодарить.

Их голоса выдавали смущение и глубокое замешательство. До этого они едва различали друг друга в темноте, но теперь она стояла прямо перед ним, и он видел ее отчетливо.

— Я вел себя по отношению к вам так, как велел мне долг.

— И этим вы отличаетесь от других мужчин. Именно это и покорило меня… с самого начала.

Возможно, интуиция подсказала ей, что нежные признания лишь ранят его, и не стала продолжать в том же духе. И все же через мгновение прошептала:

— Сегодня последняя ночь, когда мы вдвоем. Вскоре жизнь и обстоятельства разлучат нас. Ведь у нас так мало общего. Обнимите меня хоть ненадолго, пока мы вместе…

Симон не двинулся с места. Он не решался исполнить ее просьбу, боялся, что не устоит перед искушением, тем более что его распаляло желание и подталкивали предательские мысли. Зачем противиться? То, что в обычной жизни сочли бы грехом и изменой, не может считаться преступлением в период потрясений, когда силы природы и воля случая разрушают все привычные нормы и устои. Насладиться поцелуями Долорес в такое время было не большим злом, чем сорвать садовый цветок, специально для этого и выращенный.

Сумерки окутали их своим покрывалом. В этот миг они были одни в целом свете, оба такие молодые и свободные. Долорес отчаянно протянула к нему руки. Неужели он не ответит на ее чувства и не поддастся сладостному головокружительному порыву, который уже охватил его?

— Симон… — взмолилась она. — Симон, я не так много прошу! Не отказывайте мне. Разве вы можете отказать? Когда вы рисковали жизнью ради меня, в вас ведь проснулись чувства ко мне… ведь что-то же было. Я не могла ошибиться!

Симон молчал. Он не хотел упоминать Изабель, не хотел, чтобы ее имя звучало в этой своеобразной дуэли.

Долорес не отступала:

— Симон, кроме вас, я никогда никого не любила. А другие… Они не в счет. Один ваш взгляд изменил мою жизнь. Вы осветили ее солнечным светом. И я была бы безмерно счастлива… я бы хотела, чтобы осталось воспоминание. Вы, конечно, все забудете. Но это не важно. Зато моя жизнь изменится, преобразится, я сама стану другой. Прошу вас, дайте мне руку. Обнимите меня.

Симон стоял как вкопанный. Слово, данное Изабель, его любовь к ней оказались сильнее искушения, которому он чуть было не поддался. И хотя образы Долорес и Изабель уже почти смешались в его затуманенном сознании, он не сдавался.

Долорес ждала, опустившись на колени, что-то шептала на непонятном ему языке. Он чувствовал все ее отчаяние, слышал ее страстный призыв, она с мольбой взывала к нему. Наконец она с рыданиями кинулась к его ногам, но Симон, выйдя из оцепенения, ушел, не прикоснувшись к ней.

Прохладный ночной воздух обдувал его лицо. Быстрым шагом он удалялся от грота, повторяя имя Изабель со страстью верующего, что твердит слова молитвы. Он возвращался на плато, но, не дойдя до него, прилег на землю у подножия холма и, засыпая, еще долго думал о Долорес, но уже как о каком-то далеком воспоминании. Она постепенно отдалялась от него, и теперь он уже никогда не узнает, почему она так страстно, с первого взгляда его полюбила и почему в ее душе, где властвуют инстинкты, вдруг зародилось благородное чувство преданной, нежной и жертвенной любви.

На рассвете он еще раз проверил аэроплан, попытался его несколько раз завести и убедился, что мотор работает. Затем вернулся к гроту на озере, но Долорес там не было. Целый час он искал ее, звал, но все тщетно. Она исчезла, не оставив даже следов на песке.

Аэроплан поднялся над облаками, и Симон очутился в бескрайних просторах голубого неба, залитого ярким солнечным светом. Крик радости вырвался из его груди! Загадочная Долорес больше не значила ничего, забылись трудности и опасности, которые они преодолевали вместе, да и те, что ждут впереди, отошли на второй план. Он победил во всем, и, пожалуй, самой славной победой была победа над чарами Долорес.

Все позади. Изабель одержала верх, и теперь их с Симоном больше ничто не разделяло. Он крепко держался за штурвал. Мотор исправно гудел. Перед глазами у него были карта и компас. Он должен был приземлиться ровно в то место, которое отмечено на карте — в круг радиусом сто метров, не отклонившись ни вправо, ни влево, ни вперед, ни назад.

Полет не продлился и тех сорока минут, на которые он рассчитывал. Ему удалось добраться всего за полчаса. Внизу не было видно ничего, кроме бескрайнего моря белоснежных облаков, набегающих друг на друга, словно волны. И в эти волны ему предстояло нырнуть. Он выключил мотор и принялся планировать широкими кругами, все ближе и ближе спускаясь к облакам. С земли доносились крики и вой, как будто там, внизу, собралось множество людей. Погрузившись в туманную зыбь, он продолжил кружить, словно орел, высматривающий добычу.

Симон ни секунды не сомневался, что встретит Ролстона и даст ему бой, из которого выйдет победителем и освободит Изабель. Единственное, в чем он не был уверен, так это в своих способностях удачно посадить самолет.

Когда туман рассеялся и показалась земля, Симон немного успокоился. Внизу простиралась обширная равнина — почти плоская, похожая на цирковую арену. На ней отчетливо выделялись четыре песчаные площадки, на которых возвышались холмики, которые, впрочем, было несложно обогнуть. Вокруг этой арены сгрудилось много народу, а внутри суетились лишь несколько человек, они активно размахивали руками.

Спустившись ниже, он разглядел, что поверхность не такая уж ровная, но покрыта множеством мелких камней песочного цвета, которые местами образуют небольшие бугры. Но Симон, сосредоточившись, обошел все препятствия и спокойно вырулил до полной остановки.

Люди подбежали и окружили аэроплан со всех сторон. Симон подумал было, что они хотят помочь ему выйти из кабины, но тут же понял, что ошибся. Через несколько секунд аэроплан уже брали штурмом два десятка человек, наставив на него пистолеты, и не успел он даже начать сопротивление, как его связали по рукам и ногам, в рот затолкали кляп, а для пущей верности с головой замотали в какое-то покрывало.

— В трюм его, ко всем прочим, — приказал хриплый голос. — А будет рыпаться, пристрелите!

Но стрелять бы и не пришлось: Симона связали так крепко, что он и пальцем не мог пошевельнуть, с этим пришлось смириться. Он прикинул, что его пронесли примерно шагов на сто, в ту сторону, где стояла гомонящая толпа.

— Что разорались? — рявкнул один из тех, кто его нес. — А ну, посторонись! Или разогнать вас пулеметом…

Бандиты вскарабкались вверх по лестнице, а Симона подтянули за веревки. Чьи-то руки грубо обыскали его карманы, вытащили оружие и документы. Затем он почувствовал, что его снова тащат наверх, а потом полетел в пустоту.

Падение было недолгим, он мягко приземлился на дно трюма, там вповалку лежали такие же узники, от удара они разразились проклятиями.

Извиваясь всем телом, Симон все же смог освободить себе местечко на полу. Оказавшись там около девяти часов утра, он вскоре совсем потерял счет времени, поскольку занимался исключительно охраной завоеванного пространства от тех, кто пытался потеснить его. Отбиваться приходилось как от старых обитателей трюма, так и от вновь прибывших. Злобное ворчание и стоны этих изможденных, задыхающихся людей не могли заглушить даже плотные кляпы. Это был сущий ад. Кругом кровь, липкие от грязи лохмотья, тошнотворный запах разлагающейся плоти, повсюду трупы и корчившиеся в агонии люди, что-то бормочущие по-английски или по-французски.

На исходе дня, а может, уже и вечером вдруг раздался оглушительный взрыв, похожий на залп мощного фейерверка, за которым послышался рев обезумевшей толпы. Вдруг откуда-то сверху, перекрывая эту какофонию, прозвучали властные окрики. На миг воцарилась мертвая тишина, а затем прозвучали отдельные короткие выстрелы, за которыми последовали пулеметные очереди.

Через пару минут толпа вновь заголосила, а потом все стихло — не было слышно ни треска пулеметных очередей, ни грохота взрывов. Но бойня, кажется, продолжалась: добивали раненых; их стоны и проклятья слышались отовсюду, а мертвых бросали в канаву. Дело близилось к рассвету. Это была мучительная ночь: целый день, с того самого ужина с Долорес на берегу озера, у него и крошки во рту не было; грудь сдавливала гора наваленных на него человеческих тел — раненых и мертвых; покрывало, в которое его завернули с головой, не давало дышать, а челюсть затекла от плотного кляпа. Неужели ему суждено умереть от голода и удушья, под грудой скользкой разлагающейся плоти, здесь, где стоит смертельный стон?!

Несмотря на завязанные глаза, он ощутил начало нового дня. Сонные соседи проснулись и закопошились, как черви в банке. А затем откуда-то сверху послышался недовольный голос:

— Да как же мы его тут найдем? Атаман просто издевается над нами! Хорошенькое дело! Это все равно что опарыша в навозе искать.

— Держи багор, — произнес другой голос, — будешь им трупы переворачивать — как старьевщик, в тряпье копаться. И ты вот что, копай глубже! Со вчерашнего утра на него, наверное, кучу тел навалили.

— Да вот же он! — вскричал первый. — Взгляни-ка, вон там, левее! Это точно он, гляди, моей веревкой обвязан. Погоди-ка, сейчас подцеплю…

Симон почувствовал, что в него тычут какой-то палкой, наверное тем самым багром. Потом его подцепили за веревки и, перекатывая по трупам, вытянули наверх. Кто-то развязал ему ноги и прикрикнул:

— Давай, вставай, артист!

Его, с завязанными глазами, взяли под руки и спустили с корабля. Почувствовав каменистый грунт под ногами, он понял, что пересекает ту самую площадку, на которую посадил аэроплан. Затем его подняли по какой-то лестнице на палубу другого судна и оставили там.

Когда Симону развязали глаза и вытащили кляп, он успел разглядеть, что вокруг площадки сооружены баррикады из всего, что попалось бандитам под руку: в ход пошли шлюпки, ящики, тюки, груды камней и кучи песка. Остатки миноносца переходили в нагромождение чугунных труб, дальше торчал корпус подводной лодки, за ней виднелся ряд окопов. Вдоль всего периметра баррикад стояли вооруженные часовые, а чуть поодаль, метрах в ста от них, под прицелом винтовок и пулемета суетилась и шумела оттесненная толпа бродяг. Земля вокруг была сплошь усеяна камнями красновато-желтого цвета — цвета серы, точь-в-точь как те, что лежали в кошелке у безумной старухи. Неужели в этих камнях были вкрапления золотых монет, а вооруженные, на все готовые бандиты оказались здесь, чтобы разрабатывать это месторождение? Кое-где на поверхности виднелись конусообразные холмики, напоминающие маленькие потухшие вулканы.

Чтобы привязать Симона к основанию сломанной мачты, стражники развернули его на сто восемьдесят градусов, и прямо перед собой он увидел других узников, которых, словно животных, держали на цепи или на привязи.

Поодаль располагался штаб бандитов, который сейчас выполнял функции трибунала.

В центре площадки был сооружен высокий помост. Вокруг него громоздились десяток убитых и недобитых пленников — некоторые корчились в страшных предсмертных судорогах. На помосте, в массивном кресле, больше похожем на трон, восседал человек. Он что-то пил прямо из бутылки. Рядом стоял табурет, сплошь заставленный бутылками из-под шампанского, подле них лежал нож с окровавленным лезвием. Вокруг кресла толпилась вооруженная охрана. Человек в кресле был одет во все черное и с ног до головы увешан бриллиантами и драгоценными камнями, на шее множество изумрудных ожерелий, а на лбу золотая диадема с рубинами и сапфирами.

Прикончив бутылку, атаман выпрямился. Симон вздрогнул. Лицо этого человека сильно напоминало его друга Эдварда. Перед ним был не кто иной, как Уилфред Ролстон. А среди колье и драгоценностей, которыми тот был обвешан, Симон сразу же заметил миниатюру в жемчужной оправе, ту самую, которая принадлежала мисс Бейкфилд.