В четыре часа утра на улицах было безлюдно. Только изредка мимо разрушенных домов и разбитых тротуаров проезжали повозки зеленщиков. Вдруг из-за угла вывернул небольшой отряд. Симон сразу узнал ехавшего во главе всадника на рослом жеребце — это был Мезозой в своем засаленном цилиндре и черном сюртуке, полы которого свисали с обеих сторон. К его седлу были приторочены туго набитые тюки.

Следом ехали Антонио Зоркий Глаз и другой всадник, каждая лошадь тоже была нагружена тяжелыми тюками. За всадниками шли трое пеших, и один из них вел лошадь в поводу. Смуглые и длинноволосые, они были одеты примерно так же, как и Зоркий Глаз: мягкие гетры с кожаными кисточками, замшевые штаны, фланелевые пояса, широкополые фетровые шляпы с яркими лентами. Эта разношерстная компания в пестрых лохмотьях смотрелась весьма колоритно: цирковые ковбои соседствовали с краснокожими из романов Фенимора Купера и искателями приключений Гюстава Эмара. Ружья за спиной, револьверы и кинжалы за поясом.

— Ну и ну! — воскликнул Симон. — Самая настоящая военная экспедиция! Значит, мы отправляемся к дикарям?

— Мы отправляемся туда, — со всей серьезностью ответил Антонио, — где никто не живет, нет никаких постоялых дворов, зато встречаются пришельцы не менее опасные, чем дикие звери, так что мы взяли с собой припасы на два дня: провиант для нас, овес и фураж для лошадей. Это наш отряд. Братья Маццани, старший и младший. Форсетта. Мезозой. Там на лошади мой закадычный друг. А это для вас — Орландо III, почти чистокровный конь, сын Грасиоса и Чикиты.

Индеец вывел вперед статного длинноногого скакуна, нетерпеливо прядавшего ушами.

Симон прыгнул в седло. Происходящее нравилось ему все больше.

— А вы, мой дорогой учитель, — обратился он к Мезозою, — вы тоже с нами?

— Я опоздал на поезд и, вернувшись в гостиницу, встретил Зоркого Глаза, который предложил присоединиться к экспедиции. Я как представитель науки буду отвечать за геологические, географические, орографические, стратиграфические, палеонтологические и другие наблюдения. Так что дело для меня найдется.

— Тогда в путь! — скомандовал Симон.

Он занял место во главе кавалькады рядом с Антонио и спросил:

— Скажите, откуда все-таки родом ваши товарищи? Да и вы сами, Зоркий Глаз? Даже если и не перевелись еще потомки краснокожих, едва ли они расхаживают по Европе. Признайтесь, что вы специально переоделись и загримировались.

— Не совсем так. И я и они, мы действительно родом из Америки. Я внук одного из последних индейских вождей, Длинного Карабина, который выкрал внучку канадского охотника и женился на ней. А моя мать мексиканка. Как видите, даже несмотря на смешение кровей, мои корни не вызывают сомнений.

— Понятно. Но здесь-то вы как оказались? Я никогда не слышал, чтобы английское правительство поддерживало потомков сиу или могикан.

— На английском правительстве свет клином не сошелся.

— Что вы хотите сказать?

— Что есть такие заведения, которые заинтересованы в том, чтобы мы не исчезли.

— Вот как! Например?

— Киностудии.

Симон хлопнул себя по лбу.

— Глупец! Как я об этом не подумал? Так значит, вы…

— Да, всего-навсего актеры. Снимаемся в фильмах о Диком Западе, прериях, ковбоях и бандитах.

— Так вот в чем дело! — воскликнул Симон. — Наверняка я видел вас на экране. Равно как и… я только сейчас понял, что, кажется, видел в кино и прекрасную Долорес. Но что же вы делаете в Европе?

— Меня пригласила английская киностудия, и я взял с собой нескольких своих товарищей, в чьих жилах течет кровь краснокожих, мексиканцев и испанцев. Но лучший из них — остальные, должен признаться, личности весьма ненадежные, и я настоятельно рекомендую вам остерегаться синьора Форсетту и братьев Маццани, — так вот, месье Дюбоск, лучший из них позавчера пал от руки Ролстона. Я любил Бадьяриноса, как родного отца, и поклялся отомстить за него. Вот так.

— Зоркий Глаз, внук Длинного Карабина, мы отомстим за вашего друга, — пообещал Симон, — но Ролстон тут ни при чем.

Симон как опытный авиатор и мореход прекрасно ориентировался на местности и никогда не расставался с компасом, он играючи мог добраться до пункта назначения, почти безошибочно определив широту и долготу. Он взял курс прямо на юг, подсчитав, что им предстоит преодолеть километров пятьдесят, если ничто не заставит их отклониться в сторону.

Небольшой отряд отправился в путь. Оставив слева хребет, вдоль которого Симон двигался накануне, они почти сразу вышли на гряду невысоких дюн, возвышавшихся над бескрайними полями желтоватого ила, покрытого сетью маленьких ручейков. Этот речной ил унесло далеко от берега.

— Превосходные аллювиальные отложения, — отметил Мезозой. — Со временем ручьи сольются в речки, а песок смешается с почвой.

— Через пять лет там, где некогда было морское дно, мы увидим пасущихся коров, — подхватил Симон, — а через десять здесь проложат железную дорогу и возведут роскошные отели.

— Возможно, но пока все не так радужно. Взгляни на эту заметку из вчерашней газеты. Во Франции и Англии страшная разруха. Общественная и экономическая жизнь замерла. Ничего не работает. Письма и телеграммы доходят через раз. Люди в растерянности, отовсюду звучат самые невероятные предположения. Не счесть тех, кто лишился рассудка или покончил с собой. А сколько преступлений! Орудуют как преступники-одиночки, так и банды, а мародеры грабят магазины и церкви. Полный мрак и хаос.

Нанесенный течениями ил выступил наружу, но слой его был не слишком толстым, и путники сочли безопасным пойти прямо по нему. Судя по следам, кто-то уже проходил и здесь, и по влажному песку дюн. Отряд миновал остов корабля, вокруг которого какие-то люди разбили лагерь. Одни ломали корпус судна, другие пробирались внутрь по развороченной дымовой трубе, третьи крушили молотком деревянную обшивку. Они разыскивали уцелевшие ящики с провизией. Тут же, сидя прямо на обломках, их ждали измученные, одетые в лохмотья женщины. Рядом бегали и играли дети, в толпе бродил торговец с бочонком пива на спине — первый признак зарождающегося общественного устройства, а две девушки за наскоро сколоченным прилавком продавали чай и виски.

Вдалеке виднелся еще один лагерь, а кругом блуждали бродяги и группки людей, так же как и наши герои, отправившиеся на разведку.

— Невероятно! — воскликнул Симон. — Перед нами простирается прерия, полная загадок и опасностей. Мы ступили на тропу войны, и ведет нас краснокожий.

Два часа они шли в хорошем темпе. Прерия представляла собой волнистую равнину, где ил чередовался с песком и мелкие ручейки неуверенно пытались проложить русло. Над их головами, будто потолок, висел густой, неподвижный туман.

— Это же самое настоящее чудо, мой дорогой Мезозой! — восторгался Симон, пока они шли по длинной тропе из мелкой гальки, которая вилась перед ними, словно дорожка в парке, петляющая между лужайками. — Такое приключение — это чудо! Кошмарное, конечно, учитывая все катаклизмы, нечеловеческие страдания, потери и смерти, но в то же время это самое потрясающее и невероятное приключение, о каком можно только мечтать в молодости. Это что-то немыслимое!

— Вот именно, немыслимое, — согласился Мезозой, поглощенный своими научными изысканиями. — То, что здесь оказалась эта галька, в самом деле, как ты говоришь, немыслимо! Кстати, взгляни на рыбин с золотистой чешуей, которые лежат вон там кверху брюхом…

— Да-да. Начало новой эры не может обойтись без жертв. Я всматриваюсь в будущее, как иной раз всматриваешься в неизведанные дали, и вижу… О, что я вижу! Чего там только нет! Самая настоящая драма: безумства, страсть, ненависть, любовь, жестокость, великодушие! Мы на пороге новой эпохи, нас распирает энергия, и жажда действий пьянит, как крепкое вино.

Восторженность Симона утомила Мезозоя.

— Да ты с ума сошел со своим Фенимором Купером, мой мальчик! И стал слишком болтливым, — сказал он и с ворчанием отъехал в сторону.

Однако Симон был в трезвом уме. Его переполняла кипучая энергия, и после вчерашних событий его снова тянуло на подвиги.

Всеми его помыслами владел образ Изабель. Он не думал о цели их экспедиции или охоте за сокровищем. Он непременно разыщет драгоценную миниатюру, спрятанную в складках пледа. Ролстон? Его шайка мерзавцев? Удары кинжалом в спину? Выдумка, страшный сон! Настоящая только Изабель. Единственным его желанием было снискать славу рыцаря, сражающегося ради любви своей Прекрасной Дамы.

По пути попадались остовы кораблей, но вокруг них уже не было ни лагерей, ни людей в поисках добычи — одни лишь редкие бродяги, как будто все остальные боялись слишком удаляться от берега. Поверхность становилась все более неровной, она, как объяснил Мезозой, состояла из бывших песчаных пластов, которые сдвинулись от подземных толчков и смешались с осадочными породами. Отряду приходилось огибать бесформенные бугры, пока еще не обработанные временем, которое все упорядочивает, утрясает, всему придает устойчивый вид.

Они пересекли окруженное невысокими холмами мелкое прозрачное озерцо, дно которого было усыпано белыми камешками. Затем спустились по ущелью между двумя крутыми склонами, покрытыми илом, по камням струилась вытекающая из озерца вода. Едва они вышли из ущелья, как лошадь индейца отскочила в сторону, едва не сбив стоявшего на коленях человека с залитым кровью лицом, который стонал и корчился от боли. Рядом лежал еще один, его остекленевший взгляд был обращен к небу.

Антонио и Симон мигом спешились. Раненый поднял голову, и Симон воскликнул:

— Да я же его знаю! Это Уильям, секретарь лорда Бейкфилда. И второй мне тоже знаком, это Чарли, камердинер лорда. На них напали. Уильям, что произошло? Это я, Симон Дюбоск.

— Бейкфилд… Лорд Бейкфилд… — с трудом пробормотал тот в ответ.

— Что с вами случилось, Уильям?

— Вчера… вчера…

— Ясно, на вас напали вчера. Кто это был?

— Ролстон…

Симон вздрогнул.

— Ролстон! Это он убил Чарли?

— Да… А меня ранил… Всю ночь я звал на помощь. И тут появился еще один…

— На вас снова напали, не так ли? — продолжил за него Антонио. — Но на этот раз какой-то бродяга, вознамерившийся вас обокрасть. А когда он услышал, что мы приближаемся, то ударил вас и сбежал, да? Тогда он не мог далеко уйти.

— Там… туда… — запинаясь, проговорил Уильям и слабо махнул рукой.

Индеец указал на следы, которые уходили влево, к склонам холмов.

— Он пошел туда.

— Я догоню его, — сказал Симон, вскочив в седло.

— Но зачем он нам? — удивился индеец.

— Надо же наказать этого мерзавца!

Симон пустил коня галопом. К нему присоединился один из товарищей индейца, тот, что ехал на лошади и чье имя он так и не узнал. Очень скоро они увидели, как шагах в пятистах перед ними, на вершине холма из-за валунов поднялся человек и бросился наутек.

Через пару минут Симон добрался до его убежища и воскликнул:

— Я его вижу! Он огибает озерцо. Вперед, мы его перехватим!

Симон спустился по другому склону и направил коня прямо в воду. Слой ила на дне был такой толстый, что оба всадника с трудом продвигались вперед. Когда они выбрались на противоположный берег, беглец увидел, что преследователей всего двое, развернулся, вскинул ружье и прицелился.

— Ни с места, или буду стрелять! — крикнул он.

Но Симон, скакавший во весь опор, не сумел так быстро остановиться. Когда прогремел выстрел, их с убийцей разделяло не более двадцати метров. Второй всадник ринулся вперед и поднял лошадь на дыбы, заслонив Симона. Пуля попала лошади в брюхо и сразила ее наповал.

— Вы спасли мне жизнь, благодарю вас! — воскликнул Симон, отпустив повод и спешившись, чтобы помочь товарищу.

Тому пришлось несладко: бившаяся в агонии лошадь придавила его и в любую секунду могла ударить копытом. Симон с трудом вызволил своего спасителя, который даже не пытался помочь ему, — как оказалось, он потерял сознание.

— Надо же, — удивился про себя Симон, — обычно эти ребята не лишаются чувств, упав с лошади.

Он опустился на колени, увидел, что бедняга еле дышит, расстегнул несколько пуговиц на груди и был ошарашен. Только тут Симон впервые всмотрелся в своего товарища: прежде в широкополой шляпе он был неотличим от остальных индейцев из отряда, теперь же шляпа слетела с его головы. Под ней был повязан оранжевый шелковый платок, который Симон проворно снял. Показались черные кудри.

— Девушка, — пробормотал он. — Долорес…

Его глазам вновь предстала ослепительная красота, к которой то и дело возвращались его мысли вот уже два дня. Он испытывал чистое восхищение без примеси сторонних чувств. Восхищение это столь явно читалось в его взгляде, что не ускользнуло и от очнувшейся девушки. Она улыбнулась.

— Мне уже лучше, просто закружилась голова.

— Вам не больно?

— Нет, я привыкла ко всяким происшествиям. На съемках частенько приходится падать с лошади. Она мертва? Как жаль!

— Вы спасли мне жизнь, — сказал Симон.

— Теперь мы квиты.

Серьезное выражение шло к ее лицу, не лишенному строгости. Есть такие красивые лица, в которых парадоксальным образом сочетаются страсть и целомудренность, благородство и чувственность, задумчивость и дерзость.

— Это вы заходили в мою комнату? — вдруг спросил ее Симон. — Сначала днем, а затем прошлой ночью?

— Да, — покраснев, призналась она.

И добавила, упреждая дальнейшие расспросы Симона:

— Я беспокоилась о вас. В городе и в отеле орудовали убийцы. Я должна была позаботиться о своем спасителе.

— Благодарю вас, — повторил он.

— Не стоит благодарности. Я сама не понимаю, что со мной творится вот уже два дня… Но вы совсем не похожи на других мужчин! Простите, я не должна так говорить.

Она протянула к нему руку, но вдруг замерла, внимательно прислушалась и быстро привела себя в порядок, убрав волосы под платок и надев шляпу.

— Это Антонио, — ее голос чуть изменился. — Должно быть, услышал выстрел. Не говорите ему, что вы меня узнали.

— Почему? — удивился Симон.

— Так будет лучше, — слегка смутившись, ответила она. — Антонио привык командовать. Он запретил мне ехать с вами. И заметил меня, лишь представляя троих индейцев. Поэтому прошу вас…

Она не успела закончить фразу. На гребне показался всадник. Когда он подъехал, Долорес уже успела отвязать свои мешки и теперь навьючивала их на коня Симона. Антонио не задал ни единого вопроса, и никто не стал объяснять, что произошло. Увидев мертвую лошадь, он мигом восстановил ход событий и обратился к девушке по имени, вероятно, чтобы показать, что ей не удалось его провести.

— Ты поедешь на моей лошади, Долорес.

Почему он с ней на «ты»? Простая фамильярность, или так мужчина, столкнувшись с соперником, заявляет свои права — или притязания — на женщину? Он не приказывал, но Симон заметил, что в глазах обоих сверкнули ярость и вызов. Однако ему некогда было выяснять скрытые мотивы Долорес и Антонио, куда больше его волновало произошедшее с секретарем Уильямом.

— Он что-нибудь еще сказал? — спросил он шедшего рядом с ним Антонио.

— Нет, не успел, он умер.

— Как жаль! Значит, вы ничего не узнали?

— Нет.

— Что вы обо всем этом думаете? Уильяма и Чарли отправили к «Королеве Марии» лорд Бейкфилд и его дочь? Отправили мне на подмогу, чтобы найти пропавшую реликвию? Или же они оказались здесь по собственному почину?

Тем временем они вышли к остальным. Мезозой, перебирая ракушки, читал лекцию по геологии трем индейцам. Все трое спали.

— Лошадям нужен отдых, — сказал Антонио Симону. — Давайте я пойду вперед и буду бросать за собой белые камешки — они укажут вам дорогу. Вы отправитесь в путь через час. Поезжайте рысью, мои товарищи побегут следом.

Он уже отошел на несколько шагов, как вдруг вернулся, отвел Симона в сторону и сказал, глядя ему в глаза:

— Остерегайтесь Долорес, месье Дюбоск. Она из тех женщин, которых стоит остерегаться. Я видел немало мужчин, потерявших из-за нее голову.

Симон улыбнулся и, не удержавшись, предположил:

— Вероятно, Зоркий Глаз — один из них.

— Остерегайтесь ее, месье Дюбоск, — повторил индеец, словно вложив в эту фразу все, что он думал о Долорес, и ушел.

Перекусив, Симон прилег и выкурил несколько сигарет. Долорес сидела на песке и распарывала швы на своих широких брюках, чтобы потом смастерить из них что-то вроде юбки.

Через час, когда Симон уже собрался двинуться дальше, внимание его привлекли громкие голоса.

Поодаль друг напротив друга стояли Долорес и Форсетта, один из трех индейцев, и ругались на языке, которого Симон не понимал, а братья Маццани смотрели на них и ухмылялись.

Долорес стояла с гордо поднятой головой, скрестив руки на груди и не двигаясь с места. Индеец, наоборот, бурно жестикулировал, гримасничал и сверкал глазами.

Вдруг он обхватил ее обеими руками, притянул к себе и попытался поцеловать.

Симон вскочил на ноги, но не успел вмешаться: Форсетта мигом отпрянул, стоило кинжалу Долорес коснуться его горла. Она так и продолжала стоять, уперев рукоять себе в грудь и угрожающе выставив вперед клинок.

Тем дело и кончилось. Индеец отошел, что-то бурча себе под нос. Ничего не заметивший Мезозой атаковал Симона новой порцией рассуждений про свой любимый разлом, тогда как Симон, глядя на Долорес, которая подтягивала подпругу лошади, только подивился про себя: «Какая муха их всех укусила?».

Но он не стал тратить время на прояснение этого вопроса.

Отряд настиг Антонио лишь спустя три часа. Склонившись над землей, тот изучал следы.

— Что же, — сказал он Симону, поднимаясь, — я обнаружил тринадцать пар отпечатков, но все эти люди точно путешествовали независимо друг от друга. Помимо тринадцати бандитов — надо быть не робкого десятка, чтобы отправиться сюда, — ранее здесь прошли два небольших отряда. Сначала четверо всадников, затем, несколько часов спустя — точнее сказать не могу, — семеро пеших, и это точно банда Ролстона. Вот, смотрите, отпечаток рифленой каучуковой подошвы.

— Да, действительно, — ответил Симон, узнав отпечаток, который он уже видел два дня назад. — И что это значит?

— Значит, Ролстон и все остальные — как отдельные путники, так и отряды, направляются к «Королеве Марии», последнему из больших судов, затонувших поблизости. Подумайте только, какая добыча для мародеров!

— Тогда вперед, — поторопил Симон, обеспокоившись при мысли, что он может не выполнить поручение Изабель.

Постепенно к этим отпечаткам присоединились еще пять отдельных цепочек следов, тянувшихся с севера — из Истборна, как предположил индеец. В итоге они так перемешались, что Антонио сбился со счету. Однако отпечатки каучуковых подошв и следы четырех лошадей время от времени проступали то здесь, то там.

Путники всё шли и шли. Вокруг простирались равнины, песчаные дюны, иловые поля, речушки, мелкие озерца, которые остались от схлынувшего моря и где нашли убежище целые стаи рыб. Однообразный пейзаж не поражал ни красотой, ни величием, однако была в нем некая необычность, присущая всему, доселе невиданному и незавершенному.

— Мы уже близко, — сказал Симон.

— Да, — подтвердил индеец, — следы сходятся здесь со всех сторон, а некоторые наверняка принадлежат бродягам, возвращающимся с добычей на север.

Было уже четыре часа пополудни. Ни один солнечный луч не пробивался сквозь толщу неподвижных облаков. Крупные дождевые капли падали на землю. Отряд услышал рев самолета — впервые кто-то пролетал над неизведанной землей. Они двигались вдоль цепочки холмов, как вдруг показалось нечто огромное. Это была «Королева Мария», переломившаяся пополам, как детская игрушка.

Нельзя представить себе зрелище более плачевное и жуткое, чем эти безжизненные половины одного некогда могучего целого, они олицетворяли собой разрушение и гибель. Вокруг остова корабля не было ни души.

Симон был потрясен, увидев, во что превратился огромный корабль, крушению которого он стал свидетелем. Приближаясь к нему, он испытывал священный ужас, сродни тому, с каким входят в усыпальницу, населенную духами близких людей. Он хорошо помнил трех пасторов, французскую семью и капитана. И вздрогнул, мысленно вернувшись в ту минуту, когда, движимый любовью, он решительно бросился в пучину вместе с Изабель.

Отряд остановился. Симон оставил свою лошадь индейцам и вместе с Антонио пошел дальше пешком. Он спустился по крутому песчаному склону, в котором застряла корма корабля, ухватился обеими руками за канат, висевший вдоль судового руля, и, упираясь ногами, через несколько секунд забрался на палубу.

Хотя судно сильно накренилось на правый борт, а пол был грязным и скользким, Симон бросился туда, где они когда-то сидели с мисс Бейкфилд. Скамьи там уже не было, но железные перекладины остались на месте, и плед, который девушка прикрепила на одну из них, тоже никуда не делся: тяжелый от пропитавшей его воды, аккуратно сложенный — будто и не было никакого кораблекрушения — и перехваченный уцелевшим ремешком.

Симон, как прежде Изабель, просунул руку между мокрыми складками. Ничего не нащупав, он хотел расстегнуть ремешок, но кожа распухла, и застежка не поддавалась. Тогда, достав нож, он разрезал ремешок и развернул плед. Украшенной жемчугом миниатюры и след простыл.

На ее месте английской булавкой был приколот листок бумаги.

Симон развернул его. Послание, в спешке набросанное Изабель, явно было адресовано ему:

Я надеялась увидеть Вас. Получили ли Вы мое письмо? Мы провели здесь ночь — до чего жуткое место! — и скоро двинемся дальше. Мне не по себе. Кажется, нас кто-то преследует. О, если бы Вы только были здесь!

— Боже мой! — пробормотал Симон.

Он показал записку подошедшему Антонио.

— Мисс Бейкфилд! — воскликнул Симон. — Она провела здесь ночь вместе со своим отцом, и они отправились дальше.

Но куда? Как мне их защитить?

Индеец прочитал послание и задумчиво сказал:

— Они направились не на север. Я бы заметил их следы.

— Тогда куда же?

— Не знаю.

— Но это чудовищно! Антонио, представьте себе только, в какой они опасности! Подумайте о Ролстоне, который их преследует! Об этом диком крае, наводненном бандитами и мародерами! Какой ужас!