На следующий день дядя Антони постучал в окно, постучал так, будто пришел сообщить об очередной смерти. Он толкнул дверь, открыл кран, вымыл руки, тщательно вытирая между пальцев.

— Анна, я ненадолго, меня ждут. У нас проблема. Звонил мэтр Вельбом: Сильви пропала. Не вышла на связь. Он отправился к ним домой. Квартира оказалась заперта. Окна, решетки — все закрыто, не буду описывать в подробностях. Свет внутри не горел. Соседи сказали, что там никого нет. Мэтр Вельбом вскоре позвонил еще раз. Она не ответила. Шли длинные гудки, хотя днем ранее она отвечала. После этого его рассказа, как ты понимаешь, мы тоже стали ей звонить. С нашего домашнего телефона, с мобильного, но каждый раз включался автоответчик. Даже если звонишь со скрытого номера — все равно автоответчик. С ней что-то случилось. Или она испугалась. Надо позвонить в Дуалу, найти кого-нибудь, чтобы он отправился туда, съездил к ним домой. Немедленно. Нужны надежные люди, чтобы проникнуть в квартиру. У тебя есть знакомые в Дуале? Может, друг? Ты знаешь там кого-нибудь, Анна? Кого-нибудь, кто мог бы наведаться в квартиру твоего отца? Ты поддерживаешь связь с друзьями?

— У меня есть там несколько школьных друзей, я им сейчас напишу.

— Сделай это по электронке, чтобы не тратить деньги на телефоне. Или дай мне их номера — я им позвоню.

— Отправлю имейл. Они ответят мне в течение дня.

— Этим надо заняться прямо сейчас. С утра. Воспользуйся вайфаем соседнего бара. Я заглянул к хозяйке, и она дала мне пароль. Это тебе поможет. Она хорошо знала твоего папу. Зайди к ней. Зайди как-нибудь при случае. Всегда полезно повидаться с прежними знакомыми. Она прекрасно тебя помнит. Многие хорошо помнят тебя и твоего папу.

По его щеке покатилась слеза, которую он тут же вытер

— Альда приедет к тебе в 9:15.

Мой дядя Антони из тех, у кого все должно быть под контролем. Он любит пунктуальность, любит, когда люди выполняют свои обязательства, любит, когда не бросают слов на ветер. Он сказал, что тетя приедет в 9:15, словно сообщить точное время было для него делом чести. Антони был младшим ребенком в семье. Он родился после ухода отца. Он рос один, бродил по кварталу, глядя себе под ноги, и разъезжал на мопеде, купленном на распродаже. Поначалу подрабатывал где придется. На него можно было положиться. Мой дядя из тех, кто всегда является на семь минут раньше. Он предусматривал все непредвиденное. После ухода отца он был вынужден разрешать непредвиденные обстоятельства: он непредвиденно остался вдвоем с не имевшей профессии матерью во времена, когда никто не разводился, непредвиденно оказался младшим и жил-выкручивался как мог, когда старшие дети покинули родительский дом и пытались прокормить себя сами. После коллежа[11] он пошел учиться на плотника, но работы по специальности не нашел — и уладил эту непредвиденность, став рыбаком. Но к такой непредвиденности, как смерть брата в шести тысячах километров от него, к непредвиденности, решение которой требовало десятков тысяч евро, а их у него не было, к такой непредвиденности он оказался не готов.

Дядя Антони положил в кухне бумажку с паролем от вайфая на мой список дел и ушел, оставив входную дверь открытой, а меня — с поникшей головой.

Я открыла рюкзак, вывалила книги и одежду кучей на стол, зарядила телефон и водрузила ноутбук себе на колени. Оставшийся открытым файл с недописанным стихотворением я удалила. Потом кликнула на иконку вайфая. Чтобы поймать сигнал, я прошла через сад, направилась в сторону бара и села в нескольких метрах от него прямо на тротуар. Из-за стойки на меня смотрела женщина. Я выбрала нужную сеть, ввела пароль с бумажки — десять цифр вперемешку со строчными буквами — и написала всем знакомым, живущим в Дуале.

В понедельник 29 апреля у меня умер отец, и горе мое безмерно. Но к тяжести горя добавляются обстоятельства, не позволяющие мне оплакать отца, мешающие репатриации его тела. Вот уже две недели оно находится в морге, а мы не можем его перевезти на родину. Надежда на помощь и поддержку улетучивается по мере того, как люди один за другим поворачиваются к нам спиной, забывая о своих обещаниях. Сегодня я узнала от адвоката, что сожительница моего отца, которая согласилась нам посодействовать, исчезла. Она была нашей единственной надеждой. И я больше не знаю, к кому обратиться за помощью. Поэтому пишу вам. Мне бы хотелось попросить кого-нибудь из вас, если это возможно, если это не сильно оторвет вас от дел (знаю, важных), оказать мне услугу: съездить в квартиру моего отца, попытаться узнать, почему она закрыта, зайти туда, если получится, и забрать кое-что из его личных вещей. Главное — найти папку, куда он складывал все важные документы.

Вы меня невероятно выручите, если сможете съездить туда сегодня или завтра. Это довольно срочно. В моей ситуации каждый час, каждая минута на счету. Благодарю вас за отправленные мне соболезнования, на которые я пока не смогла ответить, но сейчас каждый день — это усилие, борьба. Когда тело моего отца будет репатриировано и захоронено рядом с тем местом, где мы живем, где я живу, я напишу каждому из вас лично.

Всего самого доброго!

Письмо я отправила через мессенджер соцсети, создав там группу, и теперь, сидя на тротуаре и отхлебывая воду из большого стакана, смотрела, как всплывают аватарки тех, кто покидал беседу, оставляя короткий ответ, полный неловких отговорок. Я ждала, когда кто-нибудь напишет что-то дельное — но кто? — и тут ответил Режис, он обещал мне помочь, обещал съездить туда во второй половине дня сразу после работы, возмущался безответственным поведением начальников-негодяев, он клялся, что съездит туда после работы и напишет мне вечером.

Я оставила свой телефонный номер и номер дяди. Рассчитывать на Режиса я могла, ведь в лицее мы были друзьями, от души смеялись вместе у школьных ворот. Рассчитывать на Режиса я могла, ведь он был друг и хороший человек.

С Режисом я познакомилась во французском лицее Дуалы, когда поступила туда в тринадцать лет.

Его мать преподавала у нас историю и географию, она закончила аспирантуру в Сорбонне, о чем любила нам напоминать, подчеркивая, что несомненно стала бы преподавателем университета, если бы не отправилась за мужем в эти дебри. И никто не осмеливался ей возразить, сказать в ответ, что Дуала — город как-никак современный и открытый миру, здесь несколько университетов, куда ее охотно приняли бы на работу.

Мать Режиса вышла замуж за камерунца и приехала с ним в Дуалу, где он нашел работу в Центральном банке; только оказавшись здесь, она поняла, что не любит Африку, не любит, что тут нет адресов как таковых, нет толком улиц, а ориентироваться приходится по магазинам и чему-нибудь еще. Но больше, чем Камерун и камерунцев, мать Режиса ненавидела метисок, которых называла «помесью». Стоило ей заметить в классе девушку с ярковатым макияжем или в короткой юбке, да к тому же, как там говорят, «светлокожую», она останавливала урок и начинала отпускать комментарии. Конечно, они не были нацелены на кого-то конкретно, однако касались доброй половины класса. А прямо посреди урока, посвященного холодной войне, ее понесло: оказывается, метиски — это в основном случайные отпрыски шлюх и туристов, то есть мамаши спешно, пока отцы не убрались восвояси, регистрируют таких детей в посольстве, а потом обивают его порог, чтобы получить для дочери место во французском лицее, элитном заведении, куда бы мы не поступили без французского гражданства, но смысла нас обучать нет никакого, поскольку прекрасно известно, чем кончится дело: все девочки-метиски становятся теми, кем были поначалу их матери, — шлюхами туристов или вторыми и третьими рабочими кабинетами министров. Вторыми или третьими кабинетами называли женщин, с которыми не показываются на людях, — таких посещают по вечерам перед тем, как вернуться к жене и настоящей семье.

Но если мать Режиса была старой озлобленной антилькой, вынужденной остаться в Дуале из-за мужа, то ее сын — премилым молодым человеком. Он чувствовал себя больше камерунцем, чем антильцем, и ему нравилось в Дуале, где он вел беззаботную жизнь, разъезжая по городу в «рендж-ровере», в салоне которого громыхал рэп. Иногда, поравнявшись со мной, он останавливался и бросал мне жвачку. Он называл меня «замороченной девочкой». Гово-рил, что я замороченная, поскольку никогда не улыбаюсь. Но это было неправдой: когда он отъезжал, я улыбалась, засовывая в рот жвачку. Режис угощал меня жвачками и конфетами, потому что я помогала ему составлять планы сочинений, а помогала я ему, потому что считала его красивым. Пока мы проходили очередную главу учебника, по итогам которой нам предстояло выполнить задание, он поддерживал наши отношения: один-два раза в неделю подкидывал мне розовый леденец или шоколадную конфету, когда шел передо мной со своей белой подружкой под руку. Режис был модником. Он слушал рэпера Фэтмена Скупа, носил штаны-багги и играл в школьной баскетбольной команде, а ученики американского лицея приглашали его на вечеринки у бассейна.

Думаю, его мать ненавидела метисок, потому что амурные предпочтения сына могли сделать ее бабушкой внуков-недоумков.

Я дала свой номер телефона Режису, поскольку знала, что этот парень мне поможет. И еще дала ему телефон дяди.

С тех пор как я приехала в бабушкин дом, аккумулятор моего мобильника никак не заряжался. Может, поломка произошла из-за розетки в отсыревшей стене, а может, из-за книг в рюкзаке, которые могли придавить зарядное устройство в дороге. Телефон больше не заряжался, и я не могла понять, в чем тут дело: в зарядном устройстве или в самой батарее, — но так или иначе средств на решение этой проблемы у меня не было.

Я сказала Режису держать связь со мной, а если не буду отвечать, то с моим дядей. И я, сидя на тротуаре, смотрела в экран ноутбука — на жизнь других людей, что шла своим чередом.

Там было несколько фотографий, сделанных во время итальянских выходных, фотографий девушки, которую я раньше-то едва знала, а теперь и вовсе не помнила, разве что ее длинные волосы, пряди, падающие ей на лицо в аудиториях, где мы с ней пересекались; вот она сидит с рекламными листовками на коленях и ест сэндвич, демонстративно показывая на него пальцем, а вот улыбается на площади Сан-Марко, у зданий Прокураций с аркадами и голубями на декоративных карнизах, а вот еще фотография — на фоне вековечных мозаик и центрального купола собора, в сторону которого она протягивает руку.

Я разглядывала фотографии, думая, что вряд ли побываю в тех местах, вряд ли узнаю, какими звуками и запахами наполняется площадь, увижу точный оттенок стен ее домов, пойму, из какого цемента они сделаны: из бледного или из яркого, похожего на штукатурку; не увижу продавцов мороженого, всем известных масок, жутковатых, но вызывающих улыбку. Я сидела, задаваясь вопросом, действительно ли Венеция такая, как в фильмах, с циркачами, жонглирующими цветными лентами, и прошептала,

— Я никогда не увижу Венецию собственными глазами.

а потом подумала, что больше не хочу ничего знать, и закрыла страничку с фотографиями и улыбками на них. Венеция была не более чем мечтой, поэтому я возненавидела и ее саму, и тех, для кого она стала реальностью. Раз Венеция мне недоступна, значит, ее не существует, подумала я и закрыла страничку.

В левом углу экрана появились напоминание о сроке сдачи домашнего задания, уведомления о непрочитанных письмах от преподавателей, сообщении из деканата — от всех, кого обеспокоило мое отсутствие.

Я закрыла ноутбук, ушла с тротуара и поставила на огонь кастрюлю. У газовой плиты, покрытой пылью, я принялась философствовать, размышлять о своей ситуации, пока всыпáла макароны в кипящую подсоленную воду с небольшим количеством растительного масла, чтобы они не склеились, пока смотрела, как по улице ездили машины.

— Уж лучше так, чем сломать ногу, как говорится.

И я разразилась смехом.

Такого демонического хохота в моей жизни еще не бывало. Это был смех перед неминуемой смертью, смех приговоренной. Я чувствовала, как он вырывается из моей глотки, точно я испускаю последний вздох или завываю: со стороны было не понять — то ли я смеюсь, то ли взрываюсь от ярости. Я смеялась в исступлении — лицо перекосило, вены на висках вздулись, лоб и глаза покраснели.

Я продолжала смеяться, когда вдруг посигналил он, посигналил и вышел из машины с двумя бутылками вина.

О Рафаэле-то я и забыла.

Он шел по гравийной дорожке и улыбался. Я умыла лицо и поставила кастрюлю с макаронами в мойку.

— Проходи, мне еще надо в душ. Пока тебя не целую. Подожди меня здесь. Можешь поискать бокалы в шкафу. Я сейчас. А уже семь часов?

Я схватила платье и лифчик, вбежала в ванную комнату и захлопнула дверь.

В ванную я не взяла с собой ни полотенца, ни зубной щетки, ни расчески, и теперь, выйдя оттуда, я чувствовала себя полной дурой — мокрой с головы до ног идиоткой, которой предстояло пройти по гостиной в не менее нелепом виде, чем до душа. Рафаэль сидел в бабушкином кресле, разглядывал стены, делал вид, что интересуется книгами на столе. Я прошла через столовую, подобрав руками мокрые волосы,

— Я вернусь через пять минут, я сейчас.

закрыла дверь в комнату бабушки, куда я не входила с самого своего приезда.

Многочисленные одеяла и покрывала на кровати и стульях говорили о том, что жизнь отсюда исчезла, тут все уснуло: подушки на кровати, мебель. Я распахнула ставни, распахнула зеркальные дверцы большого шкафа. На полках хранились простыни с вышитыми цветочками и полотенца. Я села на кровать, завязала в узел волосы и вернулась в кухню. Рафаэль начал пить, не дожидаясь меня. Когда я уселась напротив него, он мне улыбнулся.

— Так ты меня узнаешь?

Мой долгий вопросительный взгляд заставил его переформулировать вопрос:

— Ты помнишь меня?

Память моя избирательна. Некоторые детали в ней сохраняются в точности, но забываются целые годы. Я могла бы об этом рассказать Рафаэлю, но он бы не понял, почему одни месяцы и годы у меня запоминаются, а другие нет, так же происходит и с людьми. И я решила ответить сдержанно:

— Рафаэль, не бери это на свой счет, но я совершенно не помню, что делаю. А сейчас с этим еще хуже, я ничего не помню, в голове все смешалось, нет никакой ясности.

— У тебя проблемы?

— А то не видно. Естественно, у меня проблемы. Что за глупые вопросы ты задаешь?

Оставаться в Сен-Пале после репатриации тела отца я не планировала, как не собиралась и снова встречаться с Рафаэлем. Габриэль бросил меня, потому что не знал, кто я есть, а ведь я и сама когда-то сбежала от отца, потому что плохо его знала. Теперь я больше не чувствовала в себе сил сближаться с кем бы то ни было.

Я открыла дверцу холодильника.

— У меня особо ничего нет. Но всегда можно попробовать что-нибудь приготовить из имеющегося. Я сварила макароны, у нас есть маринованные огурчики, горчица. Так что все нормально.

Он достал телефон:

— Я знаю одну пиццерию. У них доставка допоздна, на скутере развозят. Позвоню им. Ты какую хочешь?

— То есть макаронами с огурцами ужинать не будем? Прекрасно. Тогда мне «реджину».

— Не хочешь какую-нибудь поинтереснее?

Рафаэль приблизился ко мне, чтобы показать меню, которое нашел в интернете, и прервал звонок,

— Мы вам перезвоним, мы не выбрали еще.

коснувшись рукой моей груди; я уткнулась подбородком ему в плечо и закинула ногу на ногу, приблизившись к нему,

— Возьму-ка я пиццу-кальцоне. Да, кальцоне — самое то.

— Тогда одну кальцоне и одну — «ориентале».

и он вернулся в бабушкино кресло перед телевизором, который я до сих пор не замечала.

Я вместе со стулом переместилась поближе к Рафаэлю; он взял в руки мои ступни, которые я игриво протянула ему, лукаво опустив глаза и делая вид, что избегаю его взгляда, я продвигалась вперед, вытянув руку и стараясь сократить расстояние между нами, мои ноги теперь пробирались по его бедрам, все больше захватывая их в плен.

— Вот это ноги! Какой же размер ты носишь?

— Спрашивать женщину о размере ее обуви — невежливо.

Он посмотрел мне прямо в глаза и провел рукой по моим икрам. Я сделала глоток вина. Кончиками пальцев Рафаэль проложил путь по моей ноге от пятки до колена, и я, запрокинув голову, робко пролепетала сквозь улыбку слащавым голоском,

— Укуси меня.

указывая ему, все еще смущенному, на ямку под коленом, я подалась к нему — и по моим ногам и спине пробежала дрожь, когда он чуть прихватил зубами чувствительную плоть; Рафаэль соскользнул с кресла, чтобы дотянуться губами до моих бедер, и я повторила,

— Укуси здесь, и здесь, и здесь — везде.

показывая повыше колена, на переднюю часть бедра и на заднюю, сначала он нерешительно провел языком по моей коже, а потом впился в нее горячими губами.

Я залилась смехом.

Теперь мне хотелось узнать все, на что способен его рот, насколько может быть нежен и яростен, я была готова к побоищу и, желая при этом возглавить плавание, положила ноги ему на плечи, оседлав его лицо; он проник пальцами между моих бедер, пробрался туда языком: я приняла командование кораблем, заставляя его рот подчиняться мне.

Но Рафаэль хотел другого: он развернул меня, будто укрощая мой зад, я оказалась на четвереньках — голова у самого пола. Подобное мне совершенно не нравилось, но я сдалась, подумав, что если просто подождать, то минуты через три все кончится. Но сейчас, когда я больше никого не любила и никто больше не любил меня, эти три минуты тянулись и тянулись.

Я стала смотреть на стену и услышала, как его бедра стучат о мои, и мне показалось, что эти звуки ничем не отличались от тех, что я знала и любила, звуков, издаваемых влажной солоноватой кожей. Я смотрела в стену и слышала эти звуки, которые теперь казались мне бездушно монотонными, а может быть, бездушной стала я сама.

Рафаэль поцеловал меня в шею и в щеку. Закрыв глаза, я будто почувствовала, сама не понимая как, ведь я того не желала, запах Габриэля, его губы прямо у моей груди, передо мной, его улыбающееся лицо; Рафаэль уперся руками в мои плечи, чтобы глубже войти, — и резкий пронзительный крик прокатился по моему телу и выплеснул из моего сердца имя Габриэля, сорвал его с моих губ.

Внезапно я поняла, что Габриэль станет еще одним моим призраком. Габриэль, чье лицо появляется напротив моего, стоит мне, повернувшись к своему сегодняшнему любовнику, закрыть глаза, хотя тот и гладит меня по плечу; Габриэль и его улыбающийся взгляд из-под спутанных кудрей, будто возникший из другой жизни.

Габриэль и его лицо прямо перед моим сейчас, пока я нахожусь с закрытыми глазами. Габриэль целует меня в губы и гладит по плечу, вдруг оборачиваясь Рафаэлем.

Этой ночью на Рафаэля я больше не смотрела. Он положил руки мне на бедра, но я поднялась, чтобы взять одеяла и подложить подушки под его отяжелевшую голову. Поцеловав меня еще раз в щеку, он уснул, и бутылка вина упала на каменный пол.

Наутро моя тетя постучала в дверь, застав меня в кресле. Я задремала в нем около шести часов, через приоткрытые ставни внутрь проникал воздух и холодил мне щеки.

Пиццу нам так и не доставили.

Тетя припарковалась перед почтовым ящиком, прошла по гравийной дорожке и, нарушив мой сон, постучала в окно, а потом в дверь.

Поскольку я не отвечала, она подумала, что я сплю в другой комнате, и постучала еще раз. В темноте потрескивал телевизор, включенный на общенациональном канале.

Я выключила телевизор, попросила Рафаэля спрятаться в ванной.

Убрала пустые бутылки, вытерла разлитое вино, сдвинула в сторону одеяла и подушки.

Приставив руки козырьком ко лбу, моя тетя всматривалась в безумный кавардак через дверное окошко.

Я наскоро умылась и открыла тете: она была ошеломлена горой посуды, скопившейся в кухонной мойке с моего приезда, и душком от кастрюли с макаронами, к которому примешивались запахи вина, человеческих тел и бурной ночи.

Она предложила проветрить.

— Почему одеяла и подушки у тебя на обеденном столе?

— Я спала в гостиной.

— Но где в гостиной? Здесь нет кровати.

— В бабулином кресле.

— Ты же его сломаешь, если будешь спать в нем!

— Все будет нормально, не такая уж я и толстая.

— Аннабелла, тебе доверили дом. Не разнеси тут все, будь аккуратна с мебелью и прочими вещами.

— Я лишь забыла вчера вымыть посуду и спала в кресле, никто же от этого не умер!

— Сегодня мы с тобой едем к нотариусу. Поторопись.

— Тетушка, надо же предупреждать о приходе. Нельзя же вот так внезапно заявляться.

— Чья это машина? — она показала на припаркованный у дома фургон.

— У меня есть друзья. Имею право.

— Делай что хочешь, дорогая. У нас встреча в девять часов. Нотариальная контора закрывается в 11:30. В ближайшие две недели перезаписаться не получится. А тот тип должен уйти одновременно с нами.

— «Тот тип», можешь выходить. Моя тетя тебя вычислила.

На кухню вошел Рафаэль с голым торсом, держа в руках мятую рубашку.

— Тетя, представляю тебе «того типа». «Тот тип», представляю тебе мою тетю. Ее зовут Альда.

— У меня работа начинается через час. Мне в любом случае надо уходить.

И он ретировался, как вор, надевая рубашку уже в саду по пути к фургону, и спешно завел двигатель.

Мы ехали с открытыми окнами в Марен мимо устричных ферм. Альда свернула на перекрестке, я подняла окно со свой стороны, в которое стали скатываться с ветрового стекла мелкие дождевые капли, и мы остановились на парковке.

— Можешь приглашать кого вздумается, но предупреждай об этом.

— Так могу или не могу? Давай разберемся, потому что если надо предупреждать, значит, я не имею права кого-либо приглашать.

— Это дом бабушки. Не забывай об этом.

— Если мне его предоставили на какое-то время, значит, я у себя дома и могу приглашать кого хочу. Кстати, мне казалось, что мы с тобой опаздывали.

Я вышла из машины, хлопнув дверцей.

— Ты всегда будешь стоять над душой? Я всегда должна буду отчитываться перед тобой? Напоминаю, мне двадцать три года.

— Сбавь тон, детка.

Ожидавший нас в коридоре конторы нотариус с авторучкой в руках открыл дверь:

— Прошу следовать за мной.

На нем был черный пиджак, черные туфли и ниспадающие на них светлые брюки; он провел нас через две пары распашных дверей, вдоль растений высотой с нас, которые отбрасывали тени, контрастирующие с пятнами света, проникавшего внутрь помещения через стеклянный потолок.

— Чем могу быть полезен?

И Альда выложила на его стол папку, которую я раньше не видела, вынула бумаги, провела пальцами по некоторым строчкам, ткнула в даты на документах, до сих пор скрываемых от меня.

— Мы приехали по поводу моего брата, он умер на лесосеке, это случилось 29 апреля. Вот здесь все написано. Умер в Африке.

— Что такое Эзека? Район Дуалы? — спросил нотариус.

— Лесосека, именно там произошел несчастный случай. Это не в самом городе, это за его пределами.

— Что он там делал?

— Ремонтировал машину.

— Что вы хотите от меня?

— Мы должны… Нам сказали найти нотариусов, здесь и там. И чтобы эти два нотариуса связались друг с другом. Тогда можно будет запустить процедуру… Мне выдадут документ… О наложении ареста на счета… Сейчас нам нужно узнать, получал ли он зарплату от этого предприятия, и тогда мы сможем привлечь работодателей к ответственности, ну вы понимаете, надо как минимум, чтобы они взяли на себя расходы по репатриации и выплатили его дочери, еще студентке, которая осталась совсем одна, компенсацию в связи с несчастным случаем на производстве.

— А это действительно был несчастный случай?

— Да, но на предприятии говорят, что он у них не работал. Возможно, там у них не одна компания. Наверняка есть другая, — уточнила Альда.

Моя тетя всегда была очень организованной и считала необходимым демонстрировать это. Все нужные телефоны она вносила в специальный блокнот. Каждые выходные раскладывала документы по категориям в папку с разделителями: вода, электричество, страховки. Окончив школу, она освоила профессию секретаря. И полученный сертификат давал ей некоторую власть над братьями в организаторском плане. После развода ее мания все контролировать только усугубилась. Возвращаясь с работы домой, она собирала чеки от каждой оплаты кредиткой и сортировала их по типу расходов. Такой склонностью к поддержанию порядка она была обязана роли, которую обычно отводят женам рабочих и ремесленников. Мужчины валят лес, рыбачат, держат лавку, а женщины ведут домашнюю бухгалтерию. Выйдя замуж за каменщика, такого же, как ее отец и старший брат, она стала домохозяйкой: планировала расходы семьи, устраивала быт. И потому теперь, пользуясь административными полномочиями, которые предоставили ей братья, она взяла на себя хлопоты с документами, связанными со смертью моего отца, и до этого момента все для меня шло довольно хорошо.

Она протянула блокнот, где были записаны названия предприятий и адрес головного офиса.

— Кому принадлежит лесозаготовительный участок? — спросил нотариус.

— Ну, в результате ничего не известно: нам сказали, что владеет машиной одна компания, а другая ее арендует. Лесосека находится на территории той, что арендует, но в обеих компаниях говорят, что они не пользовались услугами моего брата, то есть ее отца. Выпрямись, Аннабелла. Как ты сидишь?!

Я молчала.

Я ждала, разглядывая растения в коридоре. Тетя Альда продолжала говорить, размахивала руками, спрашивала, что еще можно сделать, открывала папки, конверты с документами, доставала блокноты, хваталась за горло, словно ей нечем дышать; она совала нотариусу бумаги и спрашивала, каких еще не хватает. Нотариус хмурил брови, рассказывал о стандартных процедурах, предлагал вернуться к нему со свидетельствами о рождении всех наследников, с их документами, удостоверяющими личность, и семейной книгой, он добавлял, что не знает, как нам помочь в сложившейся ситуации.

Моя тетя повторяла ему, что процедура, которую она просит провести, совершенно необходима, это позволит увидеть движение денежных средств, она показывала ему фамилии, даты, адреса, записанные в блокнотике, убеждала, что без его помощи и без ареста счетов мы ничего не сможем сделать. Нотариус возвращал документы моей тете и объяснял, что все это не входит в его зону ответственности, что нам нужен адвокат, объяснял, что может запрашивать выписки только со счетов во Франции.

— К моменту подачи искового заявления мы подготовим все необходимые документы. Предоставьте мне список ваших контактов в посольстве, мадам Морелли.

Тетя Альда написала на листочке фамилии и номера телефонов и, не показав мне список, передала нотариусу. Я словно оказалась в поставленной на сцене трагедии, где главная роль отводилась мне. Но я пока не решила, хочу ли быть Антигоной. Тут я увидела копию своего свидетельства о рождении, которую Альда запросила без моего ведома, и распечатку протокола — на нем я успела прочесть только это: «Республика Камерун, полиция округа Аква, город Дуала».

— Вот заключение о смерти из жандармерии, мы получили его вчера.

— Мне это не требуется. Его нужно отдать вашему адвокату.

Мы покинули кабинет и коридор, проехали по Марену, Брёйе, Сен-Пале и остановились на гравийной дорожке, где я снова хлопнула дверцей машины.

Я влетела в дом и, толкая двери одну за другой, наконец заперлась в ванной комнате, избегая расспросов тети, которая шла следом за мной с папками в руках.

— Аннабелла, открой дверь! Можно узнать, что опять с тобой происходит?

— Я могу спокойно пописать, так, чтобы меня никто не донимал? Можно отстать от меня хоть на секунду? Хоть мгновение меня не трогать?

— В ванной унитаза нет, и ты прекрасно это знаешь. Туалет с другой стороны.

В ванной у бабушки действительно не было унитаза.

— Вымою руки и через две минуты выйду.

— Можешь их вымыть на кухне.

— Я еще душ приму.

— Выходи, Аннабелла.

Я молча ждала, когда тетя уйдет, но тут она добавила:

— У тебя нет машины, у тебя нет денег. Во всех административных процедурах ты зависишь от нас. И пока ты живешь на наших хлебах, будешь делать то, что тебе говорят. Что за беспорядок! Здесь что-то гниет — не иначе!

Она вернулась в кухню.

— Аннабелла, все вещи в этом доме очень ценны для нашей семьи, это часть нашей жизни. Нельзя их портить. Они часть и твоей жизни тоже. В кресле, где ты спишь, бабушка провела свои последние дни. Мы все любим это кресло. Было бы жаль отправить его в конце лета на помойку.

Я ждала, когда она уйдет, прислушиваясь к звуку шагов по каменному полу в кухне и по гостиной, она порылась в навесных шкафах и столах, демонстративно хлопая дверцами,

— Да что же здесь гниет?

открыла холодильник, осмотрела отсек для овощей и дверные полки, разыскивая, вероятно, баночки с просроченными соусами или испорченные продукты.

Я задернула шторку душа, присела на корточки, открыла кран — и вода потекла по моим до сих пор обутым ногам.

— Вернусь завтра!

И она вышла из дома и завела машину, оставив над гравийной дорожкой клуб пыли.

Когда она уехала, я отправила обувь сушиться у порога и вернулась в кухню. Над тарелками лета-ли мухи.

В десять часов я решила включить ноутбук и телефон. От Режиса ничего не пришло, хотя утром он был в сети. Я кликнула на фотографию профиля, чтобы посмотреть его страничку.

Никаких публикаций ни вчера, ни сегодня. Вот только помнит ли он о своем обещании? Стоило мне открыть вкладку с личными сообщениями в соцсети, как замигала иконка моего почтового ящика на университетском сайте. В самом ящике было несколько писем, одно из них пришло только что.

Отправитель: Астрид Мартен-Брижон

Тема: Некоторые опасения

Письмо Астрид Мартен-Брижон я удалила не читая и открыла еще один мигающий имейл, он был от хозяина квартиры.

Мадемуазель Морелли,

Вот уже шесть месяцев я не получаю от вас плату за квартиру, хотя некоторое время назад вы попросили у меня справку, чтобы уладить вашу проблему в органах соцзащиты. Я несколько раз пытался у вас узнать, как продвигаются дела, поскольку сложившаяся ситуация для меня, мелкого предпринимателя, неприемлема. Вчера я приходил, стучал в дверь, хотел побеседовать лично, но вы не открыли. Вас не было дома? Все было закрыто, будто вы отсутствовали. Не хотелось бы обращаться в суд и запускать процедуру выселения. Это лишние расходы как для вас, так и для меня. Свяжитесь со мной до конца недели, чтобы мы могли вместе найти решение. Я прекрасно понимаю, вы студентка, вам нелегко, поэтому я готов искать выход из этой ситуации, который бы не ставил в затруднительное положение ни меня, ни вас. Если нам не удастся найти решение, устраивающее обоих, квартиру придется освободить — существует множество организаций, способных вас приютить. С самого подписания договора я относился к вам очень лояльно, хотя у вас не имелось поручителя, я поверил в порядочность девушки, которая хотела уладить вопрос с жильем. Надеюсь, мне не придется пожалеть о выборе квартиросъемщика. Мы подписывали договор в присутствии вашего друга, и он тогда заверил меня, что в случае неуплаты сможет урегулировать вопрос. Стоит ли мне обратиться к нему, поскольку вы, судя по всему, оплачивать аренду больше не в состоянии? Я мелкий предприниматель и ежемесячно вношу платеж по кредиту за квартиру, которую вы снимаете, — не подумайте, что я беспричинно тороплю вас.

Рассчитываю на вас и надеюсь получить ответ в течение недели.

В противном случае я свяжусь с вашим другом, а если и он не сможет урегулировать ситуацию, то обращусь к судебному представителю по поводу процедуры выселения.

Всего доброго!

Я кликнула на значок «ответить». Мне хотелось быть открытой, максимально искренней. Мне хотелось без обиняков рассказать, через что мне пришлось пройти, и тогда — я уверяла себя в этом — он наверняка поймет, почему я полгода не платила за квартиру. Но разве можно такое понять, и какими словами объяснить чудовищную действительность: у меня умер отец, которого для всех и так уже не было в живых, ведь я всех заставила в это поверить, — не мог же отец каким-нибудь образом воскреснуть, чтобы снова умереть? Стоит ли мне рассказывать о двойной смерти: о смерти в фигуральном и в прямом смысле? Как и когда отец умер для меня? Какими словами и каким языком описать этот небывалый случай, если даже у меня он в голове не укладывается? Отец, который не раз умирал в моих мыслях, теперь умер навсегда. Честно говоря, я и сама не могла этого понять.

Начала я с нескольких вежливых фраз, банальных слов, позволяющих перейти к сути, написала, что полгода не получала никаких денежных переводов, но тут, как мне показалось, слова, на которые я всегда могла положиться, слова, которые мне никогда не приходилось подыскивать, мне показалось, что слова стали от меня ускользать.

Сохранив начало письма в черновиках, я свернула окно и закрыла ноутбук. Режис сегодня так и не ответил, мне не написал никто, не написали и университетские друзья, с которыми мы ходили в кафе поговорить о литературе, — ни одного-единственного сообщения, ни словечка за время моего отсутствия, а ведь обычно мы были чуткими друг к другу.

Я ушла с тротуара, тянувшегося вдоль улицы Гортензий, закрылась в доме, где никто бы не видел моего одиночества, и включила музыку на телефоне, хотя его аккумулятор был заряжен всего на двадцать процентов. Теперь, оставшись одна, я хотела узнать все об этом переменившемся доме, который я никогда не обходила целиком.

И надо сказать, бабулин дом подарил мне немало интересного. Под стопкой простыней были хорошенько припрятаны фотографии из тех времен, которые я не застала. Мои дяди и отец мальчишками в коротких штанишках забавлялись рогатками на пустыре с порыжевшей травой: догадаться, какая это трава — молодая или пожухшая от жары, — можно по оттенкам черного и белого, по контрасту с темной землей.

Я не знала, как они раньше выглядели, но тем не менее поняла: он — неизменно впереди всех в испачканной грязью футболке, согнув ногу, будто пускается в бег, с дерзким взглядом, с задранными штанами — похож на меня.

Так и вижу, как он, ребенок, бегает с развязавшимися шнурками по пустырям, увлекая за собой кузенов, брата, пока еще робеющую сестру, гоняет птиц, кричит во все горло, спотыкается о камни, широко улыбается, обнажая сломанный зуб. И этот искатель приключений хмурит лоб, прямо как я.

Представляю себе, как он, добежав до края пустыря, взбирается на дерево, как Джорджио, более взрослый, держится в стороне. Антони еще не родился, а моя тетя стоит позади старших братьев в платьице, волосы забраны заколками, и ее прическа немногим уступает тугому пучку, от которого стонут балерины.

Кто сделал эту фотографию? Точно не моя бабушка — ее видно на заднем плане; возможно, их отец, о котором давно перестали говорить. И пустырь, когда я внимательно пригляделась, оказался не каким-то заброшенным местом, а нашим садом, только без всяких насаждений.

Мой отец смотрит на фотографа сине-зеленым взглядом, под глазами отчетливо видны темные круги.

И я не знаю, кому из нас двоих больше подходит это лицо с отрешенным, обращенным вглубь взглядом.

Мой отец стоит, вздернув подбородок и чуть повернув голову, словно бросает вызов противнику. Но кому? Своему отцу? Мне кажется, что фотографировал именно его отец — тот, о котором лишний раз не упоминали, говорили, что он ушел, смылся после того, как выставил за дверь собственного сына, избив и бросив умирать. Версии этой истории варьируются от рассказчика к рассказчику, но от отца я ее не слышала; он никогда ничего не говорил о своем отце, кроме одного,

— Мой отец ушел.

а другие говорили о моем отце и том, что с ним приключилось:

— Знаешь, твой папа был шебутным ребенком.

И мне рассказывали, как мой отец подрался со своим отцом, защищая мать и сестру от очередной вспышки гнева главы семейства, позже такие же приступы начнут проявляться и у него самого; отец выгнал сына вон, и с тех пор тому пришлось выживать, скитаться по друзьям и молодежным хостелам, пока его не приютила обосновавшаяся в Париже тетя, сестра-двойняшка его отца. Сначала он устроился помощником на кухню, затем нашел благожелателя, у которого выучился ремеслу механика, а когда его отец ушел к другой женщине, он вернулся в Сен-Пале к матери, сестре и братьям и стал заботиться о них, как глава семейства. Он взял на себя заботу обо всех, не будучи старшим ребенком, и Джорджио это выносил с трудом. Мой отец работал то тут, то там в Сен-Пале и Руайане и однажды на рыночной площади увидел объявление: требовался механик в Африку, денег обещали достаточно, хватало бы и на его собственную жизнь, и на помощь матери, — и он уехал, двадцатипятилетний, с рюкзаком за спиной и двумя банкнотами в кармане; мой отец, который смотрит на своего отца, будто бросая вызов противнику.

Теперь, глядя на эту фотографию, я вспоминаю, как иногда застигала отца врасплох, когда он, пьяный, сидел в гостиной один и плакал. Как же много лиц у моего отца! Помню разговор, который случайно подслушала из-за угла коридора. Мой отец, точно ребенок, укрывался в объятиях женщины и рассказывал, как первые дни бродяжничал, ночуя под гаражными навесами. И однажды вечером, когда шел дождь и очень хотелось есть, он попытался вернуться домой. Заметив его, отец закрыл все двери и ставни, оставив сына под дождем. Рассказывая о голоде, от которого сводило живот, мой отец горько плакал. В тот день я поняла, почему он вечно старался меня накормить, подкладывал добавку, когда мы были на каникулах, еще хлебушка, еще маслица, еще конфитюра на тост — все это должно было пойти мне на пользу.

В дверь постучали.

Я засунула фотографию обратно под простыни.

Это оказалась хозяйка бара, она пришла спросить, все ли у меня в порядке, а еще принесла кусок лукового пирога и йогурт.

— Я хорошо знала вашего отца, — сказала она, стоя у порога. — И немного вас. Но это было давно. Тогда вы были маленькая. Вы приходили вместе. А потом он и один заглядывал, когда бывал здесь. Два года назад тоже приходил. Он всегда заказывал стаканчик. Никогда не брал пиво. Всегда виски. Устраивался у стойки и разгадывал кроссворды.

Она говорила о моем отце в той же манере, в какой пишут некролог, тактично и уважительно, я смотрела на нее, стоявшую на крыльце, и на пирог, что оказался на уровне ее живота, когда она положила мне на плечо руку,

— Обращайтесь без стеснения, дорогая, если вам что-нибудь понадобится. Что угодно. Бар открывается в девять утра. Иногда я и после восьми вечера еще там.

на которую я бросила взгляд, и тогда она ее убрала,

— Отец вас очень любил. Он часто нам о вас рассказывал…

приложив к своей груди.

— …он показывал фотографии в телефоне, говорил, что дочка учится в Лионе… О, он часто нам рассказывал о вас, говорил: «Аннабелла понимает, чем хочет заниматься, кем хочет стать, у нее сильный характер, но я все же переживаю за нее, потому что она часто меняет свое мнение».

Взяв еду, я закрыла дверь и спряталась в уголке подальше от окон.

Я стала задыхаться: жесты и руки этой женщины с пирогом напомнили мне жесты и голос моего отца.

— Смотри, Аннабелла. Посмотри, какой снимок я только что сделал! —

и он совал мне под нос экран мобильника,

а теперь из-за ее рук, которыми она размахивала у меня перед глазами, мне слышался его голос.

Его не перепутать ни с чьим другим. Когда из-за ее жестов у меня в голове снова зазвучал голос отца, передо мной всплыло его лицо, его улыбка, мобильник, в который он тыкал указательным пальцем, показывая на птицу с одной лапкой, — это была наша последняя встреча. Так и вижу, как он протягивает мобильник, отодвигая стаканы с водой, запах его сигареты ударяет мне в нос.

— Смотри, Аннабелла, посмотри, милая! —

и радужка его глаз синим льном расцветает на солнце.

Голос своего отца не забыть никому: он впечатан в сердце каждого навечно.

В попытке остудить голову, распухающую от всех этих звуков, я легла на пол лицом вниз, и мне показалось, что меня разрывает изнутри.

Я поднялась, раскрыла шкафчики и включила газ. Я открывала шкафчики в надежде отыскать — но что именно? — отыскать тишину, заглушить эти звуки, голос отца, разрывающий мне душу: я искала спички.