Крупные города, через которые проходили почтовые маршруты, получали новости каждый день (как Лилль, Лион и Марсель) или от трех до шести раз в неделю: из Парижа в Страсбург отправка происходила шесть раз, пять раз – в Нант, четыре раза – в Бордо, три раза – в Тулузу. В конце Старого порядка по основным дорогам почта перевозилась в почтовых каретах – мальпо́стах. В других местах ее продолжали перевозить на специальной почтовой лошади в сопровождении курьера и почтальона. Почтовая карета могла проезжать в среднем 10–12 км/ч, что означало, что от Парижа до Орлеана, Санса, Бове, Шартра и Эврё можно было добраться примерно за десять часов, до Амьена, Руана или Осера – за 14, до Шалона – за 15, до Валансьена, Тура и Кана – за 20, до Невера – за 22. Требовалось 27 часов, чтобы доехать до Мулена, Пуатье, Ренна, Шербура, Нанси; 29 – до Дижона; 32 – до Кале и 41 – до Макона. Путь до Лиона (49 часов), Бордо (53 часа) и Бреста (60 часов) занимал более двух суток; до Авиньона (77 часов), Марселя (90 часов) и Тулузы – три дня; до Тулона и городов Пиренейского региона – четыре дня. В крупных торговых городах коммерсанты сообща содержали регулярные курьерские службы, которые, вероятно, были более многочисленными и быстрыми: в Гавре благодаря торговому курьеру о событиях 14 июля узнали 17 числа в 3 часа ночи.
За этим исключением, быстро получить информацию можно было, только оплатив услуги специальных курьеров или нарочных, мчавшихся во весь опор. Так, новость об объединении трех сословий дошла в Лион за 36 часов со средней скоростью 13,5 км/ч, включая смену лошадей. Известие о взятии Бастилии курьер привез в Лон-ле-Сонье (Франш-Конте) за 35 часов. Такой же курьер смог добраться до Бреста за 54 часа. Но эти сроки значительно варьировались, и ночью скорость доставки существенно замедлялась. В 1791 году выехавший из Мо курьер, которого отправили сообщить о побеге короля, покинул Шалон 21 июня в 10 часов вечера и добрался до Бар-ле-Дюка только 22 июня в 8 часов утра. Он следовал со скоростью немногим более 8 км/ч. Зато, выехав из Бар-ле-Дюка в 9 часов 30 минут утра, он прибыл в Туль в 2 часа дня, перемещаясь со скоростью уже 14,5 км/ч. Такой способ был очень дорогим, и к нему прибегали только в исключительных обстоятельствах. Лионские торговцы оплачивали курьера вскладчину, чтобы предупредить своих собратьев по профессии, находившихся на ярмарке в Бокере, о событиях 14 и 15 июля, и попросили их сделать то же самое для Монпелье. Вероятно, именно так эту новость 21 июля получил отец Пьера-Жозефа Камбона; в Безье узнали о случившемся в тот же день, а в Ниме – в 8 часов вечера. У правительства тоже были специальные курьеры, но, судя по всему, широкая общественность смогла получить от них информацию только один раз, в первые месяцы работы Генеральных штатов: когда Людовик XVI прибыл в Национальное собрание 15 июля, правительство срочно отправило нарочного с этим известием, надеясь таким образом предотвратить беспорядки. Командовавший во Франш-Конте Ланжерон получил его с правительственным курьером в Безансоне 17 июля в 6 часов вечера; в Ренне об этом узнали в тот же день в 11 часов утра; по всей видимости, этот же нарочный доставил депешу в тот же день в Дижоне, Пуатье и Лиможе.
В небольшие города новости доходили еще медленнее. В Бур почту доставляли через Макон. 20 июля отметили, что субботняя почта от 18 июля прибыла, как обычно, только в понедельник: лейтенант жандармерии предложил впредь забирать письма по субботам. В Вильфранш-сюр-Сон новости о парижских событиях пришли из Лиона. Судя по всему, чтобы получить сообщение из столицы в Ле-Пюи (Буш-дю-Рон), обычно требовалось от шести до семи дней. Письмо министра Вильдёя о событиях 15 июля дошло до Вердена и Сен-Дье только 19-го; в Луане об этом узнали лишь 21-го, а в Перпиньяне и Фуа – 28 июля. Поэтому, когда людей охватывало невыносимое беспокойство, они охотно прибегали к помощи сознательных граждан: так, Машкуль отправил двух жителей за новостями в Нант, и они преодолели за девять часов 46 километров. С учетом того, что они провели в Нанте не менее часа, их скорость была такой же, что и у почтовых курьеров. Частные лица использовали своих слуг – Великий страх передавался именно таким способом.
В мае и июне почта удовлетворяла любопытство людей только письмами. Парижские газеты действительно публиковали протоколы заседаний Национального собрания с большим опозданием: Gazette de France молчала, а первый бюллетень Гара в Journal de Paris вышел только 20 мая. Правда, стали появляться новые издания откровенно политического характера, но сначала правительство попыталось их запретить, и поэтому большое распространение они получили только в июле. В провинциях парижская пресса не пользовалась большой популярностью, что всегда вызывало удивление и сетования Юнга: он не нашел ни одной газеты в Шато-Тьерри, также не смог купить газеты на участке пути от Страсбурга до Безансона. В столице региона Франш-Конте ему удалось найти только Gazette de France, а в Дижоне ему запомнилось «убогое кафе на площади» и единственная газета, переходившая из рук в руки, которую, к тому же, пришлось ждать целый час. В Мулене, по его словам, ему «скорее бы дали слона, чем газету с новостями». 6 июля в Пуатье городской совет, с учетом обстоятельств, решил приобрести «собрание всего лучшего, что было написано о Генеральных штатах». Это стоило дорого. Депутат из Геранда предостерег своих избирателей от таких высоких расходов, сообщив им 10 июля, что если издаваемая Барером газета Point du Jour[31] стоила 6 ливров в Версале, то в провинциях ее стоимость с учетом почтовых расходов составляла уже от 15 до 18 ливров. Что касается провинциальных газет, то перепечатывать материалы из Парижа они опасались. В газете Affiches du Poitou[32] писать о Генеральных штатах начали только 11 июня, а 16 июля опубликовали информацию о заседании, состоявшемся еще 10 июня. Как и до революции, новости в основном распространялись через личную переписку и дорожные разговоры. В Сен-Пьер-ле-Мутье о событиях 15 июля стало известно через «множество» частных писем. В Шарлевиль и Седан новость о взятии Бастилии привез один парижский ювелир. Жители Шатору узнали о произошедшем в тот же день от путешественников. Уроженец Витто (Осуа, Бургундия), портной, чтобы сообщить новость своим землякам, шел два дня и две ночи без отдыха.
Окружные собрания, стремясь контролировать депутатов и осознавая, что из Версаля будут поступать только обрывочные и запоздалые новости, заранее приняли меры во время выборов, обязав своих избранников своевременно предоставлять информацию. В ряде случаев это обязательство было зафиксировано прямо в наказах, как, например, в Ту́ле и Буре. Очень часто избиратели создавали среди своих постоянный комитет по переписке, состоявший из дворян, духовенства или третьего сословия, под предлогом, что у депутатов могла возникать потребность в консультациях с избирателями по отдельным моментам, не предусмотренным наказами. На самом деле эти комитеты должны были переписываться с депутатами и сообщать общественности все, что они узнавали сами. Правда, некоторые из них не действовали: например, администрация Сен-Жан-д’Анжели жаловалась на то, что никогда не получала никакой информации от представителей округа. Но в основном эти комитеты исполняли свои обязанности с большим усердием. Жители провинций спонтанно поступили точно так же, как парижане, не согласившись с роспуском окружных собраний и коллегий выборщиков, и продолжали собираться время от времени. Наиболее идеальной организация была в Бретани, и в этом не было ничего удивительного, так как сопротивлявшиеся в 1787 и 1788 годах королевской власти дворяне и парламентарии повсюду создавали комитеты переписки; но они также выполняли функции комитетов действия. Как показал Огюстен Кошен, эти комитеты способствовали формированию общественного мнения и организации сопротивления. Третьему сословию оставалось только следовать их примеру, хотя оно не достигло такого совершенства и не смогло создать комитеты во всех округах. И все же в некоторых городах комитеты проявляли активность и предприимчивость: они контролировали городские органы власти или пытались их вытеснить. Например, в Трегье комитет добился успеха, а в Сен-Бриё ему повезло меньше, хотя он и приобрел большое влияние. В Провансе, где борьба с дворянством приняла особенно жестокий характер, у третьего сословия был центральный орган – коммунальный комиссариат, заседавший в Экс-ан-Провансе. Там, где комитеты отсутствовали, депутаты писали муниципалитету префектуры, магистратам или надежным людям: в Буре, например, свои услуги предлагал заместитель (лейтенант) наместника бальяжа – некий г-н Дю Плантье. Иногда общественность проявляла по отношению к таким волонтерам недоверие. В Туле избиратели с подачи помощника депутата Франсуа де Нёфшато упрекали Майо в том, что он информирует их не напрямую, а отправляет свои письма муниципалитету, официально являвшемуся учреждением, ликвидации которого они требовали в наказах. Люди были более удовлетворены, когда депутаты писали в Литературную палату, как в Анже, или в Общество Терро[33], как в Лионе. К этим почти официальным отчетам добавлялись и другие сведения, едва ли обладавшие меньшей ценностью. Депутат от Пуату Тибодо-старший дрожал от страха и, судя по всему, почти ничего не предпринимал, зато его сын, будущий депутат Конвента, не пропускал ни одного заседания и писал следующее: «Я делал заметки, на основе которых составлял отчет и отправлял его одному из моих друзей в Пуатье, чтобы тот читал его на собрании молодых патриотов».
Письма депутатов обычно зачитывались населению в ратуше или на городской площади. Новости вызывали чрезвычайное любопытство, и курьера ждали с нетерпением. В Клермоне, чтобы увидеть прибытие курьера, люди собирались на площади Эспань, а затем спешили к городской ратуше. В Безансоне, когда Ланжерон, получив 17 июля депешу от правительства, отправился в ратушу, он обнаружил, что она была «переполнена людьми». В До́ле м-ль де Майи также сообщала, что 19 июля в воскресенье «курьер прибыл слишком поздно, и на Гранд-Рю [центральной улице] собралось около 11 сотен человек в состоянии сильного нервного возбуждения». 10 июля муниципалитет Бреста писал депутатам: «Мы здесь мучаемся, как проклятые, из-за жаждущего новостей народа. Еще немного, и люди начнут подозревать, что мы скрываем от них известия, которые вы могли отправить нам». В Ренне, как сообщал 13 июля интендант, «скопления народа при прибытии курьеров столь велики, что, несмотря на вместимость зала в 3000 человек, пространства оказывается недостаточно, и помещение приходится подпирать из-за возможного обрушения по причине превышения веса и движений всех тех, кто туда приходит; среди них всегда можно увидеть многочисленных солдат». Если муниципалитет не спешил передавать полученные новости, люди их требовали: так, в Лане 30 июня на собрании делегатов от гильдий несколько выступающих потребовали предоставлять информацию о событиях в Версале, и мэру пришлось зачитывать письма, которые он получил. Иногда разрешалось делать копии тем, кто этого очень хотел. Лучше всего было бы их печатать – именно так поступали комитеты Ренна, Бреста, Нанта и Анже, чьи издания представляют огромную ценность, но они стали выходить довольно поздно. Так, первый выпуск газеты Correspondance de Nantes вышел только 24 июня.
В июле администраторы наконец забеспокоились. Интендант Пуатье запретил публично читать в парке Блоссак письма, которые депутат Лоранс отправлял своему брату. 23 июля в Тартасе (Гасконь) заместитель сенешаля официально запретил адвокату Шантону публично зачитывать новости «с учетом тяжелых обстоятельств, в которых находится королевство, так как это чтение не может привести ни к чему иному, кроме как к брожению умов и подталкиванию людей к подражанию дурным примерам беспорядков, и, к огромному сожалению, может вызвать даже восстание». Но Шантон проигнорировал этот запрет. 9 августа в Лонгви королевский прокурор также выразил протест против состоявшегося 23 июля чтения писем депутата Клода: по его мнению, этот акт был «ошибочен», так как письма были адресованы избирателям, которые «ничего из себя не представляют», а не ему, королевскому прокурору, или другим магистратам. Однако к моменту проявления сопротивления в такой форме решающие события уже произошли.
Гораздо сложнее было информировать деревни. «Я не думаю, что возможно, – говорил депутат от Туля Майо, – донести до них сведения о моих связях. Достаточно будет, если людям станет известно о моих знакомых из числа городской администрации. Они могут получать там всю необходимую информацию или делать копии. Несколько объединенных общин или полевая жандармерия могут назначить своего представителя, старосту, который будет приезжать в Туль за такой копией или, что было бы еще удобнее, которому прокурор или любой другой надежный человек, живущий в Туле, отправит такую копию, чтобы он распространил ее в своем округе». Крестьяне вряд ли бы пошли на такие расходы. Зато им неоднократно передавали написанные от руки бюллетени, как это было в Бретани. Священник из Ганьяка (Керси[34]) писал аж 26 октября 1789 года: «Мы видим лишь жалкий бюллетень, который приходит к нам от одного из депутатов этой области, и сведений в нем очень мало». Однако крестьяне, в соответствии с традицией, по-прежнему получали информацию в устной форме со всеми вытекающими из этого недостатками. Они узнавали новости, приезжая на рынок. Решающую роль в таком распространении информации, по всей видимости, играли поддерживавшие связь с городскими депутатами депутаты от приходов в окружных собраниях. Когда важные события объявлялись таким образом, можно было официально запросить подробности в соседнем городе: так, 26 июля несколько деревень отправили в муниципалитет уполномоченных, чтобы получить более подробную информацию.
Так что, за исключением дебатов в Национальном собрании, общее представление о которых можно было составить на основе писем депутатов, вплоть до августа новости приходили лишь через личную переписку и частные разговоры. Также следует подчеркнуть, что не все округа получали сведения от своих представителей и что в самый критический момент эти представители либо перестали писать, либо их письма оказались перехваченными. Кроме того, отправители личных писем чаще всего только пересказывали то, что слышали сами. Так, маркиз де Ру сообщил о послании, написанном 13 июля из Версаля жителю Пуатье: Мирабо и Байи бежали, а восставшие парижане «толпами устремились к Версалю, готовые на любые бесчинства. Их путь преградил кордон из 35 000 человек в сопровождении артиллерии под командованием маршала де Брольи. Сражение началось еще утром. Слышались залпы и пушечные выстрелы. Уже в одном лье от Парижа было много жертв, особенно среди иностранных офицеров и солдат, находившихся на посту или в карауле (почти все они дезертировали)». Но ведь это было 13 июля! И кто писал таким образом? Не кто иной, как секретарь Барантена аббат Гюйо. Стоит ли после этого удивляться тому, как народ преувеличивал мощь королевской армии и представлял себе, что Париж разрушен до основания? Наконец, сами письма читал лишь ограниченный круг лиц.
Протокол собрания жителей, состоявшегося в Шарльё (Форе[35]) 28 июля 1789 года, ясно показывает, как распространялись новости. Трактирщик Риголле сообщил, что у него ночевал торговец, который многое рассказал ему о разбойниках. Торговца нашли. Это оказался странствующий галантерейщик Джироламо Нозеда, известный в Шарльё уже 20 лет. Он рассказал, что ехал из Люзи через Тулон-сюр-Арру, Шароль и Ла-Клейет; по его словам, повсюду население было вооружено, в Шароле задержали разбойника с 740 луидорами (что было правдой), а в Бурбон-Ланси 80 разбойников якобы обложили город данью (что было неправдой), и «повсюду только и говорили, что о разбоях». И тогда языки развязались. Некий торговец из Шарльё сказал, что неделю назад в Дигуэне он видел, как горожане стояли в карауле, чтобы обеспечить себе безопасность, и что на одного человека из Шароля, возвращавшегося после продажи быков в Вильфранше, напали на дороге: выстрелом из пистолета разбойники перебили бедро его лошади, а у самого торговца отобрали 100 луидоров. Другой торговец подтвердил, что «слышал такую же историю от приезжих». Другие присутствующие сообщили о «различных случаях разбойных нападений», в том числе и о том, что на Сент-Этьен напали 600 человек, но гарнизон и ополченцы сумели отразить эту атаку.
В таком положении вещей виноват был не только деспотизм – свою роль сыграло материальное и интеллектуальное состояние страны. Для подавляющего большинства французов единственным источником информации оставались частные разговоры. Что бы они делали с газетами, если они не умели читать? Пять или шесть миллионов из них даже не знали французского языка.
Но для правительства и аристократии этот способ передачи информации был гораздо опаснее, чем свобода печати. Само собой разумеется, что он способствовал стремительному распространению ложных новостей, искажению и преувеличению фактов, а также рождению легенд. Не имея возможности проверить сведения, влиянию таких слухов поддавались даже самые здравомыслящие люди. В глубокой провинциальной тишине любой рассказ находил невероятный отклик и превращался в абсолютную истину. В конце концов, слухи доходили и до журналистов, которые печатали их и тем самым придавали им новый импульс. В Quinzaine mémorable сообщали об убийстве мадам де Полиньяк в Эссонне, в издании Les Vérités bonnes à dire писали, что жители Клермон-Феррана уничтожили целый полк, а журналисты La Correspondance de Nantes утверждали, что маршал де Майи был обезглавлен в своем замке.
В конце концов, Великий страх тоже был своего рода гигантской «ложной новостью»! Цель этой книги как раз и заключается в том, чтобы объяснить, почему он казался таким правдоподобным.