Лошадь вконец выдохлась, толку от нее больше не было, и Симону с Долорес пришлось ее бросить. Они достали все из седельных тюков, сняли попону, которую девушка, свернув на манер солдатской скатки, перекинула через плечо, и отправились дальше.

Записка от Изабель успокоила Симона, и теперь он позволил Долорес пойти впереди, к тому же в ее прозорливости, здравомыслии и отменной интуиции он убеждался уже не раз.

Напряженность между ними начала спадать, Симон чувствовал, что его понимают, и разговорился, восторгаясь, как и накануне, этим чудом — новоявленной землей. Река нерешительно прокладывала себе путь между еще не оформившихся берегов, поток постоянно менял свой цвет, вода заполняла ложбины и обходила возвышения, линии рельефа были плавными, как черты детского личика, — всему этому Симон не переставал удивляться.

— Глядите, глядите! — восклицал он. — Земля будто не может поверить, что вышла на свет. Раньше она находилась под водой, в темноте, и под солнечными лучами ей словно делается не по себе. Теперь каждой части пейзажа нужно освоиться в новых условиях: отвоевать себе пространство, научиться жить по иным законам. Этой земле еще предстоит узнать ветер, дождь, холод, познакомиться с зимой и весной, с солнцем, великолепным и щедрым солнцем, которое сделает ее плодородной и придаст ей ярких красок. На наших глазах здесь рождается новый мир.

Долорес восхищенно слушала, радуясь, что Симон делится с ней своими мыслями. А он незаметно для самого себя становился более внимательным и любезным и теперь смотрел на случайную спутницу как на женщину. Иногда, вспоминая ее признание в любви, Симон задавался вопросом, не лукавит ли она. Не скрывает ли под маской преданности желание находиться рядом с ним, не хочет ли воспользоваться обстоятельствами, которые свели их вместе? Впрочем, он был настолько уверен в силе своей воли и любви к Изабель, что не особенно стремился постичь тайные помыслы чужой души.

Трижды у речной преграды Симону и Долорес встречались группки бродяг, трижды они видели, как завязывались смертельные схватки. Двое мужчин и женщина погибли на глазах Симона, а он даже не попытался их защитить или наказать виновных.

— Вот оно, право сильного. Здесь нет жандармов, судей, палачей! Нет гильотины! Так зачем церемониться? Все социальные и моральные устои, все завоевания цивилизации исчезли в одночасье. Остались лишь первобытные инстинкты: отбирать силой чужое, убивать в порыве гнева или ради наживы. Прочее неважно! Мы вернулись в каменный век, где каждый за себя!

Вдруг где-то впереди послышалось пение, над рекой звонким эхом разнеслись голоса. Симон и Долорес прислушались: это были протяжные французские напевы. Голоса приближались. Из завесы тумана выплыла большая лодка. Полная людей, нагруженная мебелью и домашним скарбом, она шла вперед благодаря мощным усилиям шести гребцов. Это покинувшие родные края моряки с семьями обследовали берега в поисках места для строительства своих новых домов.

— Вы из Франции? — крикнул им Симон, когда лодка проплывала мимо.

— Да, из Кайе-сюр-Мер, — ответил один из певцов.

— То есть эта река — Сомма?

— Точно, Сомма.

— Но течет она почему-то на север.

— В нескольких милях отсюда она делает крутой поворот.

— А не встречали вы случайно людей, которые везли на лошадях связанных старика и девушку?

— Нет, ничего такого не видели.

Парень вновь затянул песню, ее подхватили два женских голоса, и лодка уплыла.

— Наверное, Ролстон повернул в сторону Франции, — предположил Симон.

— Исключено, — возразила Долорес, — ведь ему рассказали о золотоносном источнике, и теперь он его ищет.

— Тогда куда они подевались?

Ответ на этот вопрос они получили спустя час изматывающего пути по земле, усеянной битыми ракушками — останками миллиардов моллюсков, которые веками формировали ландшафт морского дна. Ракушки хрустели под ногами, местами их было так много, что Симон и Долорес проваливались в них по щиколотку. Иногда на их пути оказывались обширные, простирающиеся на сотни метров участки, заваленные дохлой рыбой, источавшей невыносимую вонь. И тогда приходилось идти прямо по ней.

Наконец они ступили на твердую почву, и вскоре вышли на мыс, который заканчивался обрывом над рекой. Там они увидели дюжину грязных дикарей в лохмотьях, вероятно, мародеров, участников большого грабежа, которые осатанело отрывали куски мяса от лошадиной туши и жарили их на слабом костре из отсыревших досок. С ними была овчарка. Один из них рассказал, что видел, как утром какие-то вооруженные люди наспех соорудили шаткий скат к затонувшей посреди Соммы лодке и перебирались на другой берег.

— Это было там, на обрыве. Сначала с него спустили девушку, а следом связанного старика.

— А лошадей не переправляли на другой берег? — спросил Симон.

— Лошади были измученные — их бросили. Трех взяли мои товарищи и отправились на них во Францию — им сильно повезет, коли лошади сдюжат. А четвертая, так вот она, на вертеле, ее-то и жрем. Надо же чем-то брюхо набить.

— Ну а те люди с девушкой и стариком куда отправились?

— За золотом. Они говорили, есть какой-то источник, из которого сыплются монеты. Самые настоящие. Мы тоже туда идем. Вот только доброго оружия нам недостает.

Тут разбойники, не сговариваясь, поднялись, окружили Долорес и Симона, а тот, кто с ним разговаривал, положил руку на его ружье.

— Очень кстати! Хорошо иметь при себе такое оружие. На случай, если придется оборонять кошелек, небось, туго набитый. Но у нас с товарищами тоже кое-что есть, — добавил он устрашающим тоном, — палки да ножи.

— Пистолет надежнее, — сказал Симон, выхватив его из кармана.

Разбойники расступились.

— Ни с места! Вздумаете шевельнуться — пристрелю.

Симон попятился к обрыву, уводя с собой Долорес и продолжая держать на мушке мерзавцев. Те не двигались.

— Идем, — проговорил Симон, — нам их нечего бояться.

Полреки перегораживала лежащая кверху днищем массивная лодка, напоминавшая панцирь черепахи. После наводнения на берегу осталось много всяких балок и досок, уже полусгнивших, но еще достаточно крепких, чтобы люди Ролстона смогли соорудить из них мостки длиной метров двенадцать.

Долорес и Симон быстро их преодолели, без труда забрались на днище плоскодонки и, держась за якорную цепь, спустились на другой берег. Но только Долорес ступила на землю, как с противоположной стороны реки раздался выстрел, и цепь, которую она еще не отпустила, сотряслась от сильного удара.

— Ох и повезло же мне, — сказала Долорес. — Пуля попала в цепь.

Симон обернулся и увидел лишь разбойников, вереницей идущих к мосткам.

— У этих карабина нет. Кто же тогда стрелял? — недоумевал Симон.

Долорес резко оттолкнула его за лодку, чтобы уберечь от пуль.

— Кто стрелял, спрашиваете? Форсетта или Маццани.

— Вы их видели?

— Да, вдалеке на мысе. Как вы понимаете, им не пришлось долго уговаривать тех мародеров напасть на нас.

Симон и Долорес перебежали к другой стороне лодки, откуда была видна вся переправа, при этом сами они стали недосягаемы для пуль.

— Стреляйте же! — крикнула Долорес, увидев, что Симон колеблется.

Он выстрелил. Бандит, который шел первым, взвыв от боли, упал и схватился за ногу. Другие отступили и уволокли за собой раненого, так что на обрыве больше не осталось ни души. Но даже если разбойники не рискнут снова сунуться на переправу, Симону и Долорес рано было покидать свое укрытие. Стоит им только показаться — тут же попадут под пули Форсетты и Маццани.

— Дождемся ночи, — решила Долорес.

Долгие часы с ружьем наготове они наблюдали за обрывом, на котором время от времени кто-то появлялся, размахивал руками и вскидывал карабин, что заставляло Симона и Долорес снова прятаться. Следы показывали, что Ролстон двигался вверх по Сомме, и, когда достаточно стемнело, они вновь отправились в путь.

Симон и Долорес шли быстро, так как не сомневались, что индейцы с разбойниками пустятся за ними в погоню: над рекой слышались их голоса, и были видны какие-то отблески на противоположном берегу.

— Они прекрасно знают, — сказала Долорес, — что Ролстон направился в эту сторону и мы его ищем, а значит, пойдем по его следу.

Симон и Долорес продвигались ощупью, время от времени ориентируясь по слабому мерцанию реки, и через два часа пути наткнулись на какой-то завал. Симон осторожно посветил электрическим фонарем: это были, как им показалось, огромные тесаные мраморные глыбы с какой-то затонувшей баржи. С одной стороны их омывало водой.

— Думаю, мы можем остановиться здесь, хотя бы до рассвета, — сказал Симон.

— Хорошо, — откликнулась Долорес, — а на рассвете вы продолжите свой путь.

Ее ответ удивил Симона:

— Надеюсь, вы тоже, Долорес?

— Конечно, но не лучше ли нам разделиться? Скоро след Ролстона отклонится от реки, станет менее заметным, значит, вы будете медленнее продвигаться вперед, и, если я не направлю Форсетту ложным путем, он неминуемо настигнет вас.

Симон не до конца понимал, что задумала девушка:

— А как же вы, Долорес?

— Пойду в другую сторону, отвлеку их на себя, ведь они ищут именно меня.

— Но тогда вы окажетесь во власти Маццани, жаждущего отомстить за смерть своего брата, во власти Форсетты…

— Я отделаюсь от них.

— От всех бандитов, которыми наводнены эти места, вы тоже отделаетесь?

— Сейчас речь не обо мне, вы должны догнать Ролстона, я же буду для вас обузой. Разделимся.

Симон запротестовал:

— Ну уж нет, нам никак нельзя разделяться. Я вас не брошу, даже не думайте.

Предложение Долорес весьма удивило Симона. Что двигало девушкой? Почему она была готова пожертвовать собой ради него? В ночной тишине он долго думал о ней и их невероятном приключении. Он бросился на поиски своей возлюбленной, а обстоятельства его связали с другой женщиной, которую преследовали злодеи, и ее спасение тоже зависело от него. Теперь их судьбы тесно переплетены. Однажды Симон уже уберег Долорес от смерти, но что ему было известно об этой девушке? Он знал лишь имя и то, что она стройна и хороша собой. Душа Долорес оставалась для него загадкой.

— Вы отказались от моего предложения, чтобы не дать Форсетте схватить меня, правда? — робко спросила Долорес, подойдя ближе к нему в темноте.

— Конечно, ведь он для вас ужасно опасен.

— Это не должно менять ваших планов, — тихо продолжила она задушевным тоном. — Меня не пугает то, что может случиться. Вы же ничего не знаете о моей жизни. Маленькой девочкой я продавала сигареты на улицах Мехико, а потом, повзрослев, танцевала в барах Лос-Анджелеса.

Симон прервал Долорес, поднеся ладонь к ее губам:

— Не говорите ничего, не надо откровений.

Но она не унималась:

— И все же вы прекрасно понимаете, что мисс Бейкфилд подвергается не меньшей опасности, чем я. Оставаясь рядом со мной, вы приносите в жертву ее.

— Да замолчите же, — рассердился Симон. — Быть рядом с вами в этих обстоятельствах — мой долг. Покинь я вас, мисс Бейкфилд мне бы этого не простила.

Долорес, как он догадывался, воображала, будто превзошла Изабель, и, чтобы утвердить это превосходство, уговаривала его разделиться. Это раздражало Симона: «Нет, я остаюсь не из-за нее. Я обязан остаться. Не может же мужчина бросить женщину в подобной ситуации. Вот только способна ли Долорес понять это?»

Около полуночи место их ночлега начала затапливать разлившаяся река, и им пришлось переместиться выше.

Остаток ночи выдался спокойным, однако в утренних сумерках их разбудил глухой лай. Собака неслась на них с такой скоростью, что Симон еле успел выхватить пистолет.

— Не стреляйте, — крикнула Долорес, держа в руках нож.

Но было слишком поздно. Собака упала, забилась в судорогах и испустила дух. Долорес склонилась над ней:

— Это собака тех разбойников. Они шли по нашим следам, а она бежала впереди.

— Но как можно идти по нашим следам? Их же едва видно!

— У Форсетты и Маццани, как и у вас, есть фонари. А теперь мы еще выдали себя этим выстрелом.

— Тогда надо бежать. И как можно быстрее.

— Встречи с ними нам все равно не миновать, если только вы не откажетесь от идеи преследовать Ролстона.

Симон взял ружье.

— Верно. Тогда остается одно: ждать здесь и перестрелять их всех.

— Да, — ответила она. — Но…

— Что?

— А вы зарядили ружье после того, как стреляли вчера в бандитов?

— Нет, и мой патронташ остался на песке, там, где я спал.

— Мой тоже, теперь их залило водой. Значит, шесть патронов в браунинге — это все, что у нас есть.