Императорский дворец располагался на третьем по счету континенте планеты, в центре столицы — Кенторее, самого крупного города Баллу. Население его насчитывалось без малого десять миллионов керимов, и мегаполис гудел, словно рой ос в осином улье.

Сюда стекались значительные средства, и каждый норовил уехать в столицу, чтобы заработать деньжат и продвинуться по карьерной лестнице.

Высокие здания, гладкие, словно застывшие ледяные сталактиты, отражали рассветное солнце. Поутру керимы любили бродить по паркам, коих в мегаполисе насчитывалось несчетное количество. За несколько сотен лет индустриального и технологического рывка они так и не оставили привычку бывать на природе. Зеленые полосы растительности рассекали душные города, давая отдохнуть среди стали, бетона и стекла.

Дворец возвышался на небольшом холме над всей суетой, что творилась там, внизу. Когда-то здесь располагалась крепость, к которой со всех сторон жались хилые хибарки. Было это не много ни мало две тысячи лет назад. Керимы-подданные стекались к стенам крепости, когда им угрожала опасность. Нападение врагов, безудержные ураганы, хищники, если выдавался сезон размножения или охоты.

Прошло две тысячи лет, и вместо плоской крепости здесь построили роскошное сооружение с несколькими башнями, высокими и острыми, словно иглы. По его периметру тянулась надежная стена с шахматными зубцами-сторожевыми.

Дворец-крепость, дворец-обещание. Кассариону хотелось верить, что светлого будущего. Ведь если на месте хлюпкой крепости появилось подобное творение, керимы чего-то, да стоят.

Наверное, он мог быть менее роскошным, но церемонии на Баллу были такими же атрибутами сильной власти, как умелое правление или волевой характер монарха.

Керимы любили похвалиться дворцом перед заезжими гостями с других планет, а заодно и перемыть косточки Императору. Последнее они делали между собой, а перед чужаками, конечно же, щеголяли.

Кассариона встретили два лакея, камердинер и герольд. Длинные коридоры дворца тянулись, казалось, бесконечно. По пути они минули несколько пышных залов, два летних сада и большой дворцовый кинотеатр. Поднимаясь в стеклянном лифте на седьмой этаж, мужчина понял, что император примет его не в зале для аудиенций.

Дурной знак. Ходили слухи, что Аманданте шестой сломлен болезнью своей жены. Правда, Кассарион не подозревал, что все настолько серьезно. В последнее время Император не проводил приемов и встреч, и вызвав к себе Кассариона он, видно, рисковал показать свое состояние кому-то не из близкого окружения. К тому же, опустил все формальности, что тоже не предвещало ничего хорошего.

Хотя не трудно было догадаться, чего именно от него хотят. И дело не только в том, что Кассарион работал над делом Лии Индеверин. Главная причина, что он — Даркомор. Касс прекрасно понимал, к чему идет дело.

Его попросят о чем-то, в чем он не сможет отказать. Хотя такие как Аманданте не просят. Они приказывают. А его верные подданные исполняют.

Кассариона провели в дальнее крыло, где по широкому коридору стелился длинный алый ковер, похожий на шершавый язык. Герольд чинно отворил высокие двери в просторный кабинет, представив гостя по всем правилам этикета:

— Ваше Императорское Величество, граф Кассарион Даркомор из Дома хранителей Прибрежных Земель и шестого сектора планетарных границ, верный подданный вашему слову и исполнитель Императорской воли, — объявил герольд и удалился вместе с лакеями.

Кассарион сделал шаг вперед — в скорбную полутьму.

— Мой Император, — поприветствовал Кассарион, преклонив колено.

Аманданте стоял около высокого окна, наполовину скрытого тяжелой портьерой. Высокий, широкоплечий, крепкий как скала. Длинные пепельные волосы стекали по плечам, словно реки, сильные руки сцеплены за спиной. Аманданте шестой был одет строго и лаконично, на ногах блестели лакированные сапоги. Взгляд его был обращен вдаль — на столицу.

— Вы когда-нибудь любили? — не двигаясь с места, неожиданно спросил Аманданте, — Так сильно, что становилось трудно дышать?

Вопрос Кассариона озадачил. Действительно, он не ожидал, что аудиенция начнется именно так. Правду о его личной жизни знали разве что Аксиом и он сам, а когда его спрашивал кто-то иной, Кассарион неизбежно врал. Никому нельзя показывать, что у тебя на душе. Но лгать Императору с самого начала встречи он не собирался.

— Да, Мой Император, — выдавил Кассарион правду из горла, будто стекло вместе с кровью. — Любил… люблю.

К счастью, Император никак не прокомментировал его ответ, лишь повернулся и окинул гостя спокойным взглядом:

— Встань, отрок.

Кассарион встал.

— Мне тоже повезло, — произнес Аманданте, пересекая просторную комнату. Его сапоги тихо цокали по лакированному паркету. — В моей жизни было много любви. Я люблю свою планету, свой долг, народ, хотя некоторая его часть убеждена в противоположном, и люблю свою жену, — Аманданте сделал паузу, взгляд его стал печальным. — Особенно свою жену. Она единственная моя слабость. Ее поступок был для меня ударом.

— Понимаю, — ответил Кассарион.

Для человека, который любит, предательство близкого очень болезненно.

— У Амаранты всегда было слабое здоровье. Жена родила мне единственного сына, и больше не смогла. Я не настаивал, боялся, что потеряю ее… и благодарен ей за этот великий подарок. Жаль, что я не смог сохранить ее, облегчить страдания… судьба бывает жестока. У меня есть все ресурсы вселенной, но спасти жизнь любимой мне не под силу. Есть в этом какая-то ирония, — произнес император, в его грубом басе сквозила печаль.

Все, что происходило, было очень странно. Такой откровенности от высшего представителя власти Кассарион совсем не ожидал. На его памяти не приходилось ни одной встречи, где Император позволял обнажить свою душу. Для всех он был недосягаем, словно далекое солнце в небе. Аманданте вел себя гордо, величественно, неся свой титул на широких плечах с исключительно королевской выдержкой.

Император подавлял волю всех, кто приближался к нему. Исключение составляла только его жена — Амаранта, единственная, на которую его дар не действовал. У всех остальных его образ вызывал трепет и страх. А как же иначе, если при одном виде Императора колени подгибались сами и лик опускался долу? Дар подавления умел ломать волю, не каждый мог выдержать его без последствий для себя.

Вот только сегодня Кассарион не увидел перед собой ту личность, к которой привык. Он увидел обычного керима. Да, такого же высокого и крепкого, но все же керима. Весь налет помпезности слетел, словно шелуха, и перед ним предстал мужчина, которого подкосила болезнь любимой жены.

Поговаривали, он любит Амаранту больше жизни. Кассарион не знал, так ли это, но сейчас видел и чувствовал, что слухи не врут. Он думал, что появившись здесь, тут же упадет на оба колена и лишится чувств. Но, войдя в кабинет, ничего не ощутил, кроме легкого шлейфа настойчивости. Будто у Аманданте и вовсе не было телепатии.

Одним Богам известно, что творилось у него на душе. Что-то точило его изо дня в день, уничтожая изнутри.

Плохо. Зная, какие назревают времена, противники могут этим воспользоваться, сразу смекнул Кассарион.

— Я читал твои отчеты по текущему расследованию, — пробасил Аманданте. — Очень… талантливо. Я бы похвалил тебя, если бы не расстроился от увиденного.

— Понимаю.

— Да, конечно… такие проницательные молодые люди как ты нужны империи. И верные. Наверное, ты уже догадался, зачем я вызвал тебя.

Ну вот, если и были сомнения, то они тут же улетучились. Кассарион проследил внимательным взглядом, как Аманданте прошел до роскошного кресла с алыми подлокотниками, и устроился у огромного камина с мраморной резьбой под стаю летящих птиц.

— Вы действительно хотите, чтобы я это сделал? — Кассарион позволил себе наводящие вопросы. — Лия нарушила клятву, но вина на ее детей не распространяется. Они принадлежат Вашему роду.

Мужчина хотел продолжить: «Стоит ли устранять отпрысков короны, если они освобождены от оков клятвы?», однако, разумно промолчал. Император и так понимает, что он хотел сказать.

— Иногда нам приходится делать то, что не хочется. В угоду обязательствам, долгу. Они могут быть не такими явными, но от них зависят жизни миллионов. Даже царские особы подчиняются правилам, — ответил Аманданте, указывая на кресло рядом с собой. — Присядь.

— Благодарю, мне без надобности…

— Как пожелаешь, — Аманданте зажег камин движением руки. Внутри затрещал огонь. Отблески пламени играли на его крепких скулах. — Правила призваны заявить об уважении, сохранить стабильность в государстве. Так керимы узнают, что их жизнь защищена, подчиняется хоть каким-то законам. Они имеют право на гарантии. Однажды наша династия объединила целый континент под штандартом Индеверинов, а потом и всю планету. Власть — тяжелое бремя. Я вынужден платить за стабильность Империи. Лия была обещана Даркморам.

— Это я знаю, — ответил Кассарион, — Полагаю, именно поэтому я здесь.

— Да, к тому же вы занимаетесь этим делом, граф, как и ваш отец. Но господин Файрон далеко отсюда, а вы на Баллу, поэтому дело я поручаю вам, — вздохнул Император. — Бедная моя Амаранта… о чем же она думала, когда помогала Лии бежать? Любовь — яд, если попадает не в те руки. Когда глава вашего дома узнал, что Лия жива, он посчитал это за оскорбление. Вам, как представителю династии, я дарую возможность это оскорбление исчерпать, — пауза. — Только что пришел отчет... Вы считаете, что Лия с детьми на Омеге. Я склонен доверять вашему острому уму. Если найдете ее первым, сделайте, что должны. Если нет — вам дадут знать, где она находится.

— Благодарю, мой Император. Дом Даркморов ценит ваше честное слово.

А что еще он мог сказать? Кассарион подчинялся общественному мнению так же, как и все на этой планете.

Репутация дома — один из самых важнейших ресурсов, который имелся у знати.

После прошедших слухов о возможном спасении Лии весь род Даркморов буквально стоял на ушах.

А где один слух, там и другой, и вот, уже в курсе вся аристократия. Признаться, ему и самому было неприятно, что его род очерняют сплетнями. Мол, Даркморы стерпели оскорбление, как самые настоящие слабаки.

Знать начинала роптать. Более того, буквально за несколько дней новость облетела всю планету, и представители простого народа, коих насчитывались миллиарды, принялись пристально следить за разворачивающимся скандалом. СМИ трубили из всех щелей, что императорская семья обманула Даркморов, как последних идиотов. Не только спасла Лию, но и скрыла ее побег, растоптав данные клятвы союза. Будто императору было плевать на мнение знати и высоких домов. И обещания его ничего не значат.

Если император плюет на все обязательства, то что стоит его слово?

Просто поразительное оскорбление. Корона, в столь тяжелое для себя время, могла лишиться поддержки своих самых преданных союзников.

«Единственный поступок, который ждут от Императора — восстановление справедливости, — подумал Кассарион. — И он должен сделать это моими руками».

— Дав однажды клятву, нельзя от нее отступить, — задумчиво произнес Император, блики огня танцевали в его глазах. — Не думайте, что мне доставляет удовольствие лишаться членов своей семьи. Но на кону стоит слишком многое. Стабильность. Индеверин сидят на троне без малого полторы тысячи лет, никто из преданной мне знати не примет кого-то другого. Поэтому предателям нужна именно Лия. Чтобы подчинить оставшихся себе, когда меня не станет.

— Мы защитим вас, мой Император, — уверил Кассарион. — Власть на Баллу не падет.

— Сделайте все, чтобы этого не случилось, — голос Амаранте затвердел, он сжал крепкую ладонь в еще более крепкий кулак и ударил им по подлокотнику. — Не многие понимают последствия революции. Я вложил в Баллу все силы, что у меня были. Я не позволю предателям разрушить все, что я создал. — Аманданте повернул голову, посмотрел на Кассариона властным, жестоким взглядом, — Знаете, что случится, если на планете снова возродится феодальное общество, как хотят предатели?

— Последствия будут удручающими, — коротко ответил Кассарион.

— Многие недовольны, мол, Император для того и Император, чтобы властвовать, и зачем ему свобода для народа, — процедил Аманданте. — А я скажу. Потому что нужно двигаться вперед, хочешь ты того или нет. Отдай слишком голодным до власти дворянам бразды правления, так они сделают из народа стадо овец, которые будут нести в их дома шерсть. А что потом? Рабовладельчество и желание держать керимов на поводке. Они сделают их тупыми. Неизбежен упадок образования, экономики, мы перестанем выходить в космос. Земля потеряет сильного союзника и останется одна. Она не справится в борьбе с вайнами и работорговцами. Ее уничтожат, а потом и нас. Теперь ты понимаешь, отрок? — спросил строго Аманданте. — Нужно быть дальновидным. Падет Баллу — умрет и человечество. Не сразу, постепенно, но конец наш неизбежен. Мы не можем позволить себе быть слабыми, — Аманданте сжал челюсти до скрипа. — Я не позволю разрушить свое детище.

— Я понимаю, мой Император, — ответил Кассарион.

Аманданте встал, подошел к Кассариону, положил широкую ладонь на его плечо:

— У меня будет еще одна просьба к вам, граф, — он посмотрел в его глаза, будто прося поддержки. — Лия должна умереть по всем правилам, с церемонией искупления, но на Баллу ее везти не нужно. А вот ее отпрыски... пожалуйста, сделайте это тихо. Противник не оставит попыток посадить их на трон, и будет плести интриги у меня за спиной, если я оставлю их в живых. Я никогда не смогу быть уверен в их верности, а в тяжёлые времена для империи это слишком большой риск. Они не должны добраться до трона, и никто не должен знать, что они вообще были. Ни к чему народу думать обо мне хуже, чем есть на самом деле. И еще... я знаю, вы умеете убивать. Пусть мои племянники не мучаются.

— Они не почувствуют боли, — заверил Кассарион.

Уже на обратном пути он обдумывал сказанные слова, жесты, просьбы. Сможет ли он привести приговор в исполнение?

С одной стороны, сомневаться не приходилось. Вот только… он никогда не убивал тех, кто слабее его, и не мог за себя заступиться. Тем более тех, кто ничего плохого в своей жизни не сделал, кроме как родился не в то время и не в том месте.

Имел ли он право убивать членов императорской семьи, не связанных клятвой? В свое время он давал присягу, что будет служить и защищать их, и до сих пор справлялся с этим весьма успешно. А теперь должен сделать ровно противоположное, ведь воля Императора не должна подвергаться сомнению. Диссонанс звенел в душе треснувшим хрусталем, и Кассариону это не нравилось.

«Если у Лии родился сын, придется его убить, — с досадой думал Кассарион. — А если девочка — приведу ее на порог дома Даркморов, пусть семейный совет решит, что с ней делать».

Что бы ни случилось, вопрос должен быть решен, иначе на Баллу не будет спокойствия.

«Но, если девчонка переметнётся к врагу, убью и ее тоже».