Долгое время здравомыслящие люди советовали привести в порядок королевские финансы. Распределение налогов было вызовом не только справедливости, но и здравому смыслу: справедливости – потому что чем богаче был человек, тем меньше он платил; здравому смыслу – потому что правительство, желая процветания сельского хозяйства, разоряло крестьян и делало для них невозможным накопление сбережений, без которых отсутствовал капитал для ведения хозяйства, а значит, не было и перспектив улучшений в земледелии.

Большинство генеральных контролеров финансов почти не волновали подобные проблемы. Но была другая, которую все они вынуждены были учитывать, – им необходимо было найти деньги для обеспечения государственных расходов. Эти расходы постоянно росли. По мере расширения полномочий королевской власти ей требовалось увеличивать численность бюрократического аппарата, жандармерии, полиции. Но с ростом цен неизбежно увеличивался и бюджет. Наконец, Людовик XVI вел войну в Америке, и она обошлась очень дорого. Даже если бы все его министры были экономными, они все равно не смогли бы избежать постоянного увеличения расходов. К несчастью для режима, французы того времени не желали в это верить: подобно своим предкам, они обвиняли в дефиците расточительность двора, раздувание бюрократического аппарата и жадность аристократии. Разумеется, Людовик XVI мог бы сэкономить: двор тратил огромные суммы, бесчисленными были не требовавшие труда синекуры, а офицеры обходились армии почти так же дорого, как весь остальной личный состав. Но серьезно сократить расходы было невозможно, не вступив в открытый конфликт со всей аристократией, а это означало бы не что иное, как королевскую революцию. Министры, пытавшиеся провести такие реформы, потерпели неудачу. Остальные прибегали к займам или мелким налоговым поборам. В конечном счете в 1787 году, когда кредит был исчерпан, генеральный контролер финансов Калонн посчитал, что ситуацию может спасти только введение нового налога с высокой доходностью. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понимать, что с разоренного народа много не возьмешь; Калонн был далеко не глуп и поэтому предложил распространить новый земельный налог и на привилегированные сословия. Он задумал действительно прекрасную реформу! Больше стали бы платить и богатые, и бедные, так что несправедливость в распределении налогового бремени осталась бы прежней – просто государственная казна получила бы передышку. Представителям привилегированных сословий, к которым обратились в рамках Собрания нотаблей, несмотря на то что их отобрал сам король, было легко взять на себя роль защитников «общественного блага» и добиться отставки Калонна. Когда к этому проекту вернулся Бриенн, его преемник, он не смог преодолеть сопротивление парламентов. Они потребовали созыва Генеральных штатов, утверждая, что только они имеют право одобрять введение новых налогов. В конце концов король сдался – впервые с 1614 года были созваны Генеральные штаты. Одновременно разгорелся другой конфликт, связанный с созданными Бриенном провинциальными ассамблеями. С провинциями их роднило только название, поскольку они учреждались не на уровне провинций, а в границах финансовых или интендантских округов и их главным недостатком было то, что их назначал сам король. Повсюду аристократия требовала восстановления прежних провинциальных штатов, избираемых, как и Генеральные штаты, тремя сословиями. В Дофине они стихийно собрались в июле 1788 года. Король в очередной раз капитулировал: он согласился на восстановление штатов в Дофине, Франш-Конте, Провансе и нескольких других провинциях. Так что, как отмечал Шатобриан, «самые суровые удары по древней конституции государства наносили дворяне. Революцию начали патриции, завершили ее плебеи».

Это первоначальное, сугубо аристократическое происхождение революции, от огласки которого воздержались многие писатели, объясняет жесткую реакцию третьего сословия. Оно также породило теорию заговора, организованного против горожан и крестьян привилегированными сословиями. Трудно было бы понять феномен Великого страха без этой теории. В конце концов, чего добивалась аристократия? Она стремилась к тому, чтобы вернуть себе управление государством: ее конфликт с Людовиком XVI был финалом борьбы, которую дворянство вело против королевской власти со времен Капетингов. Считалось, что аристократия яростно критиковала деспотизм и хотела заставить короля принять конституцию, чтобы он больше не мог провозглашать законы и вводить налоги без согласия Генеральных штатов. Это соответствует действительности, но также аристократия хотела сохранить прежний порядок, в соответствии с которым Генеральные штаты должны были оставаться разделенными на три сословия: каждое из них обладало одним голосом, таким образом, большинство голосов духовенства и дворян было обеспечено. Некоторые, опасаясь возможной коалиции духовенства с третьим сословием против дворянства, даже претендовали на то, чтобы правом вето обладало каждое сословие. При том виде, в котором аристократы планировали сформировать третье сословие, это вето не представляло бы для них опасности: они собирались проводить выборы депутатов через провинциальные штаты, в которых третье сословие было представлено только делегатами от привилегированных городских избирательных округов, купившими свои должности и, как правило, обладавшими дворянским титулом или стремившимися его получить. Именно поэтому высшее духовенство и дворянство Бретани так никогда и не попали в Версаль: король не захотел удовлетворить это требование. По этой же причине не участвовало в выборах большинство дворян Прованса. Если бы король уступил этому требованию, то депутаты третьего сословия в большинстве случаев фактически назначались бы самой аристократией, как это происходило в Палате общин в Англии.

Широко обсуждалось предложение духовенства и дворянства принимать бо́льшее участие в покрытии государственных расходов. Но не стоит преувеличивать: искренне готовы на это были лишь очень немногие – у большинства представителей привилегированных сословий вызывала возмущение одна только мысль о том, чтобы платить налоги, как простой народ. В Алансоне аристократы отказались вносить в наказы отказ от налоговых послаблений, и это не единственный пример. Остальные ограничились обещаниями помогать погашать долги и устранять дефицит бюджета или уточняли, что будут облагать себя налогами сами и отдельно. В любом случае, даже самые великодушные из них – те, кто соглашался платить налоги наравне с остальными, – дальше в своих благих намерениях не заходили. Их приводила в ужас сама идея нации, в которой все граждане имели бы одинаковые права: они рассчитывали сохранить свои почетные привилегии и оставить за собой офицерские чины, но еще больше хотели навсегда закрепить феодальные повинности. Придя к власти, аристократы прибегли бы к крайне жесткой реакционной политике. В письмах эпохи конца Старого порядка обнаруживаются многочисленные свидетельства такого состояния умов. Так, в 1767 году г-н де Роган-Шабо писал жителю своего имения в Жарнаке, чей родственник, как он сам утверждал, стал организатором протеста против сеньориальной монополии на хлебопекарную печь: «Ваш тесть родился вассалом моих предков, и даже не вассалом (этот титул полагается только дворянам), а всего лишь ленником и вилланом земли Жарнак. Он не может уклониться без разрешения короля, нашего общего господина, от какого бы то ни было права, установленного несколько веков назад прежними владельцами той земли, которую пахали его предки. Он должен знать, что я мало в чем уступаю, и, будучи столь могущественным, как я есть, я обещаю, что ничего хорошего его не ждет, как и всех, кто к нему присоединится». В 1786 году глава канцелярии герцога де Дё-Пон в Рибовилле заявлял: «Общины – прирожденные враги своих сеньоров в Эльзасе… Их целесообразно кормить, но опасно перекармливать». Не менее непреклонны были новоиспеченные дворяне. Мадам Дюперре де Лиль, жена наместника бальяжа Кана, в письме выборному Камю от 9 июля 1789 года о его роли в Генеральных штатах писала: «Третье сословие – это все, это 23 миллиона против одного. Какое безумие! Включают ли они в это число всех наемных работников, всех рабочих, всех нищих, всех преступников, заключенных в тюрьмы или смирительные дома, всех молодых людей, женщин и детей? Пусть они исключат это множество людей, и мы увидим, во что превратятся эти 23 миллиона… Все правильно, все на своих местах, нет никаких ни возвышений, ни принижений: три силы с равными правами и равной властью. У кого из французов с добрым сердцем не вырвется стон праведного бешенства от желания уничтожить столь почтенные законы?» 3 августа она же добавляла к вышесказанному: «Невежественный и обманутый народ – это не нация: он составляет число, но у него нет ни веса, ни прочности».

Впрочем, представители высшей буржуазии – финансисты, крупные торговцы, «благородно живущие» на свои доходы люди – не проявляли по отношению к примирению враждебного отношения. В Дофине, где многие аристократы выразили готовность принять голосование по числу избирателей и гражданское равенство, буржуазия и знать действовали заодно и сами составляли наказы провинции, игнорируя мнение сельских общин. Если бы такое соглашение стало повсеместным, то дворянство сохранило бы свои почетные привилегии, свое имущество и, фактически, свое доминирующее положение в государстве. Но округов, в которых, как в Бу́ре или Лонгви, оно согласилось составить общий наказ с двумя другими сословиями, было очень мало. В Шатору, например, оно наотрез отказалось это сделать.

Буржуазия (главным образом юристы, привлекавшие на свою сторону торговцев и ремесленников) отвечала ударом на удар, и все королевство охватил крайне ожесточенный сословный конфликт. В конце 1788 года к королю хлынул поток обращений с просьбой предоставить третьему сословию такое же количество депутатских мест, что и двум другим сословиям (это получило название «удвоение депутатов»), а также ввести голосование по числу избирателей. Когда король согласился на удвоение депутатов, борьба продолжилась в провинциальных штатах. 6 января 1789 года дворяне Франш-Конте выступили против решения Людовика XVI, и их стали называть «протестантами». Такое же сопротивление оказали дворяне Нижнего Пуату, собравшиеся 17 февраля по инициативе г-на де Ла Лезардьера в Фонтене-ле-Конте. Еще более острые формы конфликт принимает в Эксе, где Мирабо громко осыпал проклятиями отвергнувшую его аристократию, и особенно в Бретани, где 8 января дворяне отказались от всех реформ провинциальных штатов и принесли клятву «никогда не входить ни в какую государственную администрацию, кроме Генеральных штатов, сформированную и действующую согласно нынешним законам». 27 января на улицах Ренна вспыхнула междоусобица, и молодые буржуа из Нанта и Сен-Мало, заключив соглашение со своими единомышленниками, отправились на помощь соратникам. 17 апреля в Сен-Бриё дворяне дали новую клятву – не принимать никакого участия в деятельности Генеральных штатов.

До этого момента народ – особенно в сельской местности – не реагировал, так как споры между королем, привилегированными сословиями и буржуа не затрагивали его напрямую. Более того, чаще всего слухи об этих разногласиях даже не доходили до него. Однако события приняли другой оборот после решения короля от 29 января 1789 года, в соответствии с которым депутаты третьего сословия должны были избираться в каждом округе делегатами от городских и сельских общин. Понадобилось созывать на избирательные собрания жителей деревни. Избирательное право очень расширилось: правом участия в выборах обладали все французы, достигшие 25-летнего возраста и внесенные в налоговые списки. Между тем от них требовалось не только избирать представителей, но и составлять наказы с изложением своих жалоб: король хотел слышать голос самого народа и точно знать о его страданиях, нуждах и пожеланиях – разумеется, чтобы исправлять все ошибки. Какое удивительное новшество! Король, помазанник Церкви, наместник Бога на земле, был всемогущ. Значит, бедствиям скоро будет положен конец! Но одновременно с проснувшейся надеждой росла и ненависть к дворянам: будучи уверенными в поддержке монарха, крестьяне, которым дали право высказаться, все с бо́льшей горечью изливали жалобы на нынешние притеснения и вспоминали давние обиды.

Доверие к королю и особенно ненависть к сеньорам повсеместно отражаются в наказах. «У нас, хвала Господу, нет дворян в этом приходе», – заявляют в деревне Виллен-ла-Жюэль в Мэне. «У них четыре сеньора, которые только и заняты тем, что пьют из них кровь», – пишут крестьяне Айвана во Франш-Конте. «Знать и господа из числа высшего духовенства обращаются с бретонским народом как с рабами», – отмечают жители Пон-л’Аббе бальяжа Кемпер. Но если ограничиваться только изучением наказов и жалоб, то представление о волнении, вызванном созывом Генеральных штатов, будет очень поверхностным. Чаще всего крестьяне не высказывали в них все, что думали: как они могли не испытывать недоверия, если обычно их собрания возглавляли сеньориальные судьи? Многие из тех, кто имел право присутствовать, не приходили на эти собрания. Еще больше людей – слуги, сыновья, «живущие на отцовском хлебе», нищие батраки – просто не имели такого права. В других документах мы обнаруживаем более подробные сведения о чаяниях народа. Так, Артюр Юнг, поднимаясь 12 июля пешком на склон горы в районе Лез-Илет, встретил бедную женщину, рассказавшую ему о нищете: «Говорят, что знатные люди собираются что-то сделать, чтобы облегчить участь простого народа (однако она не знала, кто и как это сделает). Пусть Бог пошлет нам лучшие времена, ибо нас разоряют налоги и подати!» В окрестностях Парижа распространялся слух, что король разрешил убивать дичь, а в Эльзасе народ говорил, что больше не нужно платить налоги до возвращения депутатов. 20 мая Промежуточная комиссия вынуждена опровергать эту новость. 7 июля мэр Лиона Эмбер-Коломес объяснял только что вспыхнувшее в городе восстание убежденностью народа в том, что «все въездные пошлины должны были быть отменены решением Генеральных штатов… кабатчики воспользовались этим моментом, чтобы внушить народу, что городские ввозные пошлины будут отменены, и в ожидании этой отмены король распорядился освободить от ввозных пошлин на три дня Париж; такие же налоговые послабления должен получить и Лион».

«Самое досадное, – писал в самом начале выборов генеральный наместник округа Сомюр Десме де Дюбюиссон, – это то, что эти созванные собрания в большинстве своем посчитали себя наделенными суверенной властью, и крестьяне покинули их, решив, что они освобождены от десятины, запрета на охоту и отправления сеньориальных повинностей». Такие же тревожные сообщения приходили из Прованса после мартовских беспорядков. Один из членов парламента Экса сообщал: «Низшие слои народа убедились в том, что эпоха Генеральных штатов, созванных с целью обновить королевство, должна быть эпохой полного и абсолютного изменения не только нынешних порядков, но и самих жизненных условий и имущественного положения». А уже 28 марта г-н де Караман уточнял: «Народу внушили, что король хочет добиться полного равенства, что он больше не желает ни сеньоров, ни епископов, ни сословий, ни десятины, ни сеньориальных обременений. Эти сбитые с толку люди считают, что они лишь пользуются своими правами и выполняют волю короля». 4 июля 1789 года, на другом конце королевства, бил тревогу наместник Плоэрмеля: «Брожение достигло такой степени, что угрозы, которые я слышал, вызывают у меня, как и у всех трезвомыслящих людей, опасения бунтов и ужасных последствий в результате сбора десятины… Все крестьяне наших окрестностей и моего округа готовятся к отказу отдавать снопы сборщикам десятины и открыто говорят о том, что в случае любого принудительного изъятия прольется кровь. Они не хотят слышать никаких объяснений под тем нелепым предлогом, что просьба об отмене десятины, включенная в наказы нашего сенешальства, была удовлетворена и соответствующее решение уже вступило в силу». Итак, обращение короля убедило крестьян, что тягостные обременения вскоре исчезнут, и они не видели смысла в том, чтобы продолжать их исполнять. В условиях противостояния привилегированным сословиям классовая солидарность уже формировалась с той же силой, что и после 14 июля. Во время бунта в Шату против сеньора одному слесарю задали вопрос, «принадлежал ли он к третьему сословию», и, когда он ответил отрицательно, желая, по всей видимости, избежать таким образом участия в беспорядках, ему ответили: «Ты говоришь, что не из третьего сословия? Мы тебе это покажем». Кроме того, выборы делегатов от приходов привели к появлению у крестьян своих лидеров, которые, побывав на собраниях округа, установили связи с революционно настроенными буржуа и поддерживали с ними контакт. Гордясь своей значимостью, особенно если они были молоды, они сыграли важную роль в деревенских восстаниях. К тому же, когда голод охватывал сельскую местность, один только факт объединения крестьян на выборных собраниях естественно создавал очаги волнений.

Весной 1789 года волнения, вызванные голодом, усилились восстаниями против сбора налогов и, главным образом, против привилегированных сословий. В этом плане показательны беспорядки в Провансе. Их первоначальной причиной стал голод: уже 14 марта жители Маноска осыпали оскорблениями и забросали камнями епископа Сенеза, обвинив его в поддержке спекулянтов. Но выборные собрания предоставили повод для новых волнений, и 23 марта Марсель и Тулон дали сигнал. В Марселе беспорядки были незначительными, зато в Тулоне вспыхнуло самое настоящее восстание, чему удивляться не приходилось: рабочие арсенала не получали жалованья уже два месяца. Из Тулона мятеж перекинулся на соседние населенные пункты: 24 марта на Сольес, 26 марта на Йер, а в Ла-Сене было разогнано выборное собрание. 25 марта волнения также охватили Экс – прямо у двери ассамблеи, когда первый консул, проявив недальновидность, спровоцировал собравшихся жителей категорическим отказом снизить цену на хлеб. 26 марта и в последующие дни беспорядки переместились с юга и запада в центр провинции – в Пенье, Сен-Максимен и Бриньоль, затем на север – в Баржоль, Салерн и Опс. Беспорядки также не обошли стороной Пертюи за рекой Дюранс. Волна докатилась до Рьеза, где бунтовщики напали на епископа в его дворце, и до Солейаса к востоку от Кастеллана. Буря была сильной, но короткой: в начале апреля прибыли войска, и паника ушла в другие места.

Люди повсюду искали зерно: разграблялись государственные зернохранилища, лавки торговцев, житницы монастырей и частных владельцев. Муниципалитетам пришлось снизить цену на хлеб и мясо, отменить ввозные сборы и крайне непопулярный налог на помол зерна. В ряде мест беспорядки приобрели политическую окраску: 21 марта в Марселе появились листовки, призывающие рабочих, которых не включили в состав выборных собраний, выйти на протест с воззванием: «Справедливость требует, чтобы наше мнение было услышано. Если у вас есть гордость и отвага, покажите их!». В Пенье после закрытия выборного собрания люди потребовали созвать новое, чтобы дать бунтовщикам возможность участвовать в голосовании, «хотя большинство составляли неимущие рабочие мыловаренных фабрик». Народ был недоволен властью: в Баржоле восставшие заставили консулов и судью стать «городскими слугами», заявив, что народ теперь сам решает свою судьбу и вершит правосудие. В Сен-Максимене назначили новых консулов и судебных чиновников, а в Экс-ан-Провансе угрозам подверглись члены местного парламента. Однако главным объектом народного гнева были привилегированные сословия. За исключением эпизода в Салерне, рядовые священники почти не пострадали – больше не повезло епископам и монастырям, и особенно сеньорам: в Баржоле потребовали от урсулинок выкуп, в Тулоне разграбили епископский дворец, епископа Рьеза заставили выдать ценные бумаги, разорили замки в Сольесе и Бессе, в Пертюи разрушили сеньориальные мельницы. Нотариусы и другие доверенные лица сеньоров повсюду вынуждены были отдавать архивы, возвращать незаконные штрафы, отказываться от всех прав своих господ. Многие дворяне бежали или стали жертвами насилия. 26 марта в Опсе был убит якобы пытавшийся оказать сопротивление г-н де Монферра. Когда буря улеглась, ввозные сборы и налог на помол зерна восстановили, но десятина и феодальные права окончательно ушли в прошлое. Уже 27 марта Караман сообщал: «Они отказываются платить десятину и сеньориальные повинности». 16 августа каноники аббатства Сен-Виктор в Марселе подтвердили, что крестьяне упорствовали в своей решимости: «С конца марта, когда произошло восстание, десятина и другие сеньориальные повинности считаются всего лишь добровольными обязательствами, от которых можно уклониться… Большинство пастухов отказались отдавать десятину с ягнят, и почти все крестьяне игнорируют обязанность использовать печь сеньоров, выпекая хлеб у себя дома». Наконец, восстание также приобрело собственно аграрную форму: люди снова стали свободно пасти скот, стада заполонили земли не только сеньоров, но и других собственников из числа буржуа и зажиточных крестьян. Восставшие хотели, чтобы их кормили, и часто требовали деньги, как, например, в Ла-Сене 27 марта: оставшись без работы, они заявили, что не могут прилагать столько усилий даром.

Невозможно ошибиться в характере этих беспорядков. Тэн называет их участников разбойниками. Такое слово вполне допустимо, но в том значении, которое тогда ему придавали: это были сбившиеся в толпы нарушители порядка, и не в том смысле, в каком его использует Тэн. Это не грабители с большой дороги и не беглые каторжники, а весь мелкий люд из городов и деревень, который, подгоняемый голодом и считавший, что действует в согласии с королем, обрушивается на Старый порядок.

Уже давно брожение шло своим ходом и в Дофине: еще 13 февраля председатель де Во сообщал Неккеру, что в различных кантонах отказываются платить феодальную ренту. Вероятно, дошедшие из Прованса слухи нашли там отклик, что и стало одной из причин восстания, вспыхнувшего 18 апреля к востоку от Гапа, в трех деревнях долины Аванс. Жители Авансона не стали скрывать от своего сеньора, г-на д’Эспро, советника в парламенте Экс-ан-Прованса, что рассчитывают на то, что Генеральные штаты освободят их всех от податей в его пользу. В ответ он предложил разрешить выкуп этих повинностей, но не добился успеха. Из предосторожности он заранее отправил свои документы в Гренобль. Он поступил дальновидно, так как его вассалы, подстрекаемые голодом, в апреле решили завладеть зерном, собранным в качестве оброка за 1788 год. Вскоре этот эпизод перерос в крестьянский бунт, подобные которому неоднократно происходили вплоть до 1792 года. Восстание началось в воскресенье – на протяжении всего периода беспорядков это был особенно опасный день, как и местные праздники или ярмарки. Крестьяне собирались послушать мессу, а затем, за отсутствием других дел, шли в трактиры, где велись разговоры, усиливавшие недовольство. В понедельник, 20 апреля, жители Авансона, вооружившись и собравшись в отряд, отправились в Сент-Этьен, привлекли на свою сторону его жителей, после чего вместе направились к замку Вальсер. Застать там д’Эспро им не удалось. Его замок был захвачен и обыскан, но, по его же собственному признанию, все обошлось без ущерба и у него ничего не украли. Испуганные слуги предложили бунтовщикам выпить. Однако им также пришлось пообещать, что к 26 апреля они привезут документ, в котором их господин откажется от всех своих прав. Бунтовщики заявили, что в противном случае они вернутся в замок снова. Вскоре прибыли жандармы, но это не очень впечатлило бунтовщиков: они выгнали арендаторов сеньора и пригрозили выпустить на его поля скот, чтобы вытоптать всходы. Тогда были вызваны конные отряды. Население разбежалось по лесам. Когда вмешался превотальный суд, бунтовщикам пришлось раскаяться и пообещать возместить убытки. Однако д’Эспро признал, что больше не может собирать оброк: ни один пристав не отважился бы прийти к крестьянам без вооруженной охраны. Не прибегая к насилию, жители деревень Ле-Пассаж (13 апреля) и Паладрю (13 мая), расположенных намного севернее, приняли решение больше ничего не платить своим сеньорам, если те не предоставят документ о праве владения землей с рентным обременением. Эти решения были напечатаны и распространены. 28 июня аналогичные требования выдвинули жители баронского поместья в Тодюре. По словам председателя в Орнасье, последовала цепная реакция: «Каждый день множатся разговоры о разрушительных планах против дворянства, о намерениях поджечь замки, чтобы уничтожить все документы… даже в тех кантонах, где недовольство имело менее выраженные формы, общины ежедневно принимают решения об отказе от выплаты рент и других феодальных повинностей, желая выкупить их по умеренной цене, чтобы уменьшить сумму за переход права собственности. Нет такой враждебной идеи, которую не породил бы дух равенства и независимости, ставший приметой нашего времени». Нам известно, что в начале июня в Кремьё уже ходили слухи о намерениях «сжигать и грабить замки».

Вскоре вспыхнул третий очаг восстаний на другом конце королевства – в Эно, Камбрези и Пикардии. В деревнях выборные собрания проходили очень бурно: в Сент-Амане 30 апреля, в день проведения общего собрания превотального суда, крестьяне сбежались со всех сторон, чтобы осадить аббатство. В Камбре 6 и 7 мая бунт принял особо ожесточенные формы из-за дороговизны хлеба, а в последующие дни беспорядки охватили и окрестности. Как и в Провансе, зерно стали искать на фермах, в аббатствах Воселя, Валенкура, Оннекура, Мон-Сен-Мартена и Уази-ле-Верже. На г-на де Беселера, сеньора из Валенкура, наложили контрибуцию. Затем бунты разразились в Тьераше, Ле-Катле, Боэне, Ле-Нувьоне и в Розуа, а также в Вермандуа до окрестностей Сен-Кантена: ватаги по 200–500 крестьян заставляли всех, у кого были запасы зерна, отдавать его им по заниженной цене, которую они сами же и устанавливали. По свидетельствам очевидцев, такие же изъятия происходили недалеко от Ла-Фера, а в июне стало известно о заговоре с целью захвата картезианского монастыря в Нуайоне. Там тоже к буржуазии и зажиточным крестьянам относились так же, как к привилегированным сословиям, сеньориальные права которых оспаривались: жители десятка деревень в округе Уази-ле-Верже истребили дичь и заявили, что больше ничего не будут платить. Когда во Фландрии, как обычно в начале июля, стали отдавать в откуп права на сбор десятины, беспорядки охватили окрестности Лилля: нападениям подверглись каноники аббатства Сен-Пьер, в результате чего им пришлось пообещать передать беднякам часть собранных средств.

В четвертую зону непрекращающихся беспорядков очень быстро превратились окрестности Парижа и Версаля. Эти беспорядки начались из-за убытков от дичи, ставших особенно невыносимыми в силу регламента королевских охотничьих угодий и больших площадей лесов. Наместник Ангена признавал, что именно голод вселил «некое отчаяние в души крестьян», что и привело к восстаниям. Они начались еще в 1788 году, от Понтуаза до Л’Иль-Адама в охотничьих угодьях принца де Конти, а в первые месяцы 1789 года там охотились уже целыми отрядами. В марте жители Пьерле, Эрбле и Конфлана напали на земли австрийского посла графа де Мерси-Аржанто, а в Женвилье – на владения герцога Орлеанского. 28 марта застрелили двух егерей принца Конде, в мае подобные нападения произошли в окрестностях Фонтенбло, а в июне – в королевских охотничьих угодьях в Сен-Клу. Более того, как и везде, были вырублены леса. Безенваль 11 июня сообщал об огромном ущербе, который нанесли аббатству Сен-Дени в районе Вожура и Вильпента: «Многие из самых богатых местных фермеров обзавелись экипажами с четверкой лошадей, купленных за бесценок у жителей». В этом регионе было отмечено не так уж и много нападений в полном смысле этого слова – главным происшествием стал инцидент в Шату: там 11 мая жители силой снова открыли общественную дорогу, проходившую через парк замка и перекрытую его владельцем.

В других провинциях связь между волнениями, вызванными голодом, и протестами против местных сеньоров была менее очевидной, но протесты вспыхивали почти везде. Еще 5 января 1789 года в Feuille hebdomadaire de Franche-Comté[23] отмечалось, что «из городов беспорядки переместились в деревни»; «несколько кантонов решили отказаться от всех налогов и сборов до тех пор, пока ситуация окончательно не прояснится. Все идет к народному бунту». «Враждебное отношение крестьян к своим господам повсюду достигло крайней степени, – писал 7 июня сеньор из Таюра (Шампань), – …чтобы охотиться и истреблять дичь на землях герцога де Майи, в этой провинции взбунтовались многие местные крестьяне». «Во многих окрестных деревнях, – отметиил Эмбер-Коломес 7 июля, – люди отказываются платить десятину, и в полях не спокойнее, чем в городе». В начале июня епископ Юзеса обратился к королю с просьбой приказать крестьянам платить десятину как раньше. С конца мая в Лангедоке маркиз де Порталис жаловался на скопления народа в Курнон-Террале, а сеньор Баньоля пытался успокоить своих вассалов, разрешив им выкупить феодальные права. Говоря о Бретани, мы уже упоминали опасения наместника Плоэрмеля, а в июле наступила очередь волноваться интенданта Ренна: парламент сообщал о том, что народ собирается толпами все чаще – особенно в епархии Нанта. В Мэне жители Монфора заявили в мае об отказе выплачивать оброк: «Они бездумно платят его слишком долго, и им это надоело». В этом же месяце маркиз д’Агизи жаловался на многочисленные правонарушения в Пуату. Наконец, росла контрабанда, все больше замедлялся сбор прямых налогов, а хлебные бунты все чаще сопровождались нападениями на налоговые учреждения: 3 и 4 мая они подверглись разгрому в Лиму (Лангедок). В начале июня община Бьенне в юрисдикции Ривьер-Вердена приняла решение приостановить выплаты налогов и поставила об этом в известность сборщика, пригрозив убить его в случае, если тот будет настаивать на своем.

Итак, крупным крестьянским бунтам июля предшествовали волнения, произошедшие еще в начале весны: они были подготовлены длительным брожением, которое повсюду сеяло тревогу. Такая обстановка стала новой причиной для «ужаса», дополнившей множество других причин и, главное, прекрасно подготовившей умы к восприятию представления о «заговоре аристократов», организованном с целью снова закабалить крестьян, что превратило Великий страх в общенациональный феномен.