Как только три сословия собрались в Версале, они вступили в конфликт из-за голосования по числу избирателей и в течение полутора месяцев оставались в состоянии беспомощности. Быстро возникло подозрение: если знать и высшее духовенство упорно отказывались голосовать по числу избирателей, то это говорило о том, что, чувствуя свою неспособность овладеть Генеральными штатами, они хотели подтолкнуть их к роспуску. Двор был с ними заодно: королева и принцы вводили в обман короля, чтобы добиться от него изгнания Неккера, – насильственного захвата власти опасались с 15 мая. Мы сохранили отчеты одного наблюдателя, адресованные г-ну де Монморену, министру иностранных дел. Он передавал министру доходившие до него слухи: «Все беспокоятся по поводу результатов собрания», – писал он 15 мая. «С удивлением замечают, что каждый день прибывают войска вокруг Парижа или в его окрестностях. С недовольством отмечают, что большинство войск являются иностранными»; 21 мая: «Многие люди опасаются роспуска Генеральных штатов»; 3 июня: «Сегодня в обществе распространяются слухи, что Генеральных штатов не будет»; 13 июня: «Духовенство, знать и парламент объединились, чтобы совместными усилиями погубить г-на Неккера».

Когда 17 июня третье сословие объявило себя Национальным собранием, все предположили, что привилегированные сословия так просто не сдадутся: «Ожидали, что дворяне возьмут ситуацию под контроль». Временное закрытие зала заседаний третьего сословия, что привело к клятве в Зале для игры в мяч, а вскоре после этого заседание 23 июня показали, что король решил их поддержать. Отступление Людовика XVI и видимость объединения трех сословий не смогли успокоить разгоряченные умы: заговорщиков заподозрили в намерении выиграть время, а сдержанность и поведение большинства дворян в Национальном собрании убедили всех в том, что их подчинение было притворным. 2 июля в Париже «говорили о перевороте, который правительство, по слухам, готовило уже несколько дней и в замысле которого обвиняли маршала де Брольи… ожидается создание лагеря в окрестностях города. Говорят о прибытии многочисленных иностранных войск и о перекрытии Севрского моста и моста Сен-Клу». Идея эмиграции уже витала в воздухе. Граф д’Артуа якобы «хочет уехать в Испанию, если ему не удастся подчинить Генеральные штаты». От этого слуха до предположения, что он вернется с иностранной армией, был один шаг, и вскоре его, разумеется, сделали. Депутат от дворян Марселя высказался еще более откровенно: «Провокаторы убеждают, что прибытие войск – это маневр агонизирующей аристократии… и она планирует массовую расправу над простым народом».

Можно не сомневаться в том, что некоторые дворяне перешли к угрозам. Монлозье рассказывает, что однажды в Версале, на террасе замка, он услышал, как группа из нескольких дворян, включая граф д’Отишама, заранее радовались возможности выбросить из окна всех этих «зарвавшихся депутатов» Генеральных штатов: «Они доставили нам немало неприятностей, но на этот раз мы наточили наши ножи». Другие дворяне, не отличавшиеся такой жестокостью, не скрывали своих надежд: «Вас не повесят – вы просто вернетесь в Пуатье», – благодушно говорил г-н де Лашатр отцу Тибодо. На самом деле депутаты от третьего сословия приписывали своим противникам то, что полностью отсутствовало у них самих – расчетливость и решимость в намерении осуществлять задуманное. Когда 11 июля королевский двор совершил глупость, отправив Неккера в отставку, то у него не было четкого плана, и в любом случае подготовка не была завершена; но решение действовать было принято, и если бы не парижское восстание, то с Национальным собранием было бы покончено. В этом отношении народ не ошибся, и для понимания Великого страха нам важнее самой реальности то, что люди представляли себе о планах и средствах аристократии. После 14 июля был продемонстрирован якобы составленный маршалом де Брольи план с огромным количеством деталей, чтобы «снести Париж». Этот план подробно описывался в газетах – например, в Courrier Горса́ 13 и 17 августа: на город должны были провести всестороннюю атаку, бомбардировать с высоты Монмартра, после чего постепенно захватить и отдать на разграбление, при этом Пале-Рояль доставался гусарам. Как утверждалось, 12 июля, в 11 часов утра, жители Франконвиля и Саннуа получили предупреждение, «что им было бы небезопасно привозить продукты в Париж в ночь с воскресенья на понедельник», из чего следовал вывод о том, что «план нашего уничтожения получил одобрение». Не следует видеть в таких публикациях выдумки коварных журналистов – они просто резюмировали слухи, ходившие с 13–14 июля: тайная переписка, опубликованная г-ном де Лескюром, относит их к 23 июля. Также можно заметить, что первые волны паники, вызванные так называемым аристократическим заговором, начались в самом Париже. Протокол заседаний выборщиков зафиксировал несколько таких эпизодов. В ночь с 13 на 14 июля, в 2 часа, им сообщили, что в предместье Сент-Антуан проникли 15 000 человек. Утром 14 июля паника все еще продолжалась: в 7 часов конный полк «Руаяль-Аллеман» находился у заставы дю Трон; вскоре после этого полки «Руаяль-Аллеман» и «Руаяль-Крават» устроили резню среди жителей предместья; затем армия из Сен-Дени двинулась в направлении Ла-Шапель; в 8, 10 и 11 часов приходили сообщения о появлении гусар и драгун все там же – в Сент-Антуане. Такой же беспокойной была ночь с 14 на 15 июля. В хрониках Quinzaine mémorable[27] упоминается о том, что «ходили слухи, что принц Конде действительно войдет ночью в Париж с 40 000 солдат, чтобы, может быть, убить 100 000 человек». Как сообщали Annales parisiennes[28], между полуночью и часом ночи «гусары, которые, по всей видимости, были всего лишь дозорными, доехали до застав, чем окончательно повергли жителей в ужас, и охваченные безудержным страхом люди десять раз приходили в мэрию, чтобы предупредить о предполагаемом нападении». Арди видел, как по улице Сен-Жак прошли 500–600 французских гвардейцев, спешивших отразить эту атаку. 15 июля, в 11 часов утра, собравшиеся на заседание выборщики в очередной раз пришли в ступор из-за того, что посланный своим округом на разведку почтальон срочно вернулся с сообщением, что видел в Сен-Дени приготовления к штурму.

Народная победа не успокоила разгоряченные умы. 15 июля ночью, после полуночи, к выборщикам приходили разные люди и объясняли, «что действия короля были обманчивы, что в них скрывалась вражеская военная хитрость, чтобы заставить нас сложить оружие и тем самым обеспечить успех атаки». В результате слухи продолжали распространяться с еще бо́льшей силой. Люди сразу поверили, что зал Генеральных штатов заминировали, и когда стало известно о взрыве замка в Кенсе около Везуля, о чем будет рассказано далее, то в этом уже никто не сомневался. Вскоре, в ночь с 2 на 3 августа, народ потребует провести официальный обыск в подземельях конюшен графа д’Артуа, откуда якобы начинались подземные ходы. Перешедшая на сторону народа французская гвардия решила, что ей угрожает месть аристократов, и 18–19 июля распространился слух, что гвардейцев отравили: один из них почувствовал резкие боли в животе прямо посреди улицы и подумал, что умирает, чем всполошил собравшуюся вокруг него толпу. Это то, что может объяснить недоверие народа, аресты подозрительно выглядящих людей, убийства Фулона и Бертье, а также трудности, возникшие при спасении Безенваля. Вот поэтому для успокоения разгоряченных умов Национальное собрание и коллегия выборщиков посчитали необходимым создание собственных комитетов по расследованиям с функциями политической полиции.

Доказательством существования заговора казалась и эмиграция. Бежали граф д’Артуа, принц Конде и его семья, Полиньяки, граф де Водрёй, принц де Ламбеск, маршал де Брольи, и никто не знал, куда именно. Говорили, что граф д’Артуа уехал в Испанию или в Турин. Из провинций приходили новости, еще больше усиливавшие значимость эмиграции. Повсюду арестовывали представителей высшего духовенства, парламентариев, дворян и депутатов, которые, как считалось, собирались просить у своих избирателей новые полномочия. Их подозревали в намерении уехать за границу. Эти подозрения были небезосновательны, так как некоторых из них действительно задерживали у границы – например, в районе Понтарлье; 31 июля из Сен-Бриё пришло сообщение, что бретонские дворяне покинули страну и отправились на Нормандские острова или в Англию. Не было никакой уверенности в благонамеренности этих эмигрантов после переезда. «Скорее всего, – объяснял маркизе де Креки один из дворян-депутатов, – принцы не смогут спокойно, не вынашивая планов мести, относиться к изгнанию из страны, которую они считают своей родиной и достоянием. По всей видимости, они способны на любые жертвы ради достижения своих целей. Они способны привести иностранные войска и сговориться с дворянством, чтобы уничтожить Париж и все, что связано с Генеральными штатами». Эмигранты увезли с собой золото королевства, и они могут воспользоваться им для привлечения на свою сторону наемников. Можно ли было сомневаться, что это не составит для них особого труда? Разве у короля не было на службе иностранных полков, которых как раз больше всего боялись и больше всего ненавидели? Разве в истории не сохранилась память о немецких рейтарах, ландскнехтах и прочих наемниках, воевавших во Франции на стороне аристократии? Таких готовых на все легионеров было много не только во Франции – в других странах их было даже больше. Если верить хроникам Quinzaine mémorable, то уже с 8 июля повсюду рассуждали о «60 000 иностранных головорезов, якобы прибывших из Италии, Англии и Германии, чтобы усилить беспорядки и помешать работе Генеральных штатов». В этом можно усматривать отголоски новостей, доходивших из Монпелье и Бура, о чем мы уже говорили выше.

Впрочем, в том, что эмигранты найдут за границей поддержку, можно было не сомневаться. Вмешаться в дела Франции явно была заинтересована Англия. Каждый раз, когда некие эксцессы позорили победу нации, их охотно приписывали кавалерии святого Георгия. Агент Монморена сообщил 1 июля, что «открыто говорят, что Англия тратит много денег и содержит многочисленных провокаторов, чтобы разжигать беспорядки». Предполагали также, что агенты Питта поддерживали связи с некоторыми аристократами, чтобы уничтожить французский флот и захватить военные порты. Ходили слухи о курсировании британской эскадры у входа в Ла-Манш и о намерении сдать ей Брест. Это дело вызвало огромный переполох в конце июля, потому что 26 июля английский посол герцог Дорсет решил заявить протест Монморену, и тот на следующий день передал его письмо Национальному собранию. Однако слухи возникли гораздо раньше. Дорсет вспомнил, что в начале мая заговорщики (к сожалению, он не назвал их) пытались договориться с ним, чтобы попытаться организовать нападение на Брест, и что он немедленно предупредил об этом Версальский двор: возможно, произошла утечка информации, но также возможно, что сообщение об этой попытке пришло из самого Бреста, где морские власти вызывали сильное недоверие у народа. Как бы то ни было, в такой угрозе почти никто не сомневался. Как и народ, буржуазия помнила уроки истории, усвоенные еще в коллеже: принцы уже сдавали в прошлом Гавр англичанам и Париж испанцам.

Наконец, можно ли было допустить, что европейская аристократия и деспотические монархии спокойно воспримут успех революции? Сами французы почти с самого начала были убеждены в том, что другие народы последуют их примеру: в течение всего августа ходили ложные слухи о том, что бунты вспыхнули и за границей. Следовательно, короли были заинтересованы в том, чтобы помочь эмигрантам и обеспечить им возможность для того, чтобы снова подчинить французов. Более того, учитывались семейные связи: Испания и Неаполитанское королевство принадлежали Бурбонам, король Сардинии был тестем двух братьев Людовика XVI, а император Австрии и кёльнский курфюрст были братьями королевы Франции. Эхо всех этих рассуждений можно найти в доносе, который 26 июля отправил коллегии выборщиков адвокат при парламенте де Майи, сын наместника бальяжа Лана. Он утверждал, что до него дошли сведения от депутата его провинции, чьи осведомители, связанные с придворными кругами, уже сумели предупредить его во время отставки Неккера о готовившемся перевороте и опасности, которая угрожала его личной безопасности. «Он уверял меня, что партия аристократов ни в коей мере не считает себя побежденной и что она тайно замышляет второй заговор, не менее гнусный, чем первый. Также он говорил о планах вновь собрать все силы, чтобы предпринять новую попытку нападения на Париж, привлечь на свою сторону с помощью денег иностранные войска и привести их окольными путями ночью в столицу через леса, рассчитывая воспользоваться чрезмерной беспечностью парижан, и постараться смыть их кровью позор своего первого поражения. Граф д’Артуа, принц Конде, принц де Ламбеск и маршал де Брольи должны были объединиться именно с этой целью». Таким образом, с июля 1789 года никто больше не сомневался в тайном сговоре аристократов с иностранцами, столь сильно повлиявшем на историю Французской революции.

Итак, во второй половине июля между многочисленными причинами незащищенности, вызывавшими тревогу в королевстве, и «аристократическим заговором» неожиданно устанавливается связь, которая станет основной причиной возникновения Великого страха.

Что касается голода и дороговизны, то их предвестники появились уже давно. Так как все верили в спекуляцию и обвиняли в ней правительство, его агентов, сборщиков налогов и дворян, то, когда политический и социальный конфликт усугубился, вполне естественно возникло предположение, что заговорщики пытаются задавить третье сословие с помощью голода. 13 февраля книготорговец Арди отмечает, что «одни люди говорили, что принцы специально скупили зерно, чтобы наверняка добиться свержения г-на Неккера… другие абсолютно не сомневались в том, что главным и первым из спекулянтов, с согласия короля, является не кто иной, как сам генеральный контролер финансов, и что он создает благоприятные условия и поддерживает всеми силами такую систему, чтобы быстрее и в бо́льшем количестве добыть деньги для Его Величества и тем самым обеспечить выплату ренты муниципалитету Парижа». 6 июля Арди снова идет в атаку: ему кажется «очень правдоподобным», что все зерно скупило именно правительство и что оно сделает то же самое и с будущим урожаем, чтобы получить деньги, которые ему понадобятся «на тот случай, если действия Генеральных штатов не принесут результатов». В газете Les Vérités bonnes à dire[29] эту махинацию вскоре припишут совсем другим людям – врагам «восстановителя нации» Неккера: если бы им удалось его изгнать, «план этой кабалы состоял в том, чтобы на некоторое время создать иллюзию величия и реальности такой утраты, открыв зернохранилища, которые они держат закрытыми, и сразу же резко снизить цены на хлеб. История не знает ни одного примера такого страшного заговора, как тот, что замышляет против человечества эта агонизирующая аристократия». Но народ зашел еще дальше: он обвинил аристократию в том, что она хочет отомстить ему, обрекая на смерть от голода. И буржуазия, хотя и была более рассудительной, заподозрила, однако, что спекуляцией могли пользоваться для провоцирования беспорядков, сотрясавших королевство, и тем самым поставить под угрозу успех революции, сея анархию.

Аналогичные рассуждения имели место, когда говорили, что злоумышленники косят еще зеленые хлеба и что поэтому урожай будет загублен. В газете Les Révolutions de Paris[30] высмеяли доверчивость народа, но никого не разубедили, тем более что угроза была невыдуманной и, как мы уже видели, в нее верила сама администрация. Депутат от дворян Прованса писал 28 июля: «Никто не знает, чем объяснить эту низость – срезать еще зеленый хлеб. Народ усматривает в этом лишь замысел агонизирующей аристократии, знати и духовенства, желающих и отомстить столице за тот удар, который она им нанесла своей энергией, и обречь ее на голод, уничтожив урожай. Другие опасаются, что разбойники могут быть на самом деле переодетой армией, пытающейся заманить парижское ополчение в смертельную ловушку. Как бы то ни было, этот вред воспринимается как происки правительства и аристократии».

И вот мы стоим на пороге Великого страха: распространяются слухи, что такие опасные бродяги завербованы на службу аристократии. Было известно, что многие из них укрылись в Париже: они работали в благотворительных мастерских (в частности, на Монмартре) и слонялись по улицам и в Пале-Рояль. Само правительство публично заявляло, что многие из них также находились и в окрестностях, и использовало это заявление как предлог для сосредоточения армии, угрожавшей Национальному собранию. Мы знаем, что это были оставшиеся без дела рабочие и доведенные до отчаяния нищетой крестьяне, но король и буржуазия относились к этим горемыкам с тем же неуважением, что и сам Тэн, называя их «разбойниками», будто они действительно были настоящими бандитами. Возможность подкупить этих людей для разжигания беспорядков считалась совершенно естественной, и каждая сторона – как представители дворянства и духовенства, так и третье сословие – обвиняла противника в том, что тот не испытывает ни малейших угрызений совести. Уже во время волнений в предместье Сент-Антуан старательно разыскивали зачинщиков беспорядков: буржуазия считала, что к этому причастен королевский двор, а королевский двор, в свою очередь, подозревал герцога Орлеанского. Как только 12 июля начались беспорядки, во всех бесчинствах усмотрели следствие «аристократического заговора», а самих заговорщиков обвинили в намерении привлечь разбойников к боевым действиям, задуманным против Парижа. 17 июля Арди снова сообщает о «дьявольском сговоре, который заключался в том, чтобы в ночь с 14 на 15 июля ввести в столицу 30 000 человек при поддержке разбойников». Те, кто в последующие дни ожидал возвращения принцев с разбойниками из-за границы, естественно, подумали, что они также привлекут на свою сторону всех разбойников внутри королевства. Когда де Майи объявлял, что иностранные войска планируют тайно продвигаться «через леса», он не только подготавливал страну к тому, чтобы без рассуждений принять новость о прибытии графа д’Артуа во главе армии, как часто сообщалось в период Великого страха, но и обрекал всех, кто принимал его слова за чистую монету, видеть пособников аристократии во всех бедолагах, которых было очень много в окрестных лесах. 23 июля народные подозрения подтвердил даже сам председатель Национального собрания, когда зачитывал письма, полученные из «разных городов, которые просят помощи для разгона банд разбойников, под предлогом нехватки зерна опустошающих страну и провоцирующих бунты». Его выступление произвело сильное впечатление на присутствующих.

Так в Париже и Версале родилась главная идея, сделавшая страх всеобщим. Было бы большой ошибкой предполагать, что жители провинции сами по себе не могли прийти к подобному выводу; однако все взоры были устремлены на Собрание и на столицу, все уши жадно ловили поступающие оттуда новости. Поэтому слухи, которые разносились там, имели решающее значение. Рано или поздно они распространялись по всему королевству. Как именно? Нам важно это узнать.