Симон устроился на ночлег рядом с Долорес. Поначалу он долго не мог уснуть, но тихое размеренное дыхание девушки постепенно успокоило его, и он погрузился в сон.

Когда он проснулся, было уже позднее утро. Долорес склонилась к протекавшей у подножия холма речке и умывала свои прекрасные руки и лицо. Потом неспешно вытерла руки насухо, старательно пригладила волосы и грациозным жестом перекинула их через плечо.

Увидев, что Симон пробудился, она наполнила стакан водой и поднесла ему:

— Вот, выпейте. Вода здесь пресная, кто бы мог подумать! Ночью я слышала, как пили лошади.

— Это вполне объяснимо, — сказал Симон. — В первые дни катаклизма речные воды растекались по всей поверхности вновь образованной земли, а потом собрались в один большой поток, который проложил новое русло. Судя по направлению и силе течения, можно предположить, что это воды французской реки, скорее всего Соммы, которые теперь должны впадать в море где-то между Гавром и Саутгемптоном. Если не…

Он говорил без особой уверенности. Небо затянули плотные низкие облака, и, не имея компаса, который так некстати остался у Антонио, он никак не мог сориентироваться. Еще вчера, бросившись на поиски Изабель, он никак не мог понять, в каком направлении они едут, теперь же, когда след был утерян, он окончательно сбился с пути.

Но тут Долорес нашла нечто, положившее конец его сомнениям. Осматриваясь вокруг, она заметила, что русло реки пересекает кабель, который раньше пролегал по дну моря.

— Замечательно! — сказал Симон. — Этот кабель, несомненно, тянется из Англии. Значит, если мы пойдем вдоль него, то окажемся во Франции. Наши враги наверняка туда и держат путь. Он укажет нам верное направление, а раз так, то рано или поздно что-нибудь уточнится.

— Франция далеко, — заметила Долорес, — а лошади наши и полдня пути не выдержат.

— Ну и ладно! — воскликнул Симон. — Пешком дойдем. Главное, поскорее добраться до французских берегов. В путь!

Метров через двести трос показался над водой, он был хорошо заметен на песчаной отмели, потом скрывался из виду и снова появлялся на очередной мели, словно тропинка, которая вьется среди холмов и видится путнику разрезанной на отдельные фрагменты.

— Он приведет вас прямиком в Дьепп, — сказал встретившийся им встречный путник-француз, которого расспросил Симон. — Я только что оттуда. Просто следуйте вдоль него.

Так они и ехали, не произнося ни слова. Молчаливая Долорес если что-нибудь и говорила, то лишь по необходимости. Казалось, она полностью погрузилась в собственные мысли, и заботили ее только лошади да мелкие дорожные нужды. Симон же как будто не замечал ее присутствия. Удивительное дело, он ни на минуту не ощущал неловкости или беспокойства от того, что обстоятельства соединили их — его, молодого человека, и ее, прекрасную девушку. Она оставалась ему безразлична, и странное предостережение Антонио он успел позабыть. Конечно, он видел, что она ослепительно красива, временами с восхищением посматривал на нее и порой даже чувствовал на себе ее взгляд, но все это совершенно не занимало его мысли. Он думал только об Изабель и об опасностях, которым она подвергалась.

Теперь эти опасности уже не казались такими страшными. Поскольку план Ролстона состоял в том, чтобы отправить лорда Бейкфилда за деньгами в Парижский банк, можно было предположить, что Изабель станет заложницей и с ней будут хорошо обращаться, по крайней мере до тех пор, пока Ролстон, получив выкуп, не выдвинет новых требований. Но к тому времени Симон уже должен оказаться рядом.

Характер местности, по которой они ехали, переменился совершенно: ни ила, ни песка, под ногами серое плато из слоистого камня. О том, чтобы найти здесь какие-то следы, нечего было и думать, даже железные подковы лошадей не оставляли отметин. Узнать что-то можно было разве что у путников, которые встречались по дороге.

Впрочем, встречались они все чаще и чаще. Шел уже третий день с того момента, как образовалась новая земля, и со всех сторон, из отдаленных уголков прибрежных провинций сюда сходились самые отчаянные смельчаки, головорезы, авантюристы, разбойники и проходимцы всех мастей. А из разрушенных городов тянулся поток обездоленных и голодающих, вперемешку с бежавшими из тюрем заключенными. Вооружившись ружьями и саблями, дубинами и косами, народец этот расхаживал повсюду, имея вид лихой и устрашающий. Таким людям достаточно было лишь бросить взгляд на встреченного незнакомца, чтобы понять, с кем они имеют дело, и приготовиться к нападению или обороне.

На расспросы Симона отвечали они неохотно и невнятно и сразу же удалялись.

— Связанная женщина? Группа всадников? Лошади? Нет, не видели.

Через два часа впереди показались трое путников в пестрых костюмах, за плечами они несли привязанные к палкам узелки. Не индейцы ли это из группы Антонио?

— Да, это Форсетта и братья Маццани, — пробормотала Долорес, а увидев, что Симон хочет их догнать, с нескрываемым отвращением сказала: — Не стоит рассчитывать на этих кретинов, с ними каши не сваришь.

Но Симон уже не слышал ее и, подъехав к индейцам, крикнул:

— Эй, Антонио с вами?

Симон и Долорес спешились, а трое путников поставили тюки на землю. Форсетта, здоровенный амбал, сунул в карман револьвер, который был у него в руке, и поздоровался с Симоном.

— А, это ты, Долорес? Антонио с нами нет. Мы его так и не встретили, клянусь вам, — лицо его скривилось в фальшивой улыбке.

— Выходит, вы с Маццани не нашли ничего лучше, как отправиться грабить суда? — сказал Симон, указав на их тюки.

— Почему бы нет, — ответил Форсетта вызывающе.

— А где же старый профессор, которого вам препоручил Антонио?

— Он потерялся, как только мы покинули «Королеву Марию». Все искал ракушки, а мы пошли дальше.

Симон начал терять терпение, и Долорес поспешила вмешаться:

— Форсетта, Антонио нанял вас, мы работали вместе все четверо, и если уж вы согласились поехать с нами, чтобы отомстить за смерть дядюшки, то не имели права бросать его!

Индейцы с усмешкой переглянулись. Очевидно, такие понятия, как закон, клятва, обещание, дружба, совесть и честь, моральные нормы и правила приличия, потеряли для них смысл. Во всеобщей сумятице на новоявленной земле оказалось, что все это и гроша ломаного не стоит, имеет значение только удовлетворение собственной алчности.

Такая ситуация была для них в новинку, но они быстро и без лишних разговоров смекнули, какие выгоды сулит сложившееся положение дел.

Братья Маццани подхватили свои тюки, а Форсетта молча подошел к Долорес и пристально посмотрел на нее. Даже полуприкрытые веки не могли скрыть блеск его глаз. На лице было написано с трудом скрываемое яростное желание схватить ее прямо сейчас и увезти, сделав своей добычей, но на это он не решился.

Он отвел взгляд, поднял свой мешок и удалился вместе со своими приятелями.

Симон безмолвно наблюдал за происходящим. Он встретился взглядом с Долорес, и она, едва заметно покраснев, произнесла:

— Когда-то Форсетта считался надежным товарищем. Но дух диких прерий, как известно, действует на всех, и он не исключение.

Они шли по холмистой равнине, покрытой слоем засохших водорослей, растянувшимся на несколько километров и скрывавшим под собою кабель. Наконец Долорес предложила сделать привал и увела в сторону лошадей, чтобы они не мешали отдыхать Симону.

Он растянулся на земле и уже погружался в сон, как вдруг на него набросились, связали его по рукам и ногам и заткнули кляпом рот. Противостоять нападавшим он никак не мог и остался лежать совершенно беспомощный. Нападали же трое — коварно вернувшиеся индейцы.

Форсетта завладел его бумажником и часами, еще раз проверил надежность веревок, и, втроем с братьями Маццани, они, зарываясь в водоросли, поползли туда, где Долорес осталась приглядывать за лошадьми.

Симону оставалось только беспомощно наблюдать, как, по-змеиному извиваясь, они приближались к Долорес, которая, повернувшись к ним спиной, рылась в дорожных сумках. Она и не подозревала об опасности. Напрасно Симон силился освободиться от стягивающих его веревок, напрасно пытался кричать — кляп не пропускал ни звука. Теперь ничто не могло помешать индейцам добиться желанной цели.

Младший из братьев оказался самым проворным, он ловко набросился на Долорес и сбил ее с ног. Маццани-старший вскочил верхом на одну из лошадей, другую схватил под уздцы Форсетта и хрипло скомандовал победным тоном:

— Подними-ка ее, только карабин отбери… Вот так… Тащи сюда. Будем вязать…

Долорес перекинули через седло, но, как только Форсетта принялся отвязывать веревку, которая была намотана у него вокруг пояса, девушка уперлась в шею лошади, выпрямилась и, высвободив руку, со всей силы вонзила кинжал в грудь младшего Маццани. Тот обмяк и завалился на Форсетту, который, очухавшись, собрался было принять бой, но перед ним уже стояла Долорес, целясь в него из своего карабина, который успела подобрать.

— Убирайся! — сказала она. — И тебя, Маццани, чтоб здесь больше не было.

Маццани повиновался и пустил лошадь во весь опор. Форсетта со злобным выражением лица медленно пятился назад, уводя с собой вторую лошадь.

— Отпусти коня, Форсетта, — приказала Долорес. — И живо… Иначе застрелю.

Он выпустил повод из рук, а пройдя еще шагов двадцать, развернулся и пустился бежать что есть мочи.

Симон был поражен, правда, не столько самим нападением — рядовым происшествием в череде многих других в теперешних обстоятельствах, — сколько необычайным хладнокровием своей спутницы. Когда она подошла, чтобы развязать его, руки ее были холодны, а губы чуть дрожали.

— Он мертв, — едва слышно повторяла она, — младший Маццани мертв.

— У вас не было выхода, вы должны были защищаться, — сказал Симон.

— Да… конечно, но убить человека — это ужасно! Я ударила машинально… будто в кино. Ведь все мы — братья Маццани, Форсетта и я — проигрывали эту сцену раз сто или больше. И сейчас все было, как на съемках: те же жесты, слова… все, вплоть до удара ножом! Маццани-младший сам меня обучал, он все время повторял: «Браво, Долорес, если когда-нибудь тебе придется играть сцену похищения в реальной жизни, не завидую твоему противнику!»

— Давайте поторопимся, — сказал Симон, — старший Маццани, возможно, захочет вернуться и отомстить за брата, да и Форсетта не привык отступать.

И снова они двинулись в путь вдоль кабеля. Долорес верхом, Симон рядом с нею пешком. Чуть повернув голову, он мог видеть ее смуглое лицо и копну иссиня-черных волос. Широкополая шляпа ее пропала, а болеро осталось привязанным к седлу той лошади, которую увел Маццани. На ней была облегающая грудь шелковая блузка. За спиной висел карабин.

Они двигались по пустынной каменистой равнине, которая тянулась до самого горизонта. Однообразие пейзажа нарушали лишь силуэты затонувших кораблей да шныряющие то тут, то там разбойники. Над головами висела густая пелена облаков. Иногда доносился гул самолета.

В полдень Симон прикинул, что пройти осталось не более пяти-шести миль, так что они вполне могут добраться до Дьеппа засветло.

— Мы-то дойдем, а вот лошадь — нет. Падет раньше, — сказала Долорес. К тому времени она давно уже спешилась.

— Не важно! — ответил Симон. — Главное, мы дойдем.

Теперь скалистая почва под ногами перемежалась с песчаными участками, на которых были видны многочисленные следы. Среди них выделялись отпечатки копыт двух лошадей, которые двигались вдоль кабеля им навстречу.

— Однако мы не видели всадников, — заметил Симон. — Почему же?

Долорес не ответила, но вскоре, когда они поднялись на вершину холма, указала Симону на широкую, доходящую до горизонта реку, которая преграждала им путь. Подойдя ближе к берегу, они увидели, что вода течет справа налево, а спустившись еще ниже, поняли, что это та самая река, на берегу которой они стояли утром: те же извивы берегов, тот же цвет воды. Симон в замешательстве разглядывал окрестности в надежде найти хоть какие-то отличия, однако картина повторялась и в общем виде, и в деталях.

— Что все это значит? — прошептал Симон. — Это какой-то странный мираж? Не могли же мы ошибиться!

Но доказательства ошибки только множились. Следы двух лошадей стали отдаляться от кабеля и привели их к самому берегу реки, там, на ровной площадке они разглядели следы лагеря и наконец узнали место собственной вечерней стоянки!

Значит вышло так, что, растревоженные и сбитые с толку после нападения индейцев, они выбрали кабель единственным ориентиром и двинулись вдоль него. Но ничто в окружающем ландшафте не подсказало им, что они идут в обратном направлении, и в результате после долгого изнурительного пути они оказались в той же точке, откуда вышли несколько часов назад.

Симон был в отчаянии. Досадное промедление показалось ему непоправимой катастрофой. После катаклизма 4 июня в этих местах воцарились хаос и варварство, и, чтобы противостоять им, требовались качества, какими он не обладал. В то время как всякий сброд и бандиты, рыскавшие по окрестностям, чувствовали себя как рыба в воде, Симон тщетно искал выхода из ситуаций, с которыми никогда раньше не сталкивался. Куда идти? Что делать? Кого опасаться? Как спасти Изабель?

На просторах этой новой земли он чувствовал себя потерянным, словно щепка в водах безбрежного океана. Он пошел вверх по течению реки, рассеянно рассматривая следы, сохранившиеся кое-где на мокром песке. Среди них он различил отпечатки сандалий Долорес.

— Нет смысла идти в ту сторону, — сказала она, — я уже все осмотрела там с утра.

Однако Симон не послушал ее и продолжил путь, с одной лишь целью — не сидеть на месте и хоть что-то делать. Через четверть часа он вышел туда, где илистый берег был истоптан, будто кто-то здесь переходил реку вброд.

Он резко остановился. Здесь прошли лошади. Он отчетливо видел следы копыт. И не только…

— Но это следы Ролстона! — пробормотал он озадаченно. — Отпечатки его каучуковых подошв! Невероятно!

Все стало проясняться. Пройдя еще пятьдесят метров вверх по течению, он обнаружил следы недавней стоянки.

— Ну конечно. Теперь все понятно. Они дошли сюда вчера вечером. Как и нам, им пришлось спасаться от внезапного подъема воды и разбить лагерь за холмом. Нас разделял какой-нибудь километр или чуть больше! — прибавил он с досадой. — Ночью мы могли бы застать их врасплох! И упустили такой шанс! Ах, если бы знать!

Он присел и несколько минут изучал почву. А когда поднялся, встретился взглядом с Долорес и тихо спросил:

— Тут что-то странное. Можете мне объяснить?

Краска залила смуглое лицо девушки, и он сразу же понял: она догадалась, о чем речь.

— Вы ведь были здесь сегодня утром, Долорес, пока я спал. Ваши следы в нескольких местах перекрывают следы ваших врагов, а значит, вы пришли сюда после того, как они снялись с места. Почему же вы ничего мне не сказали?

Она не ответила и продолжала в упор смотреть на Симона. В ее взгляде читались вызов и страх одновременно. Симон резко схватил ее за руку.

— Как же так! Значит, вы знали правду! С самого утра знали, что они ушли вверх по реке. Вон там видны их следы… они ведут на восток. И вы ничего мне не сказали? А кабель? Ведь это вы его нашли и увели меня на юг, в сторону Франции. Это из-за вас мы потеряли целый день!

Не отрывая от нее взгляда и крепко сжав ее пальцы, он продолжал:

— Зачем вы это сделали? Это же страшное предательство. Скажите, зачем? Вы ведь знаете, что я люблю мисс Бейкфилд, знаете, что она находится в страшной опасности и день промедления может стоить ей чести и жизни. Так зачем же, зачем вы это сделали?

Больше он не сказал ни слова. Долорес, несмотря на свой обычный невозмутимый вид, была, как он почувствовал, в смятении, а он обрушился на нее по-мужски сурово и неумолимо. И вдруг она обмякла. Мятежный дух покинул ее, и в приливе нежности она, не в силах сдержаться, во всем призналась:

— Простите меня! Я не понимала, что делаю, я думала только о вас… и о себе… С первой минуты нашей встречи меня охватили чувства, над которыми я не властна. Сама не знаю почему. Ваши манеры, ваше внимание, то, как вы накинули пиджак мне на плечи. Никто еще так не заботился обо мне. Вы мне показались непохожим на других. В тот вечер, в казино, ваш триумф окончательно вскружил мне голову. С тех пор я думала только о вас. Такого со мной еще никогда не случалось. Мужчины всегда жестоки со мной, они мне отвратительны, они преследуют меня, как дикие звери. Я ненавижу их! А вы… вы совсем другой. Вам я готова покориться и хочу вам нравиться. Меня все в вас восхищает, я счастлива, как никогда прежде.

Она стояла перед ним, опустив голову. Такое робкое и вместе с тем пылкое признание в любви, о которой Симон даже не подозревал, привело его в полное замешательство. Его нежные чувства к Изабель, казалось, были унижены, как будто одно то, что он выслушал откровения молодой женщины, уже было грехом. Однако она говорила о своей любви так смиренно, да и не каждый день ему случалось видеть такую гордую красавицу у своих ног, так что он не мог не поддаться нахлынувшим эмоциям.

— Я люблю другую, — сказал он со всей твердостью, давая понять, что между ними любви быть не может, — и с ней нас ничто не может разлучить.

— Конечно, — ответила она, — и все же я надеялась… сама не знаю, на что. У меня не было злого умысла. Я промолчала просто потому, что хотела побыть наедине с вами — только вы и я, и чтобы это длилось как можно дольше. Но теперь кончено. Клянусь вам! Мы догоним мисс Бейкфилд. Позвольте я поведу вас. Кажется, я лучше ориентируюсь.

Искренне ли она говорит? Можно ли верить в бескорыстие женщины, только что признавшейся в неистовой страсти?

— Как я могу быть уверен… — начал он.

— Как вы можете быть уверены в моей преданности? — договорила за него Долорес. — Ее подтверждает мое искреннее раскаяние в том, что я причинила вам столько зла, и мое желание это зло исправить. Когда я пришла сюда утром одна, то тщательно обыскала все вокруг, надеясь найти хоть что-то, за что можно зацепиться, и возле того камня нашла клочок бумаги, на котором было написано…

— Записка у вас? — вскричал Симон. — Это она ее написала? Она… мисс Бейкфилд?

— Да, она.

— Кому адресована записка? Очевидно, мне? — все больше и больше волновался Симон.

— Там нет адресата. Но она, очевидно, предназначена вам, как и другая, которую вы нашли вчера на судне. Вот, смотрите.

Она протянула Симону клочок бумаги, мятый и промокший, на котором рукой Изабель в спешке было написано следующее:

В Дьепп больше не идем. До них дошли слухи о золотоносном источнике, кажется, там настоящее золото. Направляемся к нему. Пока волноваться не о чем.

— Они вышли еще до рассвета и пошли вверх по течению. Если мы не ошиблись и эта река действительно Сомма, можно предположить, что им где-то пришлось ее преодолеть, и это замедлило их продвижение. Мы их догоним, Симон.