Столкнувшись с ростом анархии, власть вскоре утратила контроль над ситуацией. Бесчисленные судебные инстанции, ревнуя друг друга и не осознавая опасности, не сумели договориться и усилить репрессии, которые оставались случайными и единичными. Распространение беспорядков ослабило армию, измотав и распылив ее силы. Младшие офицеры и офицеры, выслужившиеся из низов, были настроены против дворян, которые, на основании указов 1781 и 1787 годов, стремились сохранить за собой офицерские чины, а солдаты, вышедшие из народа, постепенно переходили на его сторону. 19 июня забил тревогу Безенваль: «Отличное решение создать множество превотальных судов оказывается почти бесполезным, поскольку прево останавливают и ограничивают при первой же встрече с другой судебной инстанцией, которая хочет заняться этим делом. Фактические примеры их эффективности отсутствуют, и произвол только усиливается с каждым днем. Есть слишком много оснований опасаться, что ситуацию усугубит голод, и в конце концов дело дойдет до того, что войска ничего не смогут сделать, разве что, возможно, защищаться». Он мог бы добавить, что вскоре армия даже не захочет этого делать.

В сложившихся обстоятельствах организовывать защиту при поддержке буржуазии стали сами городские власти. Считалось, что Великий страх распространялся намеренно, чтобы побудить жителей провинции взяться за оружие. В дальнейшем мы еще вернемся к этой точке зрения, но уже сейчас можно отметить, что с весны и начала лета восстания были вызваны всеобщим беспокойством, причины которого мы ранее перечислили. Многие города были освобождены от необходимости платить талью при условии, что они будут защищать себя самостоятельно, и у них были собственные отряды городского ополчения. К концу Старого порядка эти отряды фактически прекратили свое существование и собирались только для участия в парадах по случаю официальных церемоний. Однако бунты и страх, который вызывали безработные и голодные, снова вернули их к деятельности. Там, где таких отрядов самообороны не было, часто начинали их создавать. Уже в апреле 1788 года городские власти Труа отдали распоряжение о формировании патрулей для устрашения рабочих. Во время мартовских беспорядков в Провансе за оружие взялись жители городов и поселков. С 1 февраля в Гайаке было принято принципиальное решение о создании ополчения для борьбы с «разгулом преступников». Добровольный патруль для защиты от контрабандистов создали жители деревни Мортань в Пуату. 7 апреля военизированные гражданские формирования восстановили в Этампе. То же самое произошло 25 апреля в Кане и 27 апреля в Орлеане после разграбления складов торговца Рима, а также 29 апреля в Божанси. 8 мая последовать примеру городов и создать свое ополчение решили и в Нёйи-Сен-Фрон. Решение о закрытии ворот на ночь и организации охраны и патрулирования приняли 24 июня в Бар-сюр-Обе. 15 июля, сразу же после беспорядков в Амьене, местные власти отдали распоряжение о вооружении, а в Сансе, где распорядились о том же еще 13 июля, учредили должность «военного правителя». С приближением жатвы сельские общины еще настойчивее требовали возвращения им оружия, а во Фландрии с июня вновь ввели обязанность нести караульную службу.

В провинциях власти колебались; командовавший в Артуа и Пикардии Соммьевр опасался давать оружие в руки народу. В городах отряды ополчения по-прежнему формировались исключительно из буржуазии, на которую можно было рассчитывать, по крайней мере, до тех пор, пока политический конфликт не перетянет ее на сторону Национального собрания против королевской власти. Без инцидентов не обошлось: в Марселе в 1788 году создали гражданские роты, в которые вошли молодые люди и мелкая буржуазия, но их неконтролируемое поведение привело к роспуску этих формирований 11 мая 1789 года. Особенно опасно было вооружать крестьян. Но, как правило, власти все же шли на этот шаг. Интендант Пикардии д’Агай – беспорядки, о которых мы говорили выше, привели его в ужас, – не поддержал Соммьевра. В июле в бальяжах Дуэ и Лилля издали указы, в соответствии с которыми жители деревень должны были нести караул и бить в набат в случае угрозы. Отличный способ раздуть панику по любому поводу! Разрешения на вооружения отдали такие командующие, как д’Эспарбес в Гаскони и граф де Перигор в Лангедоке. В Эно Эстерхази ввел обязательный караул для всех общин 12 мая, после беспорядков в Камбрези, и стал отстаивать идею всеобщего вооружения еще раньше парламента. Неудивительно, что герцог Орлеанский одобрил меры безопасности, принятые в Мортани, где он был сеньором.

Довольно быстро беспорядки привели к неожиданному результату – объединению дворян с буржуазией для общей защиты имущества от «четвертого сословия». В апреле они совместно вооружились в Кане, а в конце этого же месяца дворяне пополнили отряды ополчения в Этампе. Такое же объединение произошло в Провансе, и 22 апреля Караман выражал свое удовлетворение по этому поводу: «Поскольку крестьяне нападали на всех, кто, как им казалось, подавлял их, то больше всего пострадала находившаяся к ним ближе верхушка третьего сословия, что подтолкнуло буржуазию, обычно враждебно настроенную к дворянству, присоединиться к нему для борьбы с общим врагом. Эта связь – если только дворянство не разрушит ее из-за неуместного высокомерия – сохранится и сформирует единое целое из двух классов, не сближавшихся ранее. Этот союз будет состоять из собственников и талантливых людей, и можно не сомневаться в том, что их объединение станет гарантом мира в сельской местности». События в Версале и Париже нанесли серьезный удар этому союзу, но он пережил 14 июля и в ходе последующих беспорядков вновь проявлялся в провинции гораздо чаще, чем можно было предположить.

Уже в самом начале беспорядков «магистраты» почувствовали, как зашаталась власть, которая переходила к ним по наследству, доставалась в результате продажи должностей, назначения короля или, по крайней мере, с его одобрения – в воздухе витала муниципальная революция. В ходе протестов простой народ охотно говорил о том, чтобы их изгнать, а в Провансе уже показали пример, как это делается; то же самое произошло в Агде в апреле: «Дерзость этих бунтовщиков доходила до того, что они хотели изгнать нас с наших постов и считали себя вправе назначать новых консулов, которые, естественно, были выходцами из той же среды, что и они». Гораздо более опасным было недовольство буржуазии, требовавшей реформы городской администрации и желавшей обновить ее через выборы, чтобы завладеть властью. Без ее поддержки плохо защищенная высшими властями муниципальная олигархия чувствовала себя в большой опасности. В Шатобриане ее даже сместило выборное собрание. Поэтому в разных уголках страны городская администрация пошла на уступки: 13 апреля в Отёне был создан продовольственный комитет, который будет сотрудничать с мэрией; постоянный комитет появился в июне в Ла-Ферте-Бернаре; в Тоннере король разрешил создать «политический совет» на выборной основе; правительство не без удивления получило из Сент-Андре-де-Вальборня, маленького городка в Севеннах, петицию с просьбой о создании «патриотического объединения», которое рассматривало бы судебные дела между местными жителями.

Разумеется, все эти принимаемые наобум меры предосторожности никого не успокоили – напротив, можно даже предположить, что они усилили беспокойство и на официальном уровне подтвердили те риски, о которых ранее люди только догадывались.

Когда собрание, армия или все население ожидают появления врага, редко бывает так, что его присутствие рано или поздно не будет кем-нибудь обнаружено. Первыми его замечают наиболее впечатлительные люди – особенно если они изолированы, или находятся на посту и чувствуют себя более уязвимыми, или им приходится нести слишком большую ответственность. Чтобы убедиться в присутствии врага, им достаточно увидеть подозрительного человека, столб пыли, даже просто услышать какой-нибудь шум, заметить отблеск или смутную тень. Более того, свою роль играет самовнушение, и им кажется, что они действительно что-то видят или слышат. Так паника охватывает целые армии – преимущественно по ночам. Так начались тревоги, ставшие причиной Великого страха. Но в таких условиях было бы весьма удивительно, если бы они ограничивались по времени только второй половиной июля, так как всеобщее беспокойство, которое породило эти индивидуальные страхи, нарастало постепенно в течение предыдущих месяцев. На самом деле ряд инцидентов, которые мы, к сожалению, не можем описать и в полной мере объяснить из-за отсутствия достаточно подробных документов, показывают, что локальные «страхи», или первые приступы паники, возникали еще с мая.

Парижский книготорговец Арди 12 мая 1789 года сделал в своем дневнике следующую запись: «В частных письмах из Монпелье сообщается, что г-н граф де Перигор, командующий в этом городе от имени короля, приказал всем, за исключением только священников и монахов, взяться за оружие для общей обороны из-за неприятной новости о прибытии многочисленных разбойников на двух кораблях возле порта в Сете и о намерении, которое они, казалось, высказывали, устроить пожар в этом порту». Этот эпизод, о котором у нас нет других упоминаний, по всей видимости, связан с беспорядками в Агде, и если прибытие разбойников по морю показалось правдоподобным, то, вероятно, это связано с воспоминаниями о берберских пиратах и их набегах, которые они продолжали совершать вдали, на Средиземном море.

В конце мая в Бокере распространился слух, что во время проведения ярмарки бродившие по провинции злоумышленники будут сколачивать банды, чтобы грабить торговцев: в этом можно усматривать последствие беспорядков в Провансе, которые проявились и на правом берегу Роны. Если верить историку из деревни Рибмон, то анархия в Пикардии, приводившая в ужас всех зажиточных людей в этом регионе, уже с конца июня вызывала очень характерную панику. Солдаты ворвались в аббатство Сен-Николя, заставили монахов принести им выпить, а затем стали скандалить. Одному из монахов удалось сбежать, и он поспешил в город, крича на улицах: «Вот они, эти разбойники!» Жители сразу же выбежали из домов, вооружившись дубинами, вилами или косами, бросились толпой к аббатству и вырвали монахов из рук солдат. В Лионе во время беспорядков 1 и 2 июля жители также поверили, что на них могут напасть разбойники, что легко объясняется тем, что крестьяне из близлежащих деревень, как писал Эмбер-Коломес, убежденные в отмене акциза, массово приехали в город: одни – чтобы привезти туда свое вино, другие – чтобы купить необходимые им продукты. Они участвовали в нападениях на заставы у городских ворот. Книготорговец Арди в своем дневнике 18 июля приводил выдержки из письма, написанного его жене одной ее родственницей, жительницей Лиона: «Все молодые люди города, всего около 3000 человек, взялись за оружие, чтобы не дать разбойникам войти в город и обеспечить безопасность жизни граждан». Он добавляет, что было около 300 убитых и раненых, «среди которых очень мало лионцев – почти все они были известными разбойниками, которых ранее пороли и клеймили…», «…уверяли, что их насчитывалось около 4000 или 5000, и они грабили соседние города». С такой манерой изложения фактов мы будем встречаться еще много раз после восстаний, последовавших за 14 июля: городские власти старались защитить репутацию своих сограждан, утверждая, что те не имеют никакого отношения к совершенным бесчинствам и что они сами стали жертвами бродячих разбойников. Они также оправдывали необходимость вооружения присутствием многочисленных злодеев в окрестностях, чтобы подстраховаться на тот случай, если дело примет плохой оборот и королевская власть потребует от них отчета. И в том и в другом случае они во многом способствовали тому, чтобы даже самые недоверчивые убедились, что разбойники – это не миф.

Вскоре страх охватил Бур[24], и 8 июля мэр и староста доложили на внеочередном заседании местного совета, что «тревога распространилась в нашем городе из-за новости, о которой нам стало известно накануне – из Савойского герцогства во Францию вторгся отряд бродяг численностью около 600 человек, подозреваемых в намерении двигаться в сторону Лиона; полное или частичное их присутствие несет в себе опасность и может сопровождаться преступными действиями». Возможно, известия из Лиона уже стали вызывать беспокойство жителей Бура, но первый инцидент, о котором у нас нет информации, должен был произойти на границе с Савойей, как это случится несколько недель спустя. Об этом мы можем судить на основании исследования страха в Дофине, которое проводил г-н Конар: он отмечает, что в этой провинции в июле также опасались нападения савойцев. В этом случае мы явно имеем дело с первым проявлением Великого страха: паника, вероятно, шла из района Пон-де-Бовуазена (Савойя) и распространилась через Дофине и Бюже́ до Бура, откуда она, предположительно, достигла Треву, жители которого в июле организовали охрану и стали закрывать городские ворота. Очень важный факт также заключается в том, что впервые боялись именно иностранцев, если только слухи, распространившиеся в Монпелье, не имели отношения к чужеземным пиратам, что тоже вполне возможно. Через несколько недель речь пойдет уже о союзниках, которых приведут с собой эмигрировавшие принцы, а в начале июля хождение таких слухов легко объясняется представлением о Савойе как о горной стране с нищим и необразованным населением, отправлявшей во Францию все больше голодных и подозрительных переселенцев. Судя по всему, слухи о массовом наплыве мигрантов ходили в Дофине и Бюже не в первый раз: как можно догадаться, Савойя также страдала от нищих и бродяг, и в 1781–1784 годах там проводились регулярные облавы на скитальцев: жители деревень прочесывали леса, а трактирщики сообщали о незнакомцах и посетителях без документов. Скорее всего, преследуемым таким образом бродягам приходилось возвращаться во Францию – по крайней мере, некоторым из них.

Великий страх будет создан такими же страхами, вызванными подобными эпизодами и другими аналогичными происшествиями, которые будут накладываться друг на друга. Отличительная черта Великого страха заключается в количестве его составляющих и, в еще большей степени (так как на самом деле этих составляющих, как мы увидим далее, было не так уж и много), – в их относительной одновременности и необычайной способности к распространению. Конечно, после 14 июля, когда всевозможных беспорядков становилось все больше, в то время как дороговизна достигла своего пика в преддверии жатвы, нет ничего удивительного в том, что тревога усиливалась, а следовательно, панические настроения росли и распространялись быстрее, чем раньше. Однако уникальность феномена состоит в том, что ко всем уже приведенным объяснениям было бы уместно добавить еще одно, которое особенно подошло бы к событиям второй половины июля. Может быть, стоит обратиться к сравнительному методу? В истории Франции случались и другие периоды страха, до и после Французской революции, но они также происходили и за пределами страны. Нельзя ли найти в них какую-нибудь общую черту, которая пролила бы свет на Великий страх 1789 года?

В сентябре 1703 года, во время войны камизаров[25], отряд из 150 протестантов вторгся в епархию Вабра, а оттуда – в епархию Кастра. Они сожгли несколько церквей и жили за счет местных жителей. Отряд дошел до окрестностей Черной горы, потом повернул к епархии Сен-Пона. Это продвижение стало сигналом для паники, которая подбиралась все ближе, шла от деревни к деревне, достигла Тарна на севере и Тулузы на западе и, возможно, распространилась еще дальше. Свидетельства современников демонстрируют нам, что внешние черты этой паники очень схожи с признаками Великого страха: жители били в набат, каждая деревня поспешно отправляла гонцов в соседние деревни, чтобы предупредить крестьян и попросить их о помощи. Прибывавшие на помощь отряды принимали за вражеские, и, не ожидая ничего хорошего, люди бежали с известием, что беда уже случилась. 22 сентября ополченцы из Корда направились в Кастр: «Жители Сен-Жене или Ла-Пусье, увидев, как мимо проходят большие беспорядочные скопления вооруженных людей, испугались и крикнули работавшему в поле сыну Батиня из Ла-Пусье, чтобы он как можно быстрее отправился в Реальмон и передал, что изуверы сжигают церковь Сен-Жене. Было около 6 или 7 часов вечера, и этот парень навел в городе такой переполох, что вышли все жители, вооруженные алебардами, пиками, вертелами, дубинами и всем, что только попадалось им под руку. Они объединились с ополченцами на площади, консулы распорядились сложить кучи дров у ворот, чтобы преградить путь врагу, но никто так и не пришел».

Епископ Кастра бежал, зато субинтендант сохранил хладнокровие и приказал сформировать отряды ополченцев. Епископ Сен-Пона также распорядился, чтобы жители организовали охрану. 29 сентября маршал де Монревель писал военному министру, что обстановка успокаивается, однако добавлял к этому: «Вы сами можете посудить, насколько легко приходит в движение эта провинция». Что же сделало ее такой восприимчивой? Убежденность в том, что протестанты вооружены не для самозащиты, а для истребления католиков, и что они действуют в союзе с иностранцами, которые годом ранее начали войну за испанское наследство против Людовика XIV. Вот поэтому очевидцы тех событий усматривали в этой панике результат заговора и искажали ее черты, превращая все в легенду. В соответствии с этим предвзятым мнением беспокойство возникло «в тот же день», «это была ложная тревога, но вместе с тем она дошла вплоть до Парижа. Все было охвачено пламенем». Воспоминания о тех событиях сохранились именно в такой форме. Произошедшее объясняли кознями Вильгельма III, который умер еще в 1702 году. Эту панику так и не забыли в 1789 году; говоря 1 августа о страхе, недавно охватившем Лимузен, Жирондес, судья герцогства Вантадур писал из Нёвика: «Я был бы рад узнать, что все это было паническим страхом, подобным тому, который вызывал принц Оранский», – что, кстати, наводит на мысль о том, что тревога 1703 года распространилась и за пределы Дордони. Точно так же в Ажене Будон де Сент-Аман в 1789 году отмечает, что Великий страх напоминает «страх перед гугенотами 1690 года [sic]».

Перенесемся теперь примерно на полтора столетия вперед: мы в 1848 году, в Париже провозгласили республику, и распространяются слухи о том, что рабочие устраивают в столице один бунт за другим. Это люди, выступавшие за равенство и перераспределение собственности – так называемые уравнители, которые могли прийти и отобрать у крестьян их землю и зерно. В апреле страх охватывает Шампань. Затем наступают июньские дни, и тревога достигает своего апогея. В начале июля страх накрывает Кальвадос, Манш, Орн и доходит до Нижней Сены. Что касается обстановки в последней, то у нас есть о ней полное представление благодаря исследованию г-на Шизеля. В очередной раз возникает ощущение, что мы снова оказались в 1789 году.

4 июля, около 8 часов утра, между Бюрси и Виром, старая женщина, направлявшаяся на работу в поле, заметила у дороги двух мужчин, вид которых напугал ее. Один лежал плашмя на животе с усталым и встревоженным видом, а другой, с изнеможенным лицом, время от времени прохаживался взад-вперед. Мимо на лошади проезжал молодой человек – это был сын местного управляющего. Женщина поделилась с ним своими опасениями: она сказала ему, что мужчины выглядели как разбойники. Молодой человек пришел к такому же выводу, и его охватил страх. Он пришпорил лошадь и поскакал в Вир, предупреждая всех встречных по дороге о скором прибытии разбойников. Все, кто видел этих мужчин, не сомневались в том, что они опасны. Слухи распространялись и раздувались с невероятной скоростью: в Бюрси говорили о двух разбойниках, в Преле – о десяти, в Васси – о 300, в Вире – о 600, а в Сен-Ло, Байё и Кане стало известно о 3000 «уравнителей», собравшихся в лесах вокруг Вира, чтобы грабить, жечь и убивать. Мэры просили везде о помощи и тем самым только подтверждали эту новость: «Национальная гвардия Теншбре, – писал мэр своему коллеге из Донфрона, – вооружена только 150 ружьями и не сможет противостоять внушительной силе, о которой мне сообщают. Эта сила растет с каждым мгновением, так как ее пополняют проходимцы со всей страны. Срочно необходимо прибытие национальной гвардии Донфрона с боеприпасами ускоренным темпом». Менее чем семь часов спустя в набат били на 25 лье окрест. В Кане власти не медлили ни минуты: командующий гарнизоном и национальной гвардией генерал Орденер выдвинулся в поход, в то время как со всех сторон собралось более 30 000 человек. Как только выяснилось, что тревога была ложной, власти поспешили успокоить остальную Нормандию, готовившуюся начать мобилизацию в свою очередь. Провели расследование, благодаря чему нам теперь известен источник паники: двое мужчин оказались местными жителями. Один из них – с изменившимся лицом – страдал от психического заболевания, а второй был отцом, присматривавшим за больным сыном. Несоответствие между причиной и следствием было таким огромным, что сначала подумали было о политическом заговоре. Партия порядка[26] наверняка обрадовалась бы возможности обвинить своих оппонентов – вероятно, именно этим и объясняется рвение расследователей. Однако поскольку паника могла быть выгодна только реакционерам, то демократы обвинили в ней своих противников. По крайней мере 17 сентября в Шампани Напиа-Пике, намекая на апрельские волнения, в своей прокламации говорил о крестьянах следующее: «Они увидели, что их обманули – им так нигде и не встретились эти свирепые рабочие, эти грабители, о которых говорили, что они повсюду. Распространяющие в огромном количестве ложные слухи агенты-провокаторы мечтают о гражданской войне». Но мы можем не сомневаться в том, что в основе этих страхов лежит боязнь врагов – парижских революционеров, способных прийти «в богатые края, чтобы потребовать общности имущества». Если так называемые порядочные люди несут свою часть ответственности, то только потому, что, опасаясь установления демократического режима, они воспользовались событиями в Париже в целях пропаганды и помогли провинции поверить в угрозу грабежей. И тогда достаточно было встревожиться одной старой женщине, чтобы все стали кричать на каждом углу о нашествии разбойников.

Итак, в 1848 году, как и в 1703-м, помимо чувства небезопасности, которое просыпалось естественным образом под влиянием ситуации в экономике и политических обстоятельств, основой для паники послужило представление о том, что некая партия или определенный социальный класс угрожает жизни и имуществу большинства нации, иногда при поддержке иностранцев. Именно этот всеобщий и повсюду одинаковый страх придает локальным тревогам, причины и масштаб которых могут варьироваться, эмоциональное значение и импульс к распространению. Так было и в Англии в конце 1688 года, когда после свержения короля Якова II думали, что ирландцы – варвары и фанатики – непременно придут, чтобы вернуть его на трон: в «ирландскую ночь» паника охватила всю страну. То же самое происходило и в 1789 году: локальные тревоги были более чем предсказуемы, и мы считаем, что это доказанный факт. Однако сыграли свою роль и дополнительные факторы: «аристократический заговор», который третье сословие посчитало для себя угрозой, а также тревога, охватившая провинции после событий 14 июля.